- -
- 100%
- +
Авторы: Дмитриева Майя, Хоботкова Дарья, Лисс Мария, Штрак Зульфия, Элеотт Ната, Ака Ирина, Галиакберова Айгуль, Шлапак Ирина, Богуцкая Лилия, Дмитриева Маргарита, Парамонова Татьяна, Голованова Анна, Хо Светлана, Казанкова Екатерина, Ро Дина, Мещерякова Татьяна
Редактор Светлана Дмитриева
Редактор Татьяна Парамонова
Редактор Светлана Громович
Редактор Алена Стимитс
Редактор Ксения Орлова
Редактор Яна Рой
Редактор Майя Дмитриева
Дизайнер обложки Ольга Парамонова
Корректор Светлана Громович
© Майя Дмитриева, 2026
© Дарья Хоботкова, 2026
© Мария Лисс, 2026
© Зульфия Штрак, 2026
© Ната Элеотт, 2026
© Ирина Ака, 2026
© Айгуль Галиакберова, 2026
© Ирина Шлапак, 2026
© Лилия Богуцкая, 2026
© Маргарита Дмитриева, 2026
© Татьяна Парамонова, 2026
© Анна Голованова, 2026
© Светлана Хо, 2026
© Екатерина Казанкова, 2026
© Дина Ро, 2026
© Татьяна Мещерякова, 2026
© Ольга Парамонова, дизайн обложки, 2026
ISBN 978-5-0070-9165-7
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Татьяна Мещерякова. ПИСЬМА ИЗ ПРАГИ
Привет. Меня зовут Марина, мне тридцать один год. Я еду в город, мысли о котором не покидают меня последние десять лет. Точнее — девять лет, восемь месяцев и двадцать четыре дня.
Я помню день и даже час, когда мне подарили этот город. Мой двадцать первый день рождения! Тогда было много цветов, подарков: золотые серьги, французские духи, путевка в Сочи… Все смешалось в одно общее, приятное, хоть и давно забытое ощущение.
Но был еще один подарок. Нет, не подарок даже, а целая Вселенная, и ее мне подарила бабушка. Дождавшись окончания череды шумных тостов и поздравлений, она взяла мои ладони в свои теплые руки и вложила в них простой крафтовый пакет. В нем я обнаружила несколько пожелтевших писем и открытку с изображением величественного моста на фоне красных черепичных крыш.
У той Вселенной было имя — и было это имя Прага.
И вот теперь я еду на встречу с городом. Поезд, который мчится сквозь страны, ночи и границы, имеет почти мистический номер — 021Я. Когда я отошла от кассы на Белорусском вокзале и взглянула на билет, чтобы проверить данные, меня будто пронзило: двадцать один — возраст, в который бабушка открыла мне тайну, и буква «Я»…
Я девушка «слегка за тридцать» — возраст, когда у других уже все как по ранжиру: ипотека, детские утренники, семейные фотографии у моря в июле. У меня — два красных диплома, аккуратно сложенных в коробку из-под обуви, пара возлюбленных, что растворились в воздухе, и работа, на которую каждое утро идешь как на каторгу.
Все чаще по вечерам в пустой комнате с молчащим телефоном ловлю себя на странной мысли, что живу я не своей жизнью. И на фоне глухой, почти физической пустоты — навязчивая, ритмичная, как движение ходиков, мысль: «Ты не там. Ты не там. Ты не там».
Ох, бабуля, «чародэйница» моя… Мне кажется, что ты знала и понимала гораздо больше, чем говорила вслух.
Последние два часа пути я не отрываю взгляда от наручных часов — считаю каждую минуту до того, как поезд остановится и я окажусь на перроне Praha hlavní nádraží1.
Наконец поезд резко дернулся и замер. Я вздохнула, словно собиралась погрузиться на глубину, и вышла. Город меня не обманул: оказалось, он пахнет так, как мне мечталось, — камнем, дождем и немного медью… Подняв взгляд, я увидела башню вокзала, украшенную барельефами.
Двадцать женских лиц, с которыми я давно была знакома — изучала их по путеводителям и книгам. Сейчас они выстроились в ряд, словно затихший на минуту хор, чтобы встретить меня. Одни казались добрыми и мягкими, другие — напряженными и сдержанными. Я стояла, всматриваясь в них, и думала: сколько голосов заключено в этих застывших чертах — чешских, немецких, венгерских, русских, польских. Голоса женских судеб. Вот уж воистину: Praga mater urbium — «Прага — мать городов».
Письмо Анны
Милая матушка, здравствуйте!
Живу я теперь на улице, что ведет к замку. Хозяева — люди строгие, но дети тянутся ко мне, зовут ruska teta. По вечерам хожу к мосту, мне нравится прикасаться к нагретым за день камням. Сердце тоскует по дому, по Вам и по моим милым сестрам. Я открываю для себя столько нового: наблюдаю за модами, за тем, как носят шляпы и платья в этом городе, и, кажется, я даже полюбила кофе. Чай здесь пьют только в русских семьях. Удивительно, как…
Я остановилась, прислонившись к холодному железу ограждения. Шум города оглушил меня, все вокруг казалось одновременно чужим и знакомым. Опустив руку в сумочку, я ощутила конверт с письмами и уверенно пошла вперед.
Перед глазами распахнулась Вацлавская площадь, длинная, как коридор в доме великанов. Люди шли сплошным потоком, разговаривали, смеялись, кто-то спешил, кто-то, как я, тянул за собой чемоданы на колесиках.
«Ох, Марина… Марина, — привычно строго отчитала я себя. — Могла бы оставить чемодан в камере хранения».
Но сердце звало меня вперед. Вспышки витринных огней, реклама, запахи парфюма из магазинов — все это напоминало десятки других европейских городов. Но стоило дойти до улицы Můstek, как город изменил свой характер. Казалось, я переступила какой-то невидимый рубеж: современность растворилась, и воздух стал иным — плотнее и гуще.
Здесь улицы прижимались друг к другу, как страницы старой книги. «Вот она, машина времени, — подумала я, — без рычагов, колес и сложных механизмов».
В это мгновение город будто подхватил меня и увлек вглубь улочки Melantrichova, которая все сужалась и сужалась, подобно трубе времени, чтобы провести под аркой и раскрыть передо мной залитую солнцем Староместскую площадь, словно сцену в театре. «Смотри! Запоминай! Это вовсе не сон — вот башни Тынского храма, вот там, правее, памятник Яну Гусу…»
Но, следуя за потоком туристов, я свернула налево и пошла по Карловой улице. До всемирно известного моста, изображенного на той открытке, я так и не дошла. Мой взгляд зацепился за старые ворота в стене и выбитый над ними герб. Прохожий, перед носом которого я резко остановилась, обходя мой громоздкий чемодан, небрежно бросил: «Klementinum2». Вероятно, мое любопытство и недоумение не ускользнуло от меткого глаза пражанина.
2011 год
— Ты ведь думаешь, — сказала бабушка Лида, осторожно поправляя на коленях шерстяной плед, — что мы родом отсюда, из Подмосковья? Нет. У каждой семьи, милая, если покопаться, могут обнаружиться разные корни, иногда потаенные. Мои — пражские.
Она замолчала, будто сама испугалась сказанного, и только спустя минуту продолжила:
— Моя мать, твоя прабабушка Анна, была девушкой неглупой и смелой. Вышла она из семьи небогатой, но грамотной. Когда ей было десять, отца, обходчика на железной дороге, случайно сбил поезд. В утешение сиротскому положению Анне даровали место воспитанницы в Смольном институте.
Закончила она его с отличием и по доброму совету учительницы немецкого аккурат перед началом войны — той, первой, — поехала в Прагу гувернанткой. Молодая, зеленая — ей хотелось все: видеть, слышать, узнавать. А Прага тогда была словно ярмарка миров: немецкая речь соседствовала с чешской, встречались венгерские студенты, итальянские мастера, русская интеллигенция…
Я завороженно смотрела на бабушку, боясь перебить ее рассказ: голос вдруг обрел непривычную интонацию — такую, с какой, вероятно, общались герои из книг русских классиков.
— Там, в двадцать первом, Анна встретила моего отца — Петра, сына белых эмигрантов, бежавших из России после революции. Он учился в Карловом университете по программе Масарика. Молодой, гордый. Говорила: «Увидела его глаза и утонула…» Он читал ей вслух стихи, учил произносить слова на чешском… Я мало знаю — мать никогда не рассказывала мне всего, так, иногда по случаю вырвется неосторожное слово… Вот только письма эти остались. Точнее, обрывки, которые я и не чаяла сохранить.
***
Я провела пальцем по корешкам книг — тусклые, выцветшие, с желтыми и красными ярлычками. Библиотека пахла старой бумагой и чем-то чуть сладковатым — будто сушеными яблоками.
— Вам что-то конкретное? — спросила из-за стойки строгая на вид женщина, ее круглые очки поблескивали в свете лампы.
Я замялась. Как объяснить, что я ищу? Если я сама этого не знаю… да еще и на английском.
— У меня… фамилия, — сказала я. — Может быть, можно поискать запись… Женщина переехала сюда почти сто лет назад.
Библиотекарша вскинула брови. Но вместо того чтобы отмахнуться, протянула мне бумажку:
— Пишите.
Прочитав, помолчала, щелкнула шариковой ручкой и сказала:
— Знаете, женщины умеют путать следы. Но если искать, то можно найти. Это близкий вам человек?
— Да. — И я впервые за долгое время улыбнулась.
— Попробуйте посмотреть в городских адресных книгах, там записывали даже вдов и прачек. А еще лучше — езжайте в Chodov3, спросите там метрики Успенского храма.
Помолчав, она добавила:
— И на кладбище Olšany4. Там захоронено много наших…
Она произнесла последнее слово с чуть слышным нажимом, словно проверяя мою реакцию.
«Наших?» — переспросил мой взгляд.
Библиотекарша прищурилась:
— Ну да. Русских.
И от этого простого, будничного «наших» у меня перехватило горло: чужая страна вдруг перестала быть совсем чужой.
2011 год
Бабушка Лида долго молчала, потом, отдохнув, продолжила:
— А я… я родилась в Праге. В двадцать втором году. Но ты же понимаешь, что в Союзе с таким прошлым нельзя было светиться. Поэтому я всегда говорила, что мы из подмосковной деревни. А твой дедушка выправил мои документы — в послевоенной суматохе это было возможно.
— А мама, где родилась мама? — не выдержала я.
Я заметила, как бабушкины пальцы, когда-то тонкие и изящные, дрожали. Но она продолжала, будто боялась не успеть выговорить все, что скрывала десятилетиями:
— Мама твоя родилась уже здесь. К сорок пятому мне было двадцать три. Когда советские войска вошли в Прагу, переводчиков требовалось столько, что хватай хоть любого, кто знал бы с десяток-другой чешских или немецких фраз. Штатные уже сипели, задыхались от нагрузки. Так я и оказалась среди них.
— А Miky… то есть Николая я встретила чуть раньше… Мы с подругой, точнее она была больше známá5, чем přítelkyně6, — почему-то поправилась бабушка, — как сумасшедшие бегали в толпе, вместе со всеми ликовали и радовались освобождению.
— «Наздар!», «Ура!», «Браво!» — Она вдруг расцвела такой задорной девичьей улыбкой, что я не удержалась и улыбнулась в ответ. — Все кричали, обнимались, плакали! Это было море людей, живое и горячее. Меня прижало к стене дома. Вдруг кто-то прямо над моей головой закричал: молодые чешские парни с восторгом стали сбивать немецкие вывески. Помню эти готические буквы, черные и острые, словно клюв хищной птицы, и как они угрожающе качнулись. Я даже не успела вскрикнуть — в тот же миг чья-то рука рванула меня в сторону.
«Осторожнее, Fräulein!»
Мужчина в шинели улыбался — уставший, небритый, он выпустил мою руку из своей…
«Не фройляйн, русская», — поправила я его.
«Тем более нельзя, чтобы на вас вывески падали», — ответил он и, повернувшись, ушел сквозь толпу дальше.
Николай… он стал мне очень близким. Ведь к этому времени я осталась совсем одна. Родители…
Она отвернулась к окну, и мне показалось, что ее глаза видят не осенний сад, а огни, отражающиеся во Влтаве.
— Я вернулась с ним в Союз, — тихо сказала она, — потому что любила. И потому что у меня не осталось, за что держаться там.
Письмо Анны
Матушка, здравствуйте!
Сегодня хозяйка меня хвалила: я научила малого Петрика русской считалке. Он теперь всем повторяет: «эне, бене, раба — квинтер, финтер, жаба!» Смеху полон дом! А мне радостно, что среди чужих стен звучит мой язык. Думаю: может, останусь тут доль…
Я брела по Вышеграду. Только в Праге я поняла истинный смысл слова «фланировать» — просто идти без цели, без выстроенного маршрута из точки «А» в точку «В». Вчера я вышла из библиотеки с листочком, где четким почерком было написано название архива, адрес, расписание приема.
Казалось бы, вот оно — достаточно сесть в трамвай, и все станет ясно. Но внутри поднялась волна, в ней бурно переплелись и радость, и страх. Что я найду там? А если ничего? А если слишком много?
Уже утром, сидя в ближайшей к гостинице кофейне, я в сотый раз всматривалась в карту города, словно надеялась, что путь сам сложится без моего участия. И вдруг — звон. Настоящие, живые, переливчатые волны меди. Я замерла:
— Колокола?
«Да ну… не может быть. В католическом храме? — привычно возразила я себе, — это же только у нас, у православных…» И в ту же секунду поймала себя на глупой самоуверенности — захотелось тихонько постучать себя по лбу: вот так, Марина, вот тебе и твое «я все знаю».
И от этого неловкого открытия стало вдруг радостно. Оказывается, город умеет не только ошеломлять красотой, но и мягко наставлять: смотри внимательней, учись, не строй заранее примитивных схем.
Выскочив из кафе, я уже знала, куда пойду, и пока это был не архив, а базилика Петра и Павла.
Хотелось бродить и бродить, выхватывать глазами все подряд — серые башни, сквозные арки, облупившуюся каменную кладку, за которую почему-то сразу хотелось ухватиться, как за старую шершавую спинку стула в бабушкиной кухне. И вдруг — голос экскурсовода. Тот самый, с узнаваемым чешским акцентом, когда слова будто не катятся по прямой, а все время норовят перескочить через холмик:
— Когда умер мудрый Крок, власть перешла к его дочерям…
«Мудрее отца своего, красивее матери», — говорили чехи о самой младшей из них — Либуше. Это она напророчила Прагу: «Вижу великий город, слава которого достигнет звезд небесных». Полагаясь на свой женский взгляд, она выбрала мужа — простого пахаря Пржемысла. Отсюда и пошел главный королевский род Чехии — Пржемысловичи. Я остановилась как вкопанная: «Выбрала сама. Женщина. В тот век. И город пошел от ее слова…»
Прага будто толкнула меня локтем в бок: «Ну что, слышишь? Можно выбирать, а не просто дрейфовать, цепляясь за чужие решения».
Я вошла в храм. Табличка при входе поведала о том, как в 2003 году Папа Римский Иоанн Павел II присвоил здешнему собору статус малой базилики, и тогда на колокольне к четырем большим добавили еще семнадцать маленьких колоколов. Двадцать один колокол, и каждый со своим голосом.
Двадцать один… Цифра отозвалась внутри так ясно, что я едва не присела на лавку. В двадцать один год бабушка Лида впервые протянула мне старые конверты с письмами и сказала: «Это твое».
Что именно передавалось мне вместе с этими письмами? Тайна, судьба или поручение?
Уходя, я оглянулась на башни — подвешенные в воздухе легкие кружева — и подумала: «Аня — молодая русская девчонка, решившая однажды сорваться в чужую страну и вместо тоски и страха найти там любовь. Вот откуда эта сила?»
Может, она именно в этом — в умении выбирать? Либуше выбрала судьбу города. Анна выбрала уехать в неизвестность и полюбить того, кого полюбила. И только я все тяну, все боюсь чего-то…
Через сорок минут я уже стояла у дверей Национального архива.
***
Даже сквозь белые хлопковые перчатки, которые мне выдали вместе с несколькими церковными книгами в переплетах из потемневшей кожи, я чувствовала буквы. Они слагались в ряды чужих имен и в написанные старославянским языком судьбы людей, в силу разных обстоятельств оказавшихся на чужбине.
Я вела пальцем по строчкам до того мига, пока сердце, словно забыв свой ритм, не сделало неестественно длинную паузу. Чтобы потом ударить с двойной силой.
Я сидела неподвижно, боясь пошевелиться, опасаясь, что одно неверное движение — и строки исчезнут. Все вокруг растворилось: стены, лампы, люди. Осталась только я и она — эта запись, тонкая ниточка, связавшая меня с теми, кто жил задолго до моего рождения.
Это они. Это моя семья.
Письмо Анны
Дорогая моя Маруся! Передаю это письмо с оказией…
Не знаю, дойдут ли эти строки до тебя и когда ты их получишь, но сердце мое не позволяет молчать.
Ты знаешь, как тяжело нам всем пришлось после войны. Теперь в Праге много наших, каждый со своей бедой и тоской. Недавно я познакомилась с Петром. Он сын белых эмигрантов, отец его погиб в Крыму, мать пока в Стамбуле, но надеется воссоединиться с сыном.
Мы встретились случайно — на собрании в приходском доме. И знаешь, Маруся, я давно не чувствовала такого тепла, как в его присутствии. Он прост, внимателен, и у него в глазах есть нечто такое…
Я не знаю, что будет дальше. Все зыбко. У многих здесь нет ни крыши над головой, ни работы… Петр говорит, что мы должны строить будущее, не надеясь на возвращение. Но я не могу так легко отрешиться от дома, ведь там вы.
Пиши мне, прошу тебя, как живете. Здесь рассказывают совершеннейшие ужасы о гражданской войне. Я даже боюсь спрашивать тебя прямо: жива ли матушка и другие наши близкие? Как ты сама держишься, детка? Порой мне кажется, что я разговариваю с вами во сне, а потом просыпаюсь от голода в своей холодной комнате — и снова слезы на глазах.
Маруся, если можешь, ответь. Хоть одно слово: «Живы». Пусть это будет моя отрада.
Крепко обнимаю. Храни тебя Бог.
Твоя Анна.
21.10.1921 г.
***
Как только я устроилась в кресле самолета, накопленная усталость взяла свое. Прага осталась позади — со своими булыжными мостовыми, маленькими дворами и средневековой архитектурой, говорящей голосом Анны. Ответы были частичны, как будто я сложила лишь половину пазла. Но самой дороги к этому оказалось достаточно…
Или все-таки недостаточно? Иначе зачем бы я за несколько часов до вылета вдруг начала собираться — лишь бы успеть в то место, о котором упомянула женщина в библиотеке?
А город по-прежнему шумел… Так же, как в день моего приезда, скрипели трамваи, в витринах отражалось солнце, многоголосый поток туристов лился по набережным — пестрый, беззаботный, живой.
Все переменилось за воротами кладбища. Тишина обескураживала, обволакивала запахом сырой земли и прелой листвы.
Я пошла наугад меж крестов. Они были разными: деревянные, покосившиеся от времени, железные, каменные с облупившейся краской. Некоторые с почти исчезнувшими надписями, на некоторых виднелись таблички:
«Поручик Алексей Тихонов, 1889—1920. Погиб в изгнании»;
«Софья Дмитриевна Верещагина, урожденная Рябова, 1895—1931». Рядом кто-то очень давно поставил горшок с васильками. Тканевые лепестки потеряли цвет, а глиняный сосуд покрылся мхом.
Я шла медленно, без цели, не надеясь ничего найти. Но все же я была здесь — возможно, потому, что библиотекарь сказала: «Съездите, это важно». А я ведь всегда делала то, что важно.
На одной из аллей я увидела березу, большую и настоящую, а рядом с ней — каменную плиту с надписью: «Аркадий Аверченко, 1881—1925». Я остановилась: столько остроты, смеха, блеска — и вот, всего несколько строк на холодном камне.
Чуть дальше — простой крест с табличкой: «Елена Набокова, 1876—1939».
Между ними тянулся целый город имен, полузабытых, когда-то живших лишь надеждой и ожиданиями…
Вдруг я вспомнила фразу из письма Анны: «Петр говорит, что мы должны строить будущее».
А ведь именно этим я жила — все время чего-то ждала: подходящего момента, ясного знака, нужного человека, точного объяснения. А может, никакого «потом» и нет? Есть только здесь. И только сейчас.
***
Кажется, на минуту я провалилась в сон. Очнулась от вежливого: «Вам кофе?» Стюардессы разносили напитки. Пришло осознание, что лечу домой!
Только сейчас я оглянулась на пассажиров. В соседнем кресле сидел мужчина. Он улыбнулся понимающе — так улыбаются тому, кто задремал незаметно для себя.
Я почувствовала, что краснею, как школьница.
«Марина! Надеюсь, ты не захрапела?!» — сказала я себе.
Да, кофе мне сейчас не помешает… Глотнула и тут же поморщилась от безвкусной жидкости, которой присвоили это благородное имя.
— Это совсем не тот кофе, который готовят на углу Староместской площади, не так ли? — полушепотом спросил мужчина.
— Да…
— Дайте попробую угадать… — он наклонился чуть ближе: — Вы любите… pour-over7?
— Если вы имеете в виду «Старбакс», то там такой не подают.
— Ни в коем случае — это не массовый продукт. Кофе, о котором говорю я, мог создать только энтузиаст-одиночка.
— Как Малгожата Эбель8?
И мы рассмеялись. На секунду я представила, как выглядит этот разговор со стороны. Как будто два человека беседуют о какой-то общей тайне на только им понятном языке.
Самолет выруливал на взлетную полосу. Я невольно прижала ладони к подлокотникам — каждый раз в такой момент я казалась сама себе очень уязвимой. Металл дрожал, двигатели набирали обороты, и вдруг — отрыв, провал и легкий толчок в солнечном сплетении.
«Прощай, Прага! Я к тебе обязательно вернусь!» А пока впереди была новая дорога.
И кто знает, может, она начиналась здесь и сейчас — в этом самолете.
Ваша Марина.
2021 год.
Майя Дмитриева. НАБЛЮДАТЕЛЬ
В Прагу я приехал за Чапеком. Не за книгами — за духом места, где впервые прозвучал термин «робот», придуманный чешским писателем. Моя диссертация близилась к завершению, но последняя глава, посвященная границе между человеком и искусственным существом, никак не складывалась.
Чапек всю жизнь писал одно и то же: человек создает Другого, чтобы тот служил, но Другой рано или поздно обнаруживает свою волю и становится для человека угрозой. Сейчас, когда идея опереться на искусственный разум захватила мир, кажется логичным обратиться к наследию того, кто придумал «роботов».
Я поселился на Малой Стране, побродил денек по местам, связанным с именем писателя и его не менее талантливого брата-художника, а потом отправился в знаменитый пражский зоопарк. Там изобретательные чехи, желая отдать должное своему знаменитому соотечественнику, обустроили удивительный павильон с исполинскими амфибиями, воссоздав естественную среду обитания этих земноводных — пять водоемов, имитирующих горный ручей. Конечно, прямой отсылки к «Войне с саламандрами» нет, но, глядя на таких удивительных тварей, невозможно не думать о Чапеке.
Каждое утро я ехал в саламандриум, чтобы побыть в его атмосфере. Мягкое приглушенное освещение, легкая прохлада и тишина, нарушаемая лишь редкими звуками — плеском воды или движением обитателей, — располагали к сосредоточенной работе.
Моим компаньоном стал Карло, гордость зоопарка, самая большая в мире саламандра. Темно-бурый трехметровый батон с плоской головой и жутковатыми немигающими глазами-бусинами. Он часами лежал в стеклянном бассейне и иногда чуть шевелил короткими лапами с растопыренными толстыми пальчиками. «Как детские ручки в перчатках», — с содроганием подумал я, когда увидел это создание в первый раз.
Я садился на скамейку напротив, погружался в свои заметки и совсем не замечал постоянно движущегося между нами потока посетителей, которые стали частью обстановки, словно течение еще одной реки.
После полудня появлялся пожилой смотритель в синем халате, с ведром и тряпкой. Он неторопливо протирал стекло и подметал дорожки, оставаясь таким же неприметным, как и его подопечный.