Дочь капитана Летфорда, или Приключения Джейн в стране Россия
- -
- 100%
- +
Ленивый Джек, которому было обещано купание в стае акул, оказался помощником садовника. Пугал его родной отец, садовник при усадьбе. В тот вечер они были позваны управляющим помочь убрать дом перед приездом новых владельцев.
Несколько дней спустя Джейн, повстречав пожилого садовника в оранжерее (а там, действительно, росли и ананасы, и мандарины, и орхидеи!), сказала ему.
– Мистер Томпсон, извините, но у вас не совсем верные сведения о дисциплинарных взысканиях Королевского флота. Я выяснила у отца: в дисциплинарном Уставе об акулах не сказано ничего.
Садовник, подрезавший папирус, не растерялся и даже не стал ничего выяснять.
– Не говорите, пожалуйста, об этом моему Джеки, мисс Джейн. Меня оболтус особенно и не боится, пусть хотя бы боится сэра Фрэнсиса. Если его не шевелить, так ещё заснёт с лопатой в руках.
– Хорошо, мистер Томпсон. Я непременно скажу ему, что любители заснуть на палубе просыпаются в волнах, – ответила Джейн. Сама же подумала, что Джек, если забыть о его лени, неплохой малый.
Очень скоро у неё появилась возможность в этом убедиться. Пока Лайонел корпел за очередной газетой, Джейн забрела в розовый сад – в Освалдби-Холле был специальный сад, где не росло ничего, кроме роз, зато несчётных сортов и всех цветов радуги, которые Джек как раз удобрял золой. С роз разговор перешёл на местный климат, а кончилось тем, что Джек – явно предпочитавший беседу своим прямым обязанностям – рассказал Джейн о призраке Лунной Леди. История была старинная и, конечно же, очень грустная. Кто-то из стародавних обитателей Освалдби-Холла несвоевременно вернулся домой и застал в парке жену с незнакомцем. Незнакомец вскочил на коня и был таков, а вот леди пришлось задержаться для неприятного разговора.
«Что ты делала здесь»? – спросил муж.
«Любовалась луной», – ответила супруга.
«Ты сможешь любоваться луной и дальше. А рассвет увидишь не раньше, чем назовёшь имя своего спутника, чтобы я мог послать ему вызов».
Муж слыл лучшим фехтовальщиком графства и непременно заколол бы наглеца.
«Ты никогда не узнаешь его имя», – ответила леди.
«Тогда ты никогда не увидишь рассвет», – ответил муж.
И запер жену в подвале. А на другой день поселил её в комнате, чьи окна были заколочены ставнями, а двери заперты на крепкий замок.
Не раз, когда спускалась темнота, муж брал леди за руку, гулял с ней по парку и просил её, иногда с угрозами, а иногда и с мольбою, назвать имя кавалера. Но оба оказались упрямцами. Поэтому обидчик так и не отведал шпаги, а леди так и не увидела солнца до своего последнего вздоха. Теперь её призрак каждую лунную ночь бродил по дому, умоляя нынешних жильцов найти её комнату и открыть дверь, чтобы узница увидела солнце. Увы, новый архитектор просто упразднил злосчастную комнату, и открыть несуществующую дверь было невозможно.
Горничную, не верившую в Лунную Леди (но поверившую после чиха Лайонела), звали Сюзи, а укорила её в неверии миссис Смит – супруга старшего конюха. С ней самою Джейн почти не познакомилась, зато подружилась с её супругом. Джейн постоянно посещала конюшню, перезнакомилась со всеми лошадьми и даже стала учиться верховой езде – мистер Смит оказался замечательным учителем. И двух месяцев не прошло, как Джейн однажды встретила папу на полпути от станции и расспрашивала его о новостях, кружась вокруг коляски на белой кобылке Диане. Папа смотрел на юную наездницу с тревогой (искусно скрываемой) и не говорил ни слова.
Лайонел тоже хотел научиться гарцевать, как сестра. Но у него было мало времени. Все свободное время он тратил на учебники. Лайонелу предстояло отправиться в Итон[6]. Лайонел не раз говорил папе: «Мне известно, что ученикам Итона необходимо уметь ездить верхом и фехтовать». Папа на это отвечал: «Мне известно, что поначалу у тебя на это просто не будет времени. Но от уроков ты никуда не денешься, поэтому готовься». Лайонел готовился.
Если для верховой езды у него не оставалось времени, то фехтовать он все же пробовал. Конечно же, с Джейн, конечно же, в оружейной комнате, на шпагах, снятых с ковра. Джейн проверила, чтобы шпаги были одинаковой длины, и битва началась.
Первый раз на звон клинков заглянула горничная и только покачала головой. Потом пришла миссис Дэниэлс. Несколько секунд она наблюдала молча – Джейн и Лайонел так увлеклись битвой, что не слышали. Потом остановила поединок, отобрала шпаги, заменила их рапирами, найденными тут же, на стене. Некоторое время наблюдала за возобновившейся схваткой, потом сказала:
– Так можно. Продолжайте.
– А как нельзя? – спросил Лайонел.
– Целить в лицо. Вы это знаете, потому и разрешила.
Вообще, и миссис Дэниэлс, и даже Уна легко подружились с остальными слугами. Казалось, они давно жили в Освалдби-Холле и вернулись сюда после долгой отлучки.
* * *И только у мистера Риббит-Риббита и Томми не появилось новых знакомых. При переезде эти два жителя папиного кабинета как-то незаметно отделились от остальных и поселились в комнате Джейн. Ей было немножко стыдно: уже почти взрослая девочка, а играет в игрушки. Джейн даже воровато оглядывалась на дверь: не застанет ли её Лайонел или миссис Дэниэлс за этим занятием. И продолжала играть. Иначе мистеру Риббиту-Риббиту и Томми будет скучно.
* * *Лайонел собирался в школу, но и Джейн не осталась без образования. В усадьбе появился новый обитатель – мсье Тибо. Он должен был определить, готов ли Лайонел к Итону, а заодно учить и Джейн, пока папа не подберёт подходящий пансион.
Мсье Тибо был невысок и пузат, а также весел и восторжен, причём по любому поводу. Он постоянно отпускал шутки на французском, понятные не всем, а также комплименты, понятные и без перевода. Он так восторгался знаниями Лайонела, что папа даже несколько раз расспрашивал его подробно, пытаясь выяснить, так ли все замечательно. Тогда мсье Тибо становился серьёзным и уверял его, что мальчик, действительно, готов не то что к Итону, а даже к Оксфорду.
Вообще, с точки зрения мсье Тибо, в мире существовали только две прекрасные страны: Франция и Англия. Но если Англия была прекрасной страной без подробностей, то насчёт Франции мсье постоянно уточнял: прекрасная кухня, прекрасное образование, прекрасная погода.
– А ваш король? – однажды спросила Джейн.
Мсье начал объяснять, что Наполеон – это не совсем король. Наполеон III[7] хотя и два года назад стал императором, но на самом деле он император-президент, избранный французским народом. Это делает Францию самой прекрасной страной мира, потому что в других странах королями становятся по наследству, а это приводит к тирании. Но все равно Англия – прекрасная страна.
О Наполеоне Джейн пришлось поговорить не только с мсье Тибо, но и с конюхом.
– Извините, мисс, – обратился он, – это правда, что во Франции опять Наполеон на трон залез?
– Да, но это его племянник, – ответила Джейн.
– Все равно, яблочко от яблони… – встревоженно ответил конюх. – Мой братишка старший в солдаты подался, да в первом же бою и погиб, при Ватерлоо. Я тогда был помладше вас, мисс, думал, будто Бонапарт – это чудовище такое заклятое, которое убить нельзя, только на остров далёкий увезти. Теперь, значит, племяш явился. Это что, опять воевать теперь придётся?
– Нет, наверное, – ответила Джейн. – Вы лучше спросите Лаойнела, он читает газеты.
Конюх спросил, и Лайонел объяснил ему, что новый Бонапарт с Британией воевать не собирается. «Все равно какая-нибудь война будет», – качал головой конюх.
* * *Лайонел покинул поместье в начале января и направился в Итон, так и не научившись толком гарцевать и фехтовать. Джейн сразу стало грустно. В Портсмуте Лайонел каждый вечер возвращался домой из школы. На этот раз он должен был вернуться лишь на пасхальные каникулы.
Без Лайонела огромный Освалдби-Холл казался уже совсем-совсем огромным и пустым. Джейн скучала и даже начала листать свежие газеты – шорох страниц напоминал о брате.
Папа несколько раз ездил в Лондон. Джейн знала, что он, во-первых, ищет школу для неё, а во-вторых, хочет получить отставку в Адмиралтействе. Миссис Дэниэлс была уверена, что школа для Джейн найдётся не сразу, зато с отставкой проволочек не будет.
– Не волнуйся, куда не надо, сэр Фрэнсис тебя не загонит. Я не знаю, есть ли хорошие школы для девочек, но если есть, папа непременно найдёт. А может, махнёт рукой, поселится в поместье и станет следить, чтобы учёный лягушатник учил тебя, а не рассуждал про Наполеона. Тогда и без школы обойдётся. Они нужны только мальчикам.
– А папе дадут отставку?
– Конечно, дадут. К такому наследству отставка должна прилагаться.
Миссис Дэниэлс ошиблась.
Однажды, вернувшись из Лондона, папа сказал Джейн:
– Тебе предстоит стать хозяйкой Освалдби-Холла. Её Величество объявила войну России[8]. Мне не нужно говорить тебе, почему моя отставка исключается.
Джейн была так поражена этой новостью, что сама удивилась заданному вопросу:
– Так ты на этот раз поплывёшь на север, а не на юг?
– Не знаю, дочка. Может, нас пошлют на Балтийское море, а может, и на Чёрное. Нас могут послать на Северное море и на Тихий океан. У России много берегов.
Джейн задала второй, пожалуй, не менее глупый вопрос:
– А как же ты воевал при Наварино вместе с русскими против турок, а теперь будешь вместе с турками против русских?
– Говорят, лорд Пальмерстон сказал по этому поводу, что у Правительства Её Величества нет ни постоянных друзей, ни постоянных врагов, а только постоянные интересы… Выход России в Средиземное море в число этих интересов не входит… А у капитана морской пехоты не спрашивают его мнения – присяга есть присяга.
Это Джейн уже слышала не раз и потому без особой надежды спросила последнее, что вертелось у неё на языке:
– Как ты думаешь, может, русские сдадутся и война закончится быстро?
– На этот вопрос, дочка, мне ответить проще. Я не знаю, что на уме у русского царя, но я был на русском корабле. Такой противник не сдаётся.
Глава 6, в которой за Тревогой приходит Беда и приводит Неприятность, выясняются лечебные свойства шоколада, сэр Фрэнсис Летфорд отправляется служить Королеве и Стране, дядя Генри падает с лестницы, а Джейн попадает под арест
Настала весна. В Освалдби-Холле она, пожалуй, была чуть попозже, зато пышнее, чем в Портсмуте. Городские звуки не мешали гомону птиц. На клумбах и лугах за усадьбой вовсю расцветали сначала белые подснежники и крокусы, потом нарциссы с тюльпанами. Трава аккуратно подстриженных газонов, и без того круглый год зелёная, наливалась ещё более изумрудным оттенком. Казалось, даже ночные звезды дарят земле весенний аромат.
От всего этого Джейн было особенно грустно. Весна наполнилась разлукой. И если бы только разлукой!
Папа собирался на войну. Было известно, что ему предстоит воевать в эскадре адмирала сэра Чарльза Нэпира, посланной в Балтийское море. Сам адмирал уже отплыл к русским берегам, но его эскадре требовались подкрепления. С одним из них и полагалось отправиться сэру Фрэнсису Летфорду.
Итак, папе полагалось плыть на север, и это было единственной новостью, которая радовала Джейн. Она не сомневалась, что после такой экспедиции папа полюбит солнце не меньше, чем она.
Впрочем, скоро мнение Джейн изменилось, и она пожалела, что Её Величество не послала папу в тропики. У их семьи появился не только новый дом, но и новые соседи. И эти соседи, приглашённые в Освалдби-Холл, обсуждали предстоящую войну, а главное, роль папы в ней.
– Сэр Фрэнсис, вас ждут великие дела, достойные офицеров самого лорда Нельсона, – говорил сквайр Н. – Я читал в газетах, что на банкете в «Реформ-клубе» адмирал обещал взять Петербург за три недели. Я уверен, сэр Фрэнсис, именно вам отведена особо важная роль в этой войне. Ведь именно морской пехоте придётся брать штурмом укрепления Кронштадта, без чего, как я читал в газете, невозможно захватить Петербург.
Джейн читала в другой газете, что укрепления Кронштадта взять почти невозможно. Поэтому она предпочла, чтобы отец совершил три кругосветных путешествия, а не штурмовал непреодолимые укрепления далёкого Кронштадта.
Но Королева послала папу именно в Балтийское море, и Джейн тревожилась.
* * *Вслед за Тревогой пришла Беда, а беда привела Неприятность.
За три дня до отъезда папы в Освалдби-Холл вернулся Лайонел, на пасхальные каникулы. В дороге он утомился и чуть ли не сразу пошёл спать, отбиваясь от расспросов сестры про жизнь в Итоне: «Потом расскажу, а сейчас высплюсь всласть, впервые за три месяца».
– «Потом, потом». Уедешь и ничего не расскажешь, – сказала Джейн. И ошиблась.
Следующим утром Джейн встала раньше брата и решила прокатиться верхом. Мистер Смит уже подготовил по её вечерней просьбе Герцога – вороного жеребца-двухлетку, но, поводив его, сам же и раскритиковал эту идею.
– Мисс Джейн, лучше не надо. Герцог с утра норовить изволит, разыгрался невесть с чего. Хоть вы уже и намастачились, всяко вам будет лучше на Диане прокатиться. Мне её выседлать и трёх минут не займёт.
Джейн хотела было не согласиться с конюхом, тем более что на норовистом Герцоге ей приходилось и ездить рысью, и даже скакать. Но мистер Смит так быстро принялся седлать Диану, что она, уважая его старания, решила проехаться на покладистой кобылке.
Выезжая из конюшни, Джейн заметила, что конюх решил было расседлать Герцога, однако, обнаружив какое-то более нужное занятие, оставил коня.
Вернулась Джейн через четверть часа. Конюх куда-то отлучился, зато в конюшне был Лайонел.
– Братик проснулся по итонскому расписанию? – спросила она.
– Ага. Если ты не накаталась, давай прогуляемся ещё. Мне нужно работать над итонской посадкой.
– Давай. Только поменяемся лошадьми. Говорят, что Герцог сегодня не в духе. Как бы итонская посадка не обернулась йоркширским падением.
Последняя фраза по праву относилась к категории лишних. Не успела Джейн покинуть своё седло, как Лайонел уже был на Герцоге. Ему пришлось воспользоваться тумбой для подсадки, но решимость превзошла неумелость. Джейн, не ожидавшая такой прыти от брата, глядела с испуганным восторгом, Герцог, тоже не ожидавший такого поступка от незнакомца, начал взбрыкивать.
– Ты бы лучше спрыгнул, – неуверенно сказала Джейн.
– Спрыгну, только доеду до ворот и обратно. Поскакали!
И пришпорил Герцога.
До ворот доскакать не удалось. Ярдах в сорока от конюшни Герцог взбрыкнул особенно резво, и Лайонел вылетел из седла. Упал он на дёрн, но, как поняла Джейн ещё до того, как сама спрыгнула на землю, не очень удачно.
– Ты как? – подскочила она к брату.
– Все в порядке, – прошептал Лайонел побелевшими от боли губами. А потом, противореча своему ответу, потерял сознание.
* * *Врач, утешая отца и Джейн, заметил, что за тридцать лет его практики случаев из категории «бывает и хуже» было бессчётно. Кто, упав с лошади, ломал себе спину, кто сворачивал шею. На таком фоне сломанное бедро заслуженно казалось пустяком. «Если бы мастер Лайонел был в преклонных годах, проблемы были бы неизбежны, – добавлял доктор, – но в столь юном возрасте все обойдётся. Покой, уход и благоприятные условия – вот, что сейчас нужно ему».
Лайонел был столь же оптимистичен, как и врач, и, похоже, даже рад. Он немедленно занялся созданием «благоприятных условий». Уговорил положить его в кабинете, попросил миссис Дэниэлс вызвать столяра, чтобы тот сделал ему два пюпитра, один для чтения книг, другой – для перелистывания газетных подшивок.
Ещё одним «благоприятным условием» стала ваза с колотым шоколадом, тоже поставленная в пределах доступа руки. «Миссис Дэниэлс, я читал, что шоколад – самая полезная пища для быстрого срастания костей», – заявил он. Миссис Дэниэлс, про это не читавшая, спорить не стала. «Никому из ребят с моего курса не достались такие отличные каникулы», – говорил Лайонел.
Одним словом, настроение у Лайонела было отменное, хоть делись. Он и делился им с Джейн. Та, понятное дело, грустила: все же каникулы брата продлились по её вине. К тому же, если жизнь брата наполнилась болью, книгами и шоколадом, то её ничто не отвлекало от тревоги за уезжающего отца.
И все же в день отъезда, самый грустный день, случилось событие, которое отвлекло и Джейн. И немудрёно: в Освалдби-Холл пожаловала тётя Лиз.
Едва гостья узнала о беде, случившейся с племянником, она огорчилась, да так, что чуть не забыла о главной цели визита – прощании с сэром Фрэнсисом. Она ходила вокруг кровати Лайонела, вздыхала, убеждала его, что он поправится, главное, не двигаться и слушаться взрослых.
Зато, выйдя из комнаты больного, она не сдержала слез. В отличие от сельского врача-оптимиста, память тёти Лиз хранила множество других примеров, когда даже более простые переломы ног приводили к совсем-совсем печальным последствиям. «Меньше всего я хотела бы, чтобы мальчик остался прикованным к этому ложу навсегда», – говорила она столь страстно, что иной раз в её речи проскальзывало «мой мальчик».
Сэр Фрэнсис не сразу понял, чего хочет тётя Лиз. А когда понял, то принялся убеждать её, что миссис Дэниэлс – отличная сиделка. «Не спорю, – отвечала гостья, – но ведь неизвестно, как пойдёт болезнь. Может быть, придётся пригласить другого врача, а его рекомендации будут отличаться от уже полученных советов. Страшно сказать, но иногда кости приходится ломать заново, если они начали неправильно срастаться. Даже самый лучший и преданный слуга на свете не может принять такое решение. Для этого нужен родственник».
Папа продолжал убеждать тётю Лиз в квалификации миссис Дэниэлс, и тогда родственница окончательно пустилась в слезы. «Поймите, капитан… сэр Фрэнсис, вы сами, в первую очередь, не простите себе, если мальчик останется калекой. Но и я не прощу себя за свой мягкий характер и то, что мне не хватило сил проявить настойчивость, борясь за его интересы. И вообще, вы будете в долгой отлучке, а за домом нужно присмотреть».
Джейн, присутствовавшая при разговоре, отметила: уж что-что, а настойчивость тётя Лиз проявила. И этой настойчивости хватило. «Я буду признателен вам, если вы на некоторое время останетесь здесь, чтобы проследить за тем, как поправляется Лайонел, – сказал папа. – Миссис Дэниэлс – отличная служанка, но она будет его баловать; смотрите, чтобы её заботы не пошли во вред его здоровью. Как только сочтёте нужным, пригласите специалиста: я оплачу счёт от любого врача».
Все это папа говорил второпях, ему надо было успеть на дневной поезд. Он только и успел, что объяснить слугам о новой временной хозяйке в доме, попрощаться с Лайонелом и сообщить ему о новой сиделке (тот хотел было что-то сказать, но прикусил губу, будто опять упал с лошади).
Джейн проводила папу до коляски. Улыбнулась, попросила привезти из России медвежонка: «У нас теперь такое большое поместье, что, даже когда он вырастет, будет где держать». Рассмеялась вместе с папой. И лишь когда коляска выехала за ворота, чуть ли не бегом бросилась в дом, прокралась на заброшенную лестницу и разревелась.
Джейн плакала и злилась на себя. Ведь она понимала: плачет не только из-за папиного отъезда. Она хотела выплакать вину из-за брата, сломавшего ногу по её вине (а по чьей же ещё?!). А ещё плакала от горя и обиды за себя – ну зачем черти всех стихий принесли в Освалдби-Холл тётю Лиз?
* * *Так Беда, случившаяся с Лайонелом, привела Неприятность. Неприятность, как и положено, оказалась больше, чем следовало ожидать. А уж если быть совсем точным, то печальные предчувствия, посетившие Джейн и Лайонела, сбылись. И очень скоро.
Два дня спустя после того, как в усадьбе поселилась тётя Лиз, пожаловал дядя Генри. Супруга, как временная хозяйка, приняла его и поселила. «Спасибо, что не в отцовскую спальню», – подумала Джейн.
Сказать, что дядя Генри пожаловал в гости, было бы, по меньшей мере, неверно. Он сразу же повёл себя как хозяин, вернувшийся в родной дом после долгой отлучки. Хотя и был в Освалдби-Холле первый раз в жизни.
Садовник Джеки по большому секрету рассказал Джейн, что все неспроста. Тётя Лиз, получившая доступ в отцовский кабинет, показала хозяйственные бумаги своему мужу. Дядя Генри, хорошо понимавший в бухгалтерии, выяснил, что управляющий допустил небольшую ошибку, в свою пользу, «потеряв» сто фунтов. Дядя Генри сообщил об этом мистеру Ф., добавив, что пока не собирается делиться открытием с хозяином поместья. С тех пор управляющий делал вид, будто не замечает, что гость ведёт себя как хозяин. Остальные слуги не замечали тоже.
Об этом следовало бы написать отцу. Но в какое море послать письмо?
Оставалось наблюдать, как тётя и дядя гуляют по усадьбе и судят вкусы покойного владельца. Вердикт обычно был в пользу сэра Хью.
– Безусловно, последняя реконструкция пошла зданию на пользу, – говорил дядя Генри. – Разве что недостаточно света, но этот изъян устранить просто. Достаточно прорезать два дополнительных окна в центральном корпусе, не говоря уже о светильниках. Да ещё привести в порядок перила на центральной лестнице.
– Дорогой, ты, как всегда, прав, – щебетала в ответ тётя Лиз.
Правда, ничего перестраивать гости пока не стали. Зато принялись «наводить порядок» в доме.
Уже скоро Джейн привыкла к двум фразам. Тётя Лиз часто повторяла: «Разве тебе не говорили, что дети не должны…?» Удивление тётя проявляла часто. И когда Джейн в одиночку каталась на Диане или Герцоге (Джейн нарочно села на него, чтобы победить страх, да ещё показать глупому жеребцу, что не сердится на него). И когда Джейн гуляла пешком по парку. И даже когда Джейн гуляла по дому.
Джейн и подумать не могла, какое до этого у неё было счастливое детство! Оказывается, дети, даже в её возрасте, не должны одни выходить из дома. Не должны заходить в любую комнату, кроме своей спальни, не объяснив взрослому, зачем им нужно войти в эту комнату. Не должны заходить на кухню, чтобы поговорить с кухарками. И уж тем более не должны уносить с кухни морковку для кроликов в вольере и пригоршню овса для фазанов.
Если Джейн возражала тёте Лиз, что ей ничего такого не говорили, то тётя вздыхала, шепча разборчивым шёпотом про «бедных детей, не получивших нормального воспитания». Иногда этим и ограничивалось, иногда в разговор вступал дядя Генри, если был в доме, а не в Лондоне, куда часто ездил.
В отличие от супруги, он не спрашивал. Он утверждал: «Запомни раз и навсегда, что взрослые должны…» Джейн скоро убедилась, что взрослые должны знать, где находятся дети, знать, чем заняты дети, знать, что намерены делать дети. Самое же главное: взрослые должны добиться от детей «настоящего послушания». Пусть папа из-за своих морских плаваний не смог правильно воспитать своих детей, исправить эту ошибку никогда не поздно.
Взрослыми, конечно, считались дядя Генри и тётя Лиз. Лишь отчасти это право признавалось за миссис Дэниэлс.
Джейн уже скоро перестала возражать и пропускала нотации мимо ушей. Ответила она лишь однажды.
Разговор, как всегда, начала тётя Лиз. На этот раз он касался права Джейн самой отнести Лайонелу наколотый шоколад, если тот закончился. «Разве тебе не говорили, что дети не должны сами брать еду из буфета?» – спрашивала тётя. Дядя Генри стоял рядом, готовый поставить точку в разговоре: «Запомни раз и навсегда…»
Тётя Лиз, любящая рассуждать, объясняла Джейн, почему она должна следить за её поведением даже в мелочах.
– Пойми, мы самые близкие твои родственники. Мы очень надеемся и верим, что сэр Фрэнсис вернётся с войны живой и невредимый. Но он отправился на очень опасную войну. И если он не вернётся домой, тогда мне придётся заменить тебе мать, а Лайонелу….
– Запомните раз и навсегда, – Джейн не узнала свой голос, настолько он был громкий и резкий. – Запомните раз и навсегда, что мой папа возвращался с любой войны, и непременно вернётся после войны с русскими. Поэтому вы никогда не будете моей матерью, а ваш муж не будет моим отцом!
С этими словами она повернулась и направилась к буфету.
– Я советую тебе отказаться от таких дерзких замашек, – заметил дядя Генри. – Они могут кончиться очень плохо!
Тётя Лиз лишь вздохнула, чуть не пустив слезу.
Что же касается Лайонела, его нога поправлялась без проблем и осложнений. Так считал прежний врач, раз в неделю посещавший Освалдби-Холл. Тётя Лиз явно доверяла доктору и не собиралась созывать обещанный консилиум. Она даже не навещала больного. Дядя Генри чаще заходил в кабинет, правда, чтобы взять свежие газеты, прочитанные Лайонелом.
– Почему ей не стыдно так врать? – говорила Джейн брату. – Ведь она втёрлась к нам, чтобы присматривать за тобой…
– И за домом, – продолжил Лайонел, посасывая очередной кусок шоколада. – Я рад, сестрица, что она выполняет только вторую часть обещанной программы.