- -
- 100%
- +
Фернан вздрогнул: прежде Франсуаза ни в чем себя не винила и не говорила, что ей кто-то дорог.
История о связи араба и белой девушки показалась майору на редкость неправдоподобной. Такого не случалось никогда и нигде! К тому же Франсуаза могла выдумать что угодно.
А женщина продолжала, не замечая его реакции:
— Наверное, я где-то проявила неосторожность, и меня кто-то выследил. Так или иначе отец обо всем узнал. Он решил, что я растоптала свою нравственность, связавшись с человеком низшей расы. Меня заперли, моего юного любовника приказали повесить. Выглянув из окна, я увидела его на заднем дворе: вывалившийся багровый язык, выпученные глаза, синее лицо, по которому ползали мухи. От его красоты ничего не осталось, как в свое время ничего не осталось от красоты моей матери. — Она замолчала, сделала глоток вина и снова заговорила: — Я была беременна. Ребенок родился раньше времени, мертвым. Я едва не истекла кровью и навсегда лишилась возможности стать матерью. Мой отец был рад. Он не мог допустить рождения незаконного младенца смешанной крови. А я… Ты не представляешь, что значит существовать между реальными мучениями и — грезами, снами, которые никогда не сбудутся!
— Я не видел в твоем отце мужчины, портрет которого ты только что нарисовала, — заметил Фернан и добавил: — Он тебя любил.
— Я не отрицаю этого. И потом у каждого человека есть много оболочек. Ты видишь одно, другой — другое. Я хотела сбежать из дома, но куда? У меня ничего не было. Ничего и никого. Я ненавидела отца, и он это знал.
Фернан не сводил с нее острого, жесткого взгляда.
— Почему ты вышла за меня?
— На том памятном и для меня, и для тебя вечере ты не был похож на других. Не тщеславный, не пустой. Одинокий. Я сразу это почувствовала. Я знала, что ты будешь мне хорошим мужем. Так и вышло.
— Но ты меня не любила! Ты использовала меня, причем всю свою жизнь!
Женщина подалась вперед.
— Я выбрала тебя, Фернан, хотя за мной увивались многие. А ты выбрал меня, причем тоже не по любви. Ты просто считал такую женщину, как я, недосягаемой для себя. А еще тебя привлекали деньги моего отца и возможность сделать карьеру.
Майор молчал, сознавая, что и вправду не может сказать, что любил Франсуазу. Он восхищался ее красотой и был полон страсти, но любая красота рано или поздно увянет, а страсти свойственно затухать.
— Ты не была мне верна, — наконец произнес он.
— Но ты ни разу не обвинил меня в этом! Значит, это неправда, — рассмеялась Франсуаза и уверенно заявила: — Наша жизнь была пустой из-за отсутствия детей. Теперь все изменится.
— Пусть так, — терпеливо промолвил Фернан, — но нам нельзя было брать арабку. Да, она ничего не помнит, и все же нам никогда не избавить ее от того, что она впитала с молоком матери. К тому же, мне кажется, бедуины не хотели отдавать свою дочь: просто они попали в некую безвыходную ситуацию. Наверняка сейчас они не находят себе места. Так что я все-таки съезжу в тот оазис. Если родители пожелают забрать Жаклин, мы ее отдадим. А деньги пусть останутся им. Они слишком бедны.
Франсуаза восприняла слова мужа с поразительным спокойствием.
— А если они откажутся взять ее назад после того, как она побывала у нас? А если она так ничего и не вспомнит?
— Любой ребенок обретет память при виде своей настоящей матери!
Франсуаза молчала. Ее губы были загадочно сомкнуты, а взгляд полон скрытого торжества.
Майор отправился в оазис со смешанными чувствами. Поведение жены оставалось для него непонятным. Фернан знал, что она не пожелает расстаться с девочкой, даже если бедуины (а как еще могли поступить родители!) захотят ее вернуть, и все-таки она не возразила против этой поездки ни единым словом.
Рассказанная Франсуазой история потрясла майора. Он колебался, верить или не верить. Его посетило неприятное чувство при мысли о том, что жена неслучайно выбрала бедуинку: ведь ее собственный, пусть и родившийся мертвым, ребенок был зачат от араба. А еще Фернана одолевали сомнения: не была ли его казавшаяся сумасбродной и порывистой супруга на самом деле предельно расчетлива и разумна в своих поступках?
Когда майор с небольшим отрядом подъехал к оазису, ему пришлось убедиться, что судьба может быть еще более непредсказуемой, чем Франсуаза.
Кругом все было мертво, бесплодно, голо. Песок занес остатки разрушенного жилья, колодцы тоже были засыпаны, деревья медленно погибали под жгучим солнцем. Трупов не было, но их могли уничтожить стервятники, шакалы и гиены.
Фернан сверился с картой. Да, это было то самое место, где располагался оазис под названием Туат. Он ничего не понимал. Конечно, по каким-то причинам бедуины могли сняться с места и отправиться неведомо куда на своих верблюдах, и все же это казалось странным.
Он долго стоял, глядя в знойную даль, охваченный необычайно сильным душевным волнением. Ему хотелось преклонить колени перед величием пустыни с ее диковинными песчаными волнами, непреодолимыми пространствами и древними тайнами, которые не дано познать простому смертному.
Вернувшись обратно, Фернан Рандель втайне от жены обратился к занявшему его пост Полю Матрену и с изумлением узнал, что Туат был снесен с лица пустыни, а его обитатели уничтожены. На вопрос, в чем причина такой жестокости, Мартен ответил, что при приближении французов арабы начали стрелять. Однако Фернан знал, что это был бедный, если не сказать, нищий оазис, а его жители вовсе не выглядели воинственными и едва ли напали бы первыми. Да и откуда у них взялись ружья?
Майор с горечью думал о том, что в своем варварстве французы превзошли те дикие племена, которые решили приобщить к цивилизации. В армии всегда внушали, что цель оправдывает средства. Но в данном случае Фернан мог заметить, что, если средства столь дурны, выходит, порочна и сама цель.
Несколько дней спустя он отбыл в столицу колонии вместе с женой и маленькой удочеренной арабкой, зарегистрированной как Жаклин Жозефина Рандель. Они не взяли с собой никого из прежних слуг и довольствовались небольшим количеством вещей: Франсуаза мечтала начать совершенно новую жизнь.
Вереница верблюдов медленно шла по пустыне в облаках пыли. Они двигались, как корабли, бесшумно рассекавшие песчаные волны, равномерно покачиваясь и мягко ступая. Хотя сейчас шейх Сулейман и его окружение ехали в начале каравана, а Анджум и Халима — в самом конце, сегодня девочка впервые как следует разглядела отца Идриса.
Высокий, прекрасно сложенный, облаченный в белый бурнус из тяжелой, плотной, образующей крупные складки материи, он обладал воистину царственной внешностью, крайне выгодной для мусульманского правителя. Его куфия удерживалась на голове толстым шнуром из верблюжьей шерсти. То было простое и вместе с тем величественное одеяние истинного жителя пустыни.
Шейх Сулейман уверенно восседал в обитом красным бархатом седле. Под ним был породистый конь с гладкой, как атлас, шерстью, шелковистыми гривой и хвостом.
Анджум видела, что Идрис унаследовал от отца и строгую выразительность лица с тонко изваянным носом и четко очерченными губами, и открытый взгляд, свидетельствующий о силе духа и свободе ума.
Разумеется, сейчас девочка ехала не на Айне, а на верблюде, принадлежавшем ее отцу. Халима отправилась в город вместе с Анджум, а Гамаль не поехал. Он не отпустил бы туда и жену с дочерью, если б мог отказать сыну шейха.
Перед отъездом Халима обвела глаза Анджум сурьмой — для защиты от слепящего солнца и от сглаза: ведь они отправлялись туда, где много чужих людей.
Денег у них не было, но они ехали не за покупками. Анджум хотела посмотреть море, а Халима…
Минувшей ночью, лежа в шатре, женщина тихо молилась Аллаху. Она желала вернуть свою дочь.
Халима не думала о том, что если они переехали в другой оазис, то и находящийся неподалеку город — наверняка не тот, куда отправились купившие Байсан европейцы. Для нее существовало два мира: пустыня и тот неведомый край, что за ней. И если пустыня казалась чем-то единым, неделимым, цельным, то и другой мир, без сомнения, был таким же.
Когда она попыталась что-то сказать об этом, Анджум уверенно заявила:
— Города, как оазисы. Их много, и они чем-то похожи, а в чем-то — разные.
Она узнала это от Идриса, а в словах своего названного брата она нисколько не сомневалась.
— А что между ними? — удивилась Халима, и девочка пожала плечами.
— Не знаю. Я только слышала, что вместо пустыни там море, полное не песка, а воды.
— Такое же большое?!
— Да.
— Наверное, люди, живущие в местах, где столько воды, очень счастливы, — задумчиво промолвила Халима.
— Эту воду нельзя пить.
— Разве такое бывает? Вода не может быть бесполезной!
— По ней можно передвигаться.
— По воде?! Это как?
Анджум замялась. Идрис объяснял ей, но она не очень-то поняла.
— В таких… больших корзинах или даже не в корзинах…
— Ты говоришь о том, о чем не имеешь ни малейшего представления, — строго заметила женщина, сделав вывод, что дочь несет чепуху, и прекратила этот бессмысленный разговор.
Издали город сверкал в лучах полуденного солнца ослепительным белым пятном. Шейх Сулейман и его люди въехали в него со стороны арабских кварталов, где высились минареты и круглились купола мечетей. Ни Халима, ни Анджум никогда не бывали ни в одной из них.
Очутившись на городской улице, женщина и девочка с любопытством вертели головой, благо ничто не мешало обзору: бедуинки не носили покрывал и не прятали лицо.
И дома, и мостовая были накалены солнцем; над землей колыхалась жаркая дымка. Лабиринт поднимавшихся вверх переулков был запутанным и извилистым, стиснутым глухими стенами жилищ. Кое-где встречались небольшие площади, на каждой из которых, как правило, бил фонтан.
Возле источников собирались закутанные в плотные покрывала женщины с кувшинами в руках, а мужчины тем временем дремали в редких тенистых уголках. Иные из них — в основном богатые арабы в шелковых бурнусах — сидели под навесами и пили чай или кофе из маленьких фаянсовых или медных чашек, изящно держа их пальцами и важно беседуя.
Анджум изумило обилие кипарисов, смоковниц и пальм. А потом она увидела море.
Когда они взошли на холм, оно открылось перед ней во всем своем великолепии. Оно выглядело ослепительно-синим и безмятежным, словно пребывавшим в глубоком полуденном сне. Анджум поразила его прозрачная, неподвижная сияющая гладь.
Девочка вспомнила про зеркало Джан, в котором увидела только себя, но не сестру, и ей почудилось, что поверхность моря способна отразить в себе буквально все. То было зеркало мира.
Анджум глубоко вдохнула, а потом выдохнула, словно выпуская на волю собственную душу. Никогда еще ей не было так легко. В этот миг она избавилась даже от вечной тоски по Байсан.
Море издавало однообразный, равномерный, усыпляющий, чарующий шум, какой нельзя было сравнить ни с чем. И с его стороны дул необыкновенно свежий ветер, оставляющий на губах привкус соли.
Подъехавший к Анджум и Халиме Идрис сообщил, что сейчас бедуины должны разделиться. Женщины направятся по своим делам, мужчины — по своим. А он намерен сойти к воде, потому что обещал показать «сестре» море.
— Пойдешь со мной? — спросил он и прочитал ответ девочки в ее сияющем восторженном взоре.
Халиме ничего не оставалось, как привязать верблюда и присоединиться к другим взрослым бедуинкам. А Идрис, спросив разрешения у отца, повел Анджум на берег.
Шейх Сулейман был мудрым человеком и не обращал внимания на подобные мелочи. Он знал, что это всего лишь незначительный эпизод в жизни его любимого сына. То, что Идрис сочувствует бедной девочке, говорило о его добром сердце. Такие порывы не стоит сдерживать. Сын мусульманского правителя должен быть великодушным, внимательным и справедливым.
Недавно шейх Сулейман решился на необычный для главы бедуинского племени шаг: он сказал сыну, что пошлет его учиться в мусульманскую школу. Хотя почитание грамотности и культуры издавна было присуще арабскому миру, даже знатные бедуины редко умели читать и писать. Поможет ли образование Идрису или нет, он не знал, ибо, как гласит Коран: «Не постигнет нас никогда и ничто, кроме того, что начертал нам Аллах»[4]. По крайней мере, шейх Сулейман надеялся, что оно не будет лишним.
Крыши домов сверкали на солнце. Со всех сторон от моря поднимались узкие улочки. Казалось, город вырастает из воды и взбирается вверх по холму.
Должно быть, Идрис не раз ходил этим путем, потому что они с Анджум довольно быстро добрались до берега.
Море распростерлось перед ними во всей красе, играя небольшими волнами и посверкивая золотисто-белой пеной. Девочка словно впитывала в себя его яркую лучистую синеву, и по ее коже пробегали мурашки восторга.
Как никогда прежде, ей хотелось дать волю своей радости, смеяться, танцевать и петь, но вместо этого она присела на корточки и осторожно погрузила в воду руку, а потом быстро выдернула ее, пораженная мягкостью, нежностью, необыкновенной осязаемостью прикосновения прохладной воды.
— Оно живое! — с изумлением произнесла Анджум и посмотрела на мальчика.
Темные глаза Идриса улыбались, зубы сияли белизной. Его кожа была цвета светлой бронзы, ветер трепал блестящие черные волосы.
— Я не ошибся в тебе! — сказал он и добавил: — Ты можешь войти в него, и оно тебя примет.
Девочка осторожно ступила в воду. Она обволакивала, щекотала, ласкала. Анджум невольно вскрикнула, разглядев в глубине стайку юрких серебристых рыбок.
Мальчик весело смеялся. Девочка подумала о том, насколько ей с ним легко. Почти также легко, как с Байсан. Возможно, они с Идрисом и не понимали друг друга с полуслова, но их чувства и отношение к миру во многом совпадали, несмотря на то, что он был сыном шейха, а она — простой девочкой, да еще из другого племени.
Внезапно вспомнив о словах Кульзум, Анджум спросила:
— Правда, что отец хочет отправить тебя учиться?
Идрис кивнул.
— В город?
— Да. В мусульманскую школу. Отец желает, чтобы я стал истинным сыном ислама.
— Ты хочешь этого? В смысле — уехать из дома?
Идрис посерьезнел.
— Не очень.
— Но если ты будешь учиться в этом городе, то сможешь каждый день видеть море.
Слегка прищурившись, он смотрел вдаль.
— Это закрытая школа. И потом я — человек пустыни.
Анджум понимала, насколько сильно Идрис связан своими корнями, потому что сама чувствовала то же самое.
Даже увидев море, едва ли она сумела бы объяснить, что это такое, как никогда не смогла бы понять, как огромные штуковины, называемые кораблями, держатся на воде и не тонут. Огромное водное пространство казалось чудесным, прекрасным, но все же чужим, а пустыня жила в ее сердце.
— Я должен отправиться туда, — сказал мальчик, — чтобы научиться думать, понимать и объяснять. Но я непременно вернусь.
Халима шла вместе с другими бедуинками по узкой улице, вымощенной белым, сверкающим под полуденным солнцем камнем.
Женщины текли суетливой, говорливой, беспорядочной толпой, тогда как мужчины вышагивали с извечным достоинством восточного человека. Недаром мудрые люди говорили: одеты арабы в рванье или в парчу и шелк, их осанка всегда величественна, и в этом они сродни древним богам.
На фоне зелени деревьев и лилового песка обочин пестрело множество лавчонок, где продавалось буквально все. Кто-то из женщин подошел к прилавку с тканями, другие бросились туда, где были выставлены гребни, браслеты, амулеты, шкатулки и зеркальца. Прищелкивая языками, мужчины с видом знатоков разглядывали турецкие, кабильские, испанские и туарегские сабли и французские ружья.
Халима очень быстро устала, к тому же для нее здесь не было ничего интересного. Она попросила у старшей женщины позволения подождать соплеменников у входа на рынок, и та отвела ее туда, усадила на землю и велела не сходить с места.
От нечего делать женщина разглядывала улицу, по которой сновали арабы и где иногда появлялись белые. Здесь стояло несколько красивых домов в истинно мавританском стиле, где теперь жили французы. Растущие вокруг домов деревья бросали на землю густую тень, а в их ветвях щебетали птицы.
Внезапно бедуинка увидела европейку, которая шла по улице, ведя за руку девочку. Сперва Халима обратила внимание на женщину, чьи черные волосы были уложены в замысловатую прическу, а лицо покрыто золотистым загаром. Халима перевела взгляд на девочку. Хотя на той был сложный и странный наряд, в какие облачаются белые люди, а лицо окружала топорщившаяся ткань, напоминавшая пену (это был кружевной капор), можно было усомниться в том, что она принадлежит к европейской расе.
Бедуинка медленно, словно во сне, поднялась с земли и пошла навстречу. В ее теле застыло напряжение, а в глазах затаился страх. В какой-то миг взгляды женщин встретились, после чего француженка, мнгновенно почувствовавшая, кто перед ней, кинулась в сторону, не выпуская руки ребенка. Она не видела, что навстречу катится повозка, обычная для этой местности двуколка без рессор. Обычно эти коляски неслись с большой скоростью — так было и сейчас.
К счастью, девочку не задело, а вот женщина была сбита с ног и осталась лежать на мостовой. С повозки в ужасе соскочил молодой араб и принялся суетиться вокруг, повторяя «мадам, мадам». Девочка в растерянности стояла рядом.
В какой-то миг она натолкнулась на горящий взор Халимы, и та увидела в больших темных глазах девочки что-то чужое, как если бы в знакомое тело кто-то вселил другую душу.
Тем временем вокруг повозки, сбитой женщины и ребенка собрались люди; они скрыли их от взора бедуинки. Француженку подняли: она была жива и даже почти не пострадала.
Халима бросилась бежать. Она не смогла до конца осознать то, что ей довелось увидеть, и вместе с тем поняла самое главное, ибо хотя простые бедуины немногое способны облечь в слова, им дарована редкая интуиция, некое магическое чутье.
Ей было известно: Аллах всегда дает то, что ты просишь, но чаще всего — не так, как ты хочешь.
Женщина долго сидела на земле, то раскачиваясь из стороны в сторону, то замирая. Отныне Халима знала: не стоит пытаться ничего вернуть. Иначе будет хуже — для нее, Гамаля и Анджум. Она вспомнила бегство из оазиса, когда на них напали белые. Все это не являлось случайностью. Аллах позволил им уцелеть, им одним, и они не должны просить о большем. Им ни за что не одолеть эту женщину, чье лицо было таким властным, а взгляд слишком мрачным и глубоким! Надо внушить себе, что ничего не произошло, закрыть глаза и представить, что это был сон.
Бедуинки нашли Халиму на том месте, где и оставили. С ними была Анджум. Халима выглядела подавленной, безучастной. Она не обрадовалась даже сочным фруктам, которыми ее угощали женщины.
Девочка показала матери купленное на рынке и подаренное ей Идрисом ожерелье из стеклянных бусин, перемежавшихся с кусочками неотшлифованной ляпис-лазури. Халима ничего не сказала, но осуждающе покачала головой.
Когда они тронулись в обратный путь, Анджум очень хотелось оглянуться на море, к этому часу начавшее громко шуметь и переливаться волнами, но она знала, что оглядываться — плохая примета, а она желала еще хотя бы однажды вернуться сюда.
Вскоре город остался позади. Солнце спускалось все ниже и ниже; на землю ложились длинные, казавшиеся холодными тени. Когда наступили сумерки, Анджум почудилось, будто пустыня сомкнулась с небом.
Немного пришедшая в себя Халима заговорила с дочерью:
— Было бы неплохо, если б ты попросила Идриса об одолжении. Раз уж он так привязан к тебе, пусть похлопочет, чтобы найти для тебя работу в гареме своего отца.
Анджум вскинула испуганный взор.
— Зачем?
— Ради твоего будущего. Едва ли мы с твоим отцом сможем обеспечить тебя достойным приданым. Ты уже большая и способна трудиться. А еще ты сумеешь попасть в нужное окружение. И неважно, если придется начать с самой грязной и тяжелой работы.
Анджум знала, что через несколько лет сделается невестой. Жительница пустыни быстро расцветает, хотя столь же скоро блекнет. В тринадцать девочка уже может стать женой, а к шестнадцати сделаться матерью двоих детей.
— Почему у вас родились только мы с Байсан? — спросила она у матери.
При упоминании имени второй дочери Халима содрогнулась.
— До вашего появления на свет у нас умерло несколько детей, а больше Аллах не давал, — взяв себя в руки, просто сказала она.
И тут же подумала о том, что это к лучшему: едва ли они с Гамалем сумели бы прокормить столько ртов!
Больше мать и дочь не разговаривали. К утру вдали показались раскачивающиеся на ветру зеленые султаны пальм, чьи вершины отягощались большими желтыми гроздьями созревших фиников, и рассыпанные там и сям лачуги и шатры. Бедуины радостно зашумели, забили копьями о щиты, славя Аллаха, чья милость сопровождала их в пути.
Спешившись возле своего шатра, женщина и девочка думали о разном. Анджум была очень довольна поездкой и мечтала когда-нибудь ее повторить, а Халима, для которой это путешествие, вопреки молитвам Аллаху, обернулось странным, на грани кошмара видением, желала обо всем позабыть. Наверное, это было неправильно и дурно, но ей просто не оставалось ничего другого.
Глава шестая
Поездка в город несказанно укрепила дружбу Анджум и Идриса, хотя воспоминания о толпах народа и уличной круговерти очень скоро стали казаться девочке сном.
Сыну шейха нравилось рассказывать своей названной сестре о том, что знал он сам и чего не знала она. Он видел, что ей всегда интересно услышать что-то новое. Анджум буквально впитывала в себя все, что он говорил, и не стеснялась задавать вопросы.
Обычно они уходили на край оазиса, где впервые встретились и где беспрестанно дул ветер, приносящий великое множество колющих лицо песчинок, а кругом простиралась желтая равнина, на которой росли лишь пожираемые солнцем сухие, белые, словно покрытые рыбьей чешуей, кусты саксаула.
Однажды, когда Анджум, вновь охваченная приступом горечи, рисовала на песке какие-то бессмысленные знаки, Идрис взял у нее веточку и вывел что-то причудливой вязью.
— Что это?
— Изречение из Корана: «Достояние ближней жизни по сравнению с будущей — ничтожно»[5].
— Что это означает? — полюбопытствовала Анджум.
— Истинная жизнь начинается в ином мире. Если твоя сестра сейчас там, то ей хорошо.
— Ты умеешь писать?
— Да.
Мальчик рассказал, как отец с раннего детства заставлял его выводить буквы острой палочкой на покрытой глиной дощечке.
Простые бедуины не знали грамоты, но Идрис был сыном шейха, о чем Анджум иногда забывала.
— Хочешь, я покажу тебе буквы?
Девочка вздохнула.
— Не надо. Я должна думать о другом.
— О чем?
Анджум было стыдно заговаривать с Идрисом о просьбе матери, но она была вынуждена себя заставить, потому что после того, как ее семья поселилась в Айн ал-Фрас, Халима забеременела. Девочка была и рада, и не рада этому. С одной стороны, у нее появится брат или сестра, но с другой — вскоре ее матери будет не до нее.
— Ты бы не мог найти для меня работу в гареме?
— Зачем тебе? — удивился мальчик.
Она не поднимала глаз.
— Потому что мы бедны, а это как-то помогло бы нам…
— Я не подумал об этом, — извиняющим тоном произнес Идрис и заметил: — Ведь я мог бы приносить тебе еду! Ты наверняка питаешься лепешками да молоком, а у нас бывает вдоволь мяса.
Анджум смутилась.
— Не надо.
Потом спросила:
— Когда ты отправляешься в школу?
Идрис нахмурился.
— Боюсь, что скоро.
— А когда вернешься?
— Когда мне исполнится шестнадцать лет.
Анджум вздрогнула. То был рубеж, отделяющий мальчика от мужчины. В этом возрасте сыновья шейхов получали право присутствовать на совете племени и… жениться.
Ни один бедуин никогда не вступит в брак с женщиной ниже своего сословия, так как заботится о чистоте происхождения будущего потомства. Кого возьмет в жены Идрис? Конечно, девушку из своего окружения — настоящую принцессу оазиса, а не ту, что ничем не отличается от других бедуинок.