Сердце в пустыне

Глава вторая

Сумрак сгущался, отблески заката почти догорели на небе, и в напоенном ароматом цветов воздухе ощущалась ночная прохлада.

Минуло время, когда над улицами пронесся последний призыв муэдзина[1], нескончаемый и тягучий, как пустыня или жара.

Как многие жители Багдада, душные летние ночи Зюлейка проводила на плоской крыше дома. Мужчины спали отдельно от женщин. Места хватало для всей семьи.

Обычно Зюлейка ложилась с краю, там, где крыши дома касались ветки большого платана. Дерево росло рядом с оградой — с него легко перебраться на стену, а со стены спрыгнуть вниз, на улицу. Утомленные жарой и бесконечными делами домочадцы спали крепко. Едва ли они что-то услышат — через несколько часов Зюлейка сумеет незаметно вернуться обратно. Собаки не залают, потому что не почуют чужого.

После долгих колебаний девушка решила уступить мольбам Амира и согласилась на ночное свидание.

Они виделись несколько раз, но это происходило при свете солнца, когда Зюлейка ходила за водой или носила дяде обед. Встречи были короткими и волнующими. Разумеется, молодые люди не могли подолгу разговаривать. Девушка боялась любопытных глаз — днем багдадские улицы так многолюдны! Тогда Амир предложил встретиться ночью.

За эти дни Зюлейка передумала о многом. Тайком взяла у Надии зеркало и украдкой разглядывала себя. Справедливо ли, что у нее нет ни одной приличной рубашки, никаких украшений? Почему дядя Касим не задумывается о ее замужестве, ведь ей пошел шестнадцатый год! Тетка обращается с ней, как с рабыней, не задумываясь о том, что у нее могут быть свои собственные желания и мечты!

Вчера Амир страстно произнес, глядя ей в глаза: «Ты красивее всех, Зюлейка! Твои прелестные ножки должны ступать не по камням, а по коврам, ты достойна того, чтобы жить во дворце! Я хочу видеть тебя каждый день, я не желаю расставаться с тобой!»

Зюлейка лежала без сна, устремив взор в темное небо, думая о том часе, когда увидится с Амиром. В груди разгорался предательский жар, плавно стекал вниз, незаметно охватывал собой все тело. Девушка не до конца понимала, чего она хочет, но желание было столь властным, жарким, неодолимым, что ей было трудно дышать.

Зачем противиться тому, что неизбежно? Зачем людям жемчуг, если в небесах каждую ночь загораются звезды, к чему им богатство, когда на свете существует любовь!

Ночь обладает странной силой, ночью все по-другому, чем днем. В тайные, полные лунного света часы между мужчиной и женщиной возникает особая близость.

Конечно, Зюлейка боялась. Боялась, что узнают родные, опасалась гнева дяди, страшилась собственного безрассудства. Но… не испытывала страха перед Амиром. Он был благородным человеком, много выше ее по положению, умнее и старше. Ее душа, ее сердце принадлежали ему без остатка и были полны доверчивости и любви.

Ближе к полуночи девушка услышала тонкий свист и тихонько поднялась с кошмы.

Несколько раз треснули ветки. В саду заворчал сторожевой пес. После воцарилась тишина, только цикады выводили свою бесконечную трескучую песнь.

Зюлейка спрыгнула со стены и угодила прямо в объятия Амира.

— Ты здесь! — восторженно прошептал он.

— Да!

Восторг в его голосе сменился тревогой.

— Никто не услышал?

— Кажется, нет.

Зюлейка почувствовала его губы на своих губах и мигом забыла, где она и что с ней происходит. Поцелуй был долгим, неспешным, горячим, как огонь. Потом Амир сказал:

— Здесь опасно оставаться. Пойдем.

Зюлейка медленно пошла вперед. Ноги и руки ослабли, сделались безвольными, как у тряпичной куклы. Сердце гулко стучало в груди.

Багдад спал. Порой издалека доносились неясные звуки; на улицах было темно, как в подземелье. Девушка вздрагивала от малейшего шороха; ей чудилось, будто при каждом шаге подошвы ее сандалий издают слишком сильный шум.

Вскоре на небе появилась луна и озарила мир. По земле разметались причудливые узоры теней. Над головой вспыхивали и гасли миллиарды звезд — то был ритм вечности. В таком же ритме бились человеческие сердца — сначала одни, потом другие… Жизнь тянулась бесконечной цепью, у нее было столько же звеньев, сколько мерцающих точек в необъятной тьме. Пересчитать их все был способен только Аллах.

Амир привел Зюлейку в пальмовую рощу на окраине квартала Карх. В столь поздний час появление людей в таком месте было большой редкостью. Здесь им не могли помешать.

В траве и в листве деревьев шелестел теплый ветер; казалось, свежие ночные запахи проникают прямо в душу.

Молодой человек остановился и положил руки на плечи девушки.

— Если ты согласилась прийти и пришла, Зюлейка, значит, ты меня любишь и хочешь принадлежать только мне, мне одному!

Она покорно прошептала:

— Да, мой господин!

— Не называй меня господином. Ты знаешь, как меня зовут.

— Амир…

Ей хотелось взять его имя в ладони и прижать к своему сердцу.

Он расстелил припасенную кошму и мягко принудил Зюлейку сесть на нее. Осторожно запустил пальцы в густые волосы девушки, принялся гладить, ласкать.

— Скажи, о чем ты мечтаешь?

— Не знаю, — растерянно прошептала она, хотя думала и грезила об одном-единственном чуде: никогда не расставаться с этим прекрасным юношей!

Амир улыбнулся в темноте.

— А я хочу, чтобы многие вещи сделались бесконечными, чтобы время разжало свои тиски, чтобы не надо было ни о чем думать, ничего решать. Чтобы эта ночь продолжалась вечно, и ты всегда оставалась такой, как сейчас!

Он опустил девушку на кошму, и его властные руки проникли под рубашку Зюлейки. Обвили талию, потом скользнули ниже. Горячие губы приникли к нежной девичьей груди.

— Не бойся, — прошептал молодой человек. — Все хорошо. Просто теперь ты моя! Моя, правда?

Зюлейка была не в силах ответить. Ей было и стыдно, и страшно, страшно оттого, что она не могла с собой совладать. Вырваться, оттолкнуть, убежать, сказать «нет».

Прошло несколько секунд, и ей казалось, что его губы и пальцы — везде. Амир сорвал с девушки одежду, приник к ее телу своей бархатистой кожей: Зюлейке чудилось, будто она срастается с ним, что они волшебным образом превращаются в некое единое существо.

Жар все сильнее разливался по телу, погружая в сладкое оцепенение. Зюлейке было так приятно и хорошо, что она не заметила, как Амир овладел ею. Девушка вздрогнула, почувствовав боль, которая странным образом сочеталась с острой сладостью, и постепенно покорилась новым неизведанным ощущениям.

После Зюлейка долго лежала в его объятиях, слушая, как их сердца бьются в едином, возбужденном и радостном ритме.

— Отныне мы принадлежим друг другу, и между нами нет никаких преград! — пылко произнес Амир.

Он играл ее волосами, любовался ею и улыбался ей. Полуопущенные ресницы Зюлейки стыдливо подрагивали. Ошеломленная случившимся, она не двигалась и молчала. Потом нерешительно попросила:

— Расскажи о себе. О своих родителях.

Для того чтобы между ними в самом деле исчезли преграды, девушке было необходимо знать о его семье, о матери и отце, о том, как и чем он жил, пока не встретил ее.

Амир потянулся всем телом, запрокинул голову, посмотрел в небо и глубоко вздохнул. Он боялся откровенностей, ему казалось, он может выдать какой-то секрет, показать свою беспомощность перед некоторыми сторонами жизни. Вместе с тем он понимал: ей, принадлежащей к другому миру, можно рассказывать все без утайки. Про Хасана. Про мать. Про Алима.

Амир чувствовал: то, что он скажет, останется в этой ночи, в сердце любящей его девушки, которую он только что обесчестил.

— Отец… Он важный человек, всегда убедительно рассуждает, его речи разумны. Но мне с детства казалось, будто он смотрит на меня и… видит кого-то другого. Или не видит вообще. Он лишь поучал меня, и, по-моему, никогда не любил. Мать любила и любит — что-то свое во мне. Она внушила мне презрение и ненависть к младшему брату, заставила меня сочувствовать ей в том, чего я не был способен понять.

— За что ты ненавидишь брата?

Амир помедлил. Он не знал, за что. Алим рос беззлобным, светлым, как солнечный луч. Он не был виноват в том, что его покойная мать похитила сердце Хасана, и никогда не стремился соперничать со старшим братом.

— За то, что он существует на свете. Собственно, именно за это люди и ненавидят друг друга.

— Я не испытываю ненависти к людям, — сказала Зюлейка. — Но иногда мне бывает обидно, что тетя и дядя не видят, что я такой же человек, как и они.

Для Амира Зюлейка тоже не была «таким же человеком», как он (что сказала бы надменная Зухра, если б увидела сына лежащим на кошме в пальмовой роще рядом с племянницей лавочника!), потому молодой человек промолчал.

Девушка тревожно вздохнула.

— Что ждет нас в будущем?

— У тебя будет все, — в очередной раз солгал Амир, — все, чего ты захочешь.

— У меня уже есть главное, — застенчиво промолвила Зюлейка и прильнула к нему, — твоя любовь.

Амир нескоро выпустил девушку из объятий, ему хотелось вновь и вновь наслаждаться ею. Они расстались лишь тогда, когда восток начал светлеть.

Новоиспеченные любовники поспешили к дому девушки. Боясь быть узнанной жителями своего квартала, многие из коих вставали еще до рассвета, Зюлейка прикрыла лицо шалью. На одной из улиц молодую пару остановили городские стражники, патрулировавшие город до первой утренней молитвы.

— Кто вы и куда направляетесь?

Зюлейка испуганно прижалась к Амиру. Тот слегка поклонился и с достоинством произнес:

— Я Амир ибн Хасан аль Бархи, сын главы почтового ведомства великого халифа. Это… это моя жена. Мы возвращаемся из гостей.

Рассмотрев дорогую одежду молодого человека и прислушавшись к его речи, стражники кивнули.

— Идите с миром. И лучше не путешествуйте по ночам — могут встретиться лихие люди!

Амир поблагодарил их за совет и, взяв свою спутницу за руку, быстро свернул в переулок.

Жена! Это слово согрело и обнадежило Зюлейку. На прощание Амир поцеловал ее несчетное количество раз и добился обещания прийти следующей ночью.

Молодой человек помог Зюлейке забраться на стену и, убедившись в том, что она благополучно вернулась обратно, пошел домой: смывать с себя следы бурной ночи, творить намаз, завтракать и отдыхать.

В тот день Надия без конца ругала Зюлейку за то, что та двигалась, как во сне. Девушка часто останавливалась и замирала, словно в раздумье. Все валилось у нее из рук, она постоянно забывала, что должна сделать.

Причина скрывалась не только в усталости. При ярком, безжалостном свете дня тайное виделось иным: Зюлейка поняла, что она натворила. Легко, словно играючи, рассталась с тем, без чего никто не сможет считать ее порядочной девушкой.

Есть только один выход — Амир должен на ней жениться, ибо другой мужчина убьет ее в первую же ночь. А перед этим изобьет, оттаскает за волосы и расскажет всем о ее позоре.

Или ей придется навсегда остаться одинокой. Тогда никто не узнает о том, что она согрешила. Но жить одной — величайшее несчастье для женщины. У Зюлейки задрожали руки. Нет-нет, конечно, Амир понимает, что произошло, и никогда ее не оставит. Отныне он ее мужчина, ее господин. Завтрашней ночью они снова увидятся, потом — еще и еще. А после сыграют свадьбу.

Однако в глубине души Зюлейка ощущала червоточинку. Обычно все делается не так. Сватовство, свадьба и только потом — близость.

Прошло несколько дней, и она обо всем забыла. Она была полна любовью, как летний день — солнечным светом, ночное небо — сиянием звезд. В первое время Зюлейку смущало, что, встретившись с ней, Амир прежде стремится удовлетворить свое желание и лишь потом заводит разговор, спрашивает о том, что нового случилось в ее жизни, как она провела день.

Это тревожило лишь поначалу. Познав вкус наслаждения, девушка столь сильно жаждала и ждала ласк возлюбленного, что охотно и с нетерпением покорялась его страсти.

Однажды Амир привел Зюлейку в хижину одинокой бедной старухи, которая согласилась пустить их на ночь за несколько дирхемов, и там они отвели душу. Он брал ее раз за разом на убогом ложе при тусклом свете масляного светильника, наслаждаясь красотой обнаженного тела девушки, по которому гуляли темно-красные тени, блеском желания в ее глазах, водопадом рассыпавшихся по постели волос.

С Зюлейкой все было не так, как с рабынями: она была смелее, живее. Была ненасытной, раскованной, жадной до страстных утех, как и он. А главное — она его любила. Любила до самозабвения, до безумия. Любила и отдавала себя до конца, исполняя все его фантазии и капризы. Случалось, Амир велел девушке танцевать перед ним обнаженной, в другой раз доводил ее до сладострастной истомы, после чего заставлял умолять о том, чтобы он овладел ею. Учил предаваться бесстыдным любовным играм.

Зюлейка наслаждалась удовольствием, которое получал ее возлюбленный, не думая и не помня о себе. Если ее повелитель чего-то желает, значит, этого должна хотеть и она.

Однажды ночью Надия заметила отсутствие племянницы, но той удалось выкрутиться: девушка сказала, что неважно себя чувствует и потому спала в доме. Никто ничего не заподозрил. Дни Зюлейка проводила, как и прежде, а ночью предавалась упоительной страсти.

Любовное сумасшествие набирало силу, и только Аллах видел, как огненная повозка стремительно катится к неминуемой пропасти, только он знал, сколь горек вкус настоящего меда, какими острыми шипами способны ранить прекрасные розы.

[1] Муэдзин — служащий мечети, призывающий с минарета мусульман на молитву.

Глава третья

Великолепное здание дворца Харун аль-Рашида сияло золотом куполов, переливалось яркими красками изразцов, пестрело узорами стен. Это был «город в городе», куда допускались лишь избранные, ибо основной заботой халифа являлось обеспечение полной безопасности для себя и своих приближенных, причем не столько от внешних напастей, сколько от гнева своих собственных подданных — жителей столицы.

То, что творилось внутри, напоминало бесконечный многоцветный сон. Несметные толпы слуг, вооруженных до зубов стражников, роскошно одетых придворных. Редкостные растения, драгоценности, сверкающее оружие, расшитые золотом ковры, мозаика, мрамор, парча. Несмолкаемый гул — разговоры и шаги людей, бряцанье сабель, щебет заморских птиц.

Все это утомляло взор, раздражало слух, засоряло мысли. Хасан предпочитал тишину домашнего кабинета, аромат аравийского кофе, благородное спокойствие обстановки.

Обычно он, как подобает человеку его ранга, возвращался домой верхом или в паланкине, но сегодня решил пройтись пешком.

Вечерами линии зданий, мостов, деревьев становились четкими — в отличие от полуденных часов, когда красота города казалась утомленной, размытой. Когда звук человеческих голосов раздражал слух, точно жужжание назойливых мух, а жара словно придавливала к земле.

Сейчас прохлада ласкала тело, настраивала мысли на неспешный, спокойный, глубокий лад. Ничто не будоражило ни ум, ни сердце.

Решение отправить Амира в Хорасан и оставить Алима в Багдаде далось ему нелегко, тем более что Алим не отличался тщеславием и легко подчинился бы решению уехать в Мерв. Он был наивный, пылкий и юный, его влекли приключения. Амир, напротив, мечтал о дворцовой роскоши и, должно быть, спал и видел, как бы занять достойное место в ведомстве отца, чтобы затем унаследовать его пост.

Служба связи в халифате была развита весьма высоко. Было проложено множество почтовых дорог, сотни почтальонов ежемесячно перевозили письма, документы и требующие срочной доставки вещи, используя мулов, лошадей и беговых верблюдов. Не все пути сообщения были безопасными, многие пролегали через участки пустыни или безлюдные места, где можно было легко встретить шайку разбойников. Тем не менее должность почтового гонца считалась престижной: многие багдадские отцы отдавали своих сыновей на выучку этому делу.

Младшие служащие главного почтового ведомства Багдада — барида — инспектировали чиновников всех почтовых трактов халифата, заботились об их жаловании, тогда как помощники Хасана были советчиками халифа во время его путешествий или отправке войска.

Начальник почтового ведомства пользовался особым доверием главы государства, ибо к нему поступали послания со всех концов света, и именно он отвечал за то, чтобы Харун аль-Рашид был в курсе самых последних и важных известий.

Хасан отделял донесения или прошения, недостойные того, чтобы их узрели светлые очи правителя, и передавал их визирю или в другие диваны[1]. Немалую пользу в этом смысле барид приносил службе доносов, с которой тесно сотрудничал. Такое взаимодействие создавало хорошую почву для дачи взяток, чем пользовались многие нечистые на руку чиновники.

Именно в этом заключалась одна из причин, по которой Хасан не хотел, чтобы Амир служил под его началом. Старший сын был неравнодушен к легким деньгам, склонен к развлечениям, при этом не отличался здравым смыслом. Того и гляди пойдет по скользкой дорожке! Уследить за ним будет нелегко; между тем не прошло и полугода с того момента, как Багдад потрясло известие о внезапной казни великого визиря Джафара Бармекида[2], доселе имевшего огромное влияние при дворе. Многие члены его семьи и преданные ему люди были брошены в темницу, публично унижены и лишены имущества. Хасан знал: такая участь может постичь каждого, кто небрежен и недальновиден в речах и поступках.

Он уверял себя в том, что рано или поздно Амир сумеет применить свои таланты в благородных делах. Старший сын Хасана обладал способностью располагать к себе людей: этому помогала и чарующая улыбка, и глубокий взгляд красивых глаз, и умение убеждать собеседника. К сожалению, до сего момента Амир использовал свой дар лишь для того, чтобы очаровывать женщин. Потому Хасан считал, что суровая жизнь вдали от соблазнов и роскоши, служба у молодого наследника халифа пойдет ему на пользу.

Хасан ожидал, что после того, как он обнародует свое решение, Зухра замучает его истериками и утомит мольбами. Но она молчала. Молчал и Амир. Похоже, мысли жены и сына были заняты чем-то другим. Или они смирились? Он не очень-то в это верил.

Все, что свершается, справедливо, как верно то, что все когда-нибудь пройдет. Зачем попусту терзать себя, если «Аллах создал вас и то, что вы делаете». Хасан знал эти слова так же хорошо, как и первую суру Корана[3]. Да, окружавшие его люди были в чем-то порочны, несовершенны, и в том не было их вины. Да, втайне он дорожил Алимом куда больше, чем Амиром, и был не властен над собой.

Никто не может спорить с Аллахом, судьбой и временем. Млада умерла, и его сердце навсегда опустело, а душа покрылась пеплом. Он любил бы Зухру, если б она не успела показать, что представляет собой на самом деле. Он имел наложниц, но то была услада для тела, не для души.

— Хасан?

Давно никто не окликал его просто по имени, и Хасан удивленно обернулся. Перед ним стоял невысокий полный человек с седой бородой, одетый так, как одеваются кади[4], — в черный плащ и высокую черную шапку со спадавшей на затылок повязкой. Прошло не меньше двух минут, прежде чем Хасан его узнал.

Хасан ибн Акбар аль Бархи был мужчиной во цвете лет, он так и выглядел. Сейчас он видел перед собой ровесника, которому легко можно было дать лет на десять-пятнадцать больше.

Этого человека звали Ахмед ибн Кабир аль Халиди; когда-то они с Хасаном вместе учились в знаменитой на весь халифат школе права в Мекке. Ахмед был спокойным, старательным, вдумчивым юношей, обладавшим великолепной памятью. Его истинной страстью была литература, он пробовал заниматься сочинительством, но родители Ахмеда решили, что поэзия — ненадежное и не достойное уважения дело и сын должен изучать право.

Ахмед не стал спорить с родителями и отправился в Мекку. Он хорошо учился, но при этом не изменил своему увлечению: знал множество стихов и мог перечислить всех известных поэтов своего времени. Однажды удивил Хасана, сказав: «Мир книг — куда более красочный, похожий на истинную жизнь, чем та реальность, что нас окружает. С его помощью можно увидеть такие картины, каких не встретишь в самых сказочных путешествиях!» Помнится, они рассуждали и спорили обо всем на свете!

Закончив учебу, Ахмед остался в полюбившейся ему Мекке, величайшем городе правоверных, а Хасан вернулся в Багдад.

Хасан не любил возобновлять старые знакомства: со временем люди менялись и, как правило, не в лучшую сторону. Но он не мог сделать вид, будто не знает прохожего — это было бы крайне невежливо.