Сердце в пустыне

— Не узнаешь?

— Узнал!

— Не сразу, — улыбнулся Ахмед.

Хасан пожал плечами.

— Что поделать: мы не виделись столько лет!

Внезапно Хасан почувствовал, что искренне рад этой встрече. На него повеяло былым, неповторимым духом тех времен, когда они оба были молоды и не боялись раскрыть друг другу душу. Когда вокруг, куда ни глянь, простиралось будущее, а не пустой бессмысленный мир, в котором все искажено и вещи потеряли свое истинное значение.

— Давно в Багдаде? — спросил он.

— Давно.

Внезапно взгляд собеседника помрачнел, в нем промелькнула тень тяжелых воспоминаний.

— Где живешь?

— Близ Басрийских ворот. А ты?

Хасан ответил.

— С семьей?

— Да. У меня два сына, двадцати и пятнадцати лет.

Ахмед печально улыбнулся.

— Нас всего двое — я и моя дочь Джамиля. — И повернулся назад.

Хасан увидел девушку, стоявшую на шаг позади отца. Прежде он попросту не заметил ее в бесконечном людском потоке.

На него смотрели такие же большие прекрасные глаза, какие были у юной Зухры. Но если во взоре Зухры было сокрыто нечто неведомое и темное, то взгляд дочери Ахмеда являл собой вход в светлый и чистый мир, мир мечты, радости и надежды.

Хасан почувствовал, как взволнованно забилось сердце.

Он слегка кивнул, и девушка ответила вежливым поклоном.

— А …твоя жена?

— Когда мы ехали из Мекки в Багдад, Зару укусила змея. Моя единственная и любимая супруга навсегда осталась в пустыне.

— Сожалею, — с искренним огорчением произнес Хасан и добавил: — Нам нужно встретиться и поговорить. За те годы, что мы не виделись, произошло много событий — не только в жизни каждого из нас, но и во всем халифате!

— О да! Я приглашаю тебя в гости. Джамиля прекрасно готовит кофе. Воистину напиток Аллаха!

— С удовольствием попробую.

Они назначили день встречи, раскланялись и распрощались. Хасан проводил Джамилю долгим взглядом. Всего одна жена и одна дочь! Ахмед не изменился. Он говорил о сотнях возможностей человеческой жизни, о бесконечности мира, тогда как привязанности его собственного сердца всегда имели четкие границы.

Всю неделю Хасан пребывал в приподнятом настроении. Он предвкушал долгий разговор по душам с Ахмедом и улыбку его прекрасной дочери Джамили. Собираясь в гости к другу, надел лучшее платье, которое, тем не менее, выглядело достаточно скромным: белая рубашка тончайшего полотна, длинный кафтан темно-зеленого шелка, пояс с медным набором, и светло-зеленая чалма. Наряд дополнял кинжал с костяной рукояткой в ножнах, затянутых темной кожей с тисненым орнаментом.

Древняя простота одеяний давно уступила место истинно азиатской, порой прямо-таки кричащей роскоши. Однако Хасан полагал, что истинный араб должен быть верен внутреннему спокойствию, чувству собственного достоинства, служить примером духовного превосходства, а не стремиться поразить пышностью и богатством одежды. Он любил и ценил дорогие красивые ткани, но считал, что настоящий мужчина не должен наряжаться ярко, как евнух.

Ахмед радушно принял старого друга и усадил на диван. Был подан горячий рассыпчатый плов, потом — прохладный шербет и свежие фрукты.

Они говорили о том о сем, вспоминали прошлое: беззаботные молодые годы, своих учителей, былые мечты и надежды.

— Ты доволен жизнью? — спросил Хасан.

— Да, хотя тебе известно: это не то, о чем я мечтал в юности, — печально улыбнувшись, ответил Ахмед. — Но у меня достойное положение, хорошее жалованье, мне не стоит бояться будущего. А ты?

Хасан глубоко вздохнул. Он знал: слова, что жемчужины, рассыплешь — не соберешь. Если сам не сберег свои тайны — что надеяться на другого! Но он не просто понимал, а чувствовал: Ахмед — свой человек, ему он может сказать то, в чем не признается никому другому.

— Возглавляю почтовое ведомство Багдада. Вхож во дворец, делаю доклады визирю, меня принимает сам халиф. Дом, деньги, семья — все есть. Нет самого главного — надежности, уверенности в том, что завтра все не пойдет прахом.

— О чем ты?

— О правлении халифа. Харун расточителен, когда речь идет о придворных развлечениях, но беспощаден и жаден при сборе налогов. Если б ты знал, какие письма порой попадают в мои руки, что творится в провинциях, какие настроения владеют народом! Халиф закрывает на это глаза, а я не могу.

— Чего ты боишься?

— Того, чего боятся все мирные люди, — войны. Кровавой распри. Столько враждебных лагерей! Богатые и бедные, арабская и персидская аристократия, а теперь еще два наследника!

— Я слышал, братья дали клятву у стен Каабы[5], — заметил Ахмед.

— Когда речь идет о реальной власти, такие клятвы не стоят ни одного дирхема.

Хасан, явно расстроенный, замолчал. Он не мог сказать Ахмеду о том, что положение в собственной семье угнетает его не меньше, чем положение в халифате. Когда речь шла об интересах Амира, Зухра вела себя подобно хищнице. Она что-то затевает. Он вспомнил ее проницательный, мрачный, всезнающий взгляд. Хасан подозревал, что именно она сжила со свету Младу. Родня Зухры и она сама знали толк в ядах. Но доказательств не было. Может, изменить решение и отправить Алима в Хорасан, подальше от козней двора и ревности мачехи?

О, если б дома его ждал мир, встречала светлая сердцем и чистая душой жена!

— Успокойся, — сказал Ахмед. — Просто делай то, что тебе поручено. Ты честен и смел, ты всегда был таким. Оставь тревоги и страхи неверным своему слову, мелочным и малодушным людям. Вот увидишь, ураганы и бури пронесутся мимо! Сейчас Джамиля подаст кофе.

Когда девушка вошла с подносом в руках и скромно поклонилась, Хасан понял, как долго ждал этого момента. Сегодня на ней был бирюзовый наряд, подчеркивающий нежную девичью красоту, серебряные браслеты с крошечными колокольчиками на запястьях и щиколотках и длинные филигранные серьги. Накинутое на голову белое покрывало прикрывало волосы и лоб.

Джамиля улыбнулась отцовскому гостю и опустила ресницы. Одного ее взгляда было довольно, чтобы по телу Хасана пробежала волнующая дрожь.

Девушка опустила на столик блюдо с халвой, рахат-лукумом, медовыми лепешками и засахаренными орешками, разлила по чашкам ароматный кофе.

Когда Джамиля ушла, Хасан с трудом перевел дыхание.

— Какая красавица! — осторожно произнес он.

Ахмед улыбнулся, довольный похвалой.

— Глядя на Джамилю, я словно смотрю в глаза моей ненаглядной Зары! — И, помолчав, добавил: — Аллах не дал мне сына, зато подарил прекрасную и разумную дочь. Я научил Джамилю читать и писать. Она любит и ценит поэзию так же, как ее некогда любил и ценил я.

Хасан не знал, что сказать. Немногие женщины в халифате знали грамоту. Зухра умела читать, но она не интересовалась стихами и свои знания использовала в основном для того, чтобы украдкой заглядывать в его письма.

Какой он хотел бы видеть свою супругу? Великодушной, доброй, любящей, нежной. Если это было бы так, то и ум пришелся бы кстати.

— Не думай, Джамиля — истинная мусульманка, слушается отца и будет покорна мужу, — поспешно добавил Ахмед, почуяв в молчании друга невольное осуждение.

— У твоей дочери есть жених? — Хасан старался говорить небрежно и спокойно.

— Пока нет. За нее сватались солидные люди. Многие были моими ровесниками. Я бы хотел выдать Джамилю за молодого, чтобы она была первой, старшей, любимой.

Собеседник пожал плечами. Что ветреный, легкомысленный юнец, вроде Амира, понимает в женщинах? Вот он, Хасан, в свои сорок два способен окружить жену настоящей любовью и роскошью!

— Сколько ей?

— Семнадцать. Знаю, пора выдавать замуж, да все не могу с ней расстаться!

— Понимаю.

Говорить далее на эту тему Хасан счел неудобным, и они с Ахмедом вновь предались воспоминаниям.

Начальник барида покинул дом гостеприимного друга лишь тогда, когда по небу рассыпались жемчужины звезд, а воздух стал прохладен и чист, как ключевая вода.

Хасан неспеша возвращался домой и думал: о сегодняшнем вечере и о том, что ждет его впереди. Впервые за долгие дни он чувствовал себя не просто умиротворенным, а полным надежд. Ему казалось, он изменился, как изменилось время: теперь оно не просто мерно отсчитывало однообразные, лишенные смысла секунды, а проникало в душу, подхватывало невидимым потоком, стремительно увлекая в будущее.

Как могло случиться, что он позабыл, что такое мечты? Почему он думал, что больше ему не суждено полюбить?

Амир возвращался домой после очередного свидания с Зюлейкой. Предутренняя тишина казалась волшебной. Из-за горизонта показались первые солнечные лучи, и в воздухе плыла золотистая пелена. По дороге медленно ползли янтарные полосы света, деревья и здания казались облитыми тонким нежным сиянием.

Амира радовало все, что он видел вокруг. Он ощущал удивительную легкость в душе и в теле. У него было особое настроение. Казалось, его затянуло в поток бесконечного сладкого сна, в котором он был не волен что-то менять. Дни бежали один за другим, и в каждый из этих дней он жил настоящим и не думал о будущем. У него была Зюлейка, ее любовь, их тайные упоительные встречи.

Минувшая ночь была лучшей из всех, что они провели вместе. Их страсть достигла такого накала, что оба едва не теряли сознание. Иногда им чудилось, будто властная, огненная, безумная, рожденная слиянием тел сила важнее и главнее жизни.

Единственный неприятный момент случился тогда, когда девушка застенчиво спросила, как скоро он на ней женится или хотя бы возьмет в свой дом. Сказать было нечего, и молодой человек ответил поцелуем.

То, что Зюлейка должна принадлежать ему, Амир понял сразу, как только ее увидел, понял, как очевидную и простую истину. Он не задумывался о том, что будет дальше, и не хотел, чтобы об этом думала девушка. Ему нравилась Зюлейка, но он не давал обещания жениться на ней и не собирался этого делать. Конечно, она лучшая из всех, кто у него был, самая красивая, страстная, прямодушная. Но этого явно недостаточно для того, чтобы никогда не расставаться с ней.

Амир тихо прошел в дом и вошел в свою комнату. Вошел и вздрогнул: на диване сидела женщина. Тонкое красивое лицо. Большие темные, глядящие с горячей настойчивостью глаза, властно сжатые губы, нервно сплетенные пальцы. Мать.

— Где ты был? Я провела ночь в твоей комнате — ждала и не могла дождаться!

Амир сел и пристально посмотрел на нее.

— Я должен отчитываться?

— Ты делаешь не то, что должен делать человек в твоем положении, не думаешь о будущем! Тебя отправляют в ссылку, а ты ведешь себя так, будто тебе все равно! — запальчиво произнесла она.

Амир пожал плечами.

— Просто я не знаю, что можно сделать. Разве что отец одумается и изменит решение.

— Он никогда его не изменит, — сказала Зухра. — Хасан решил отделаться от нас с тобой и начать новую жизнь. Ты знаешь о том, что твой отец женится?

Молодой человек вскинул брови.

— Женится? Нет. Он мне не говорил. Полагаю, это его личное дело.

— Ты на его стороне?!

Амир вздохнул.

— Пророк разрешил нам иметь четыре жены, мама.

Зухра презрительно скривила губы.

— Ах да, я забыла, ты ведь тоже мужчина!

— Я всего лишь напомнил тебе о Коране.

— Я знаю Коран. И знаю людей. Никому из смертных не удавалось начать жизнь заново!

— Кто она? — спросил Амир.

— Дочь какого-то судьи. Говорят, молода и очень красива.

— Вот как? В таком случае я понимаю отца.

Женщина усмехнулась.

— Ты считаешь меня старухой?

— Вовсе нет. — Амир приблизился к Зухре и нежно взял ее руки в свои. — Не стоит огорчаться! Все равно ты остаешься первой и старшей женой и не дашь спуску этой юной красавице.

Зухра нахмурилась.

— Хасан сказал, что не позволит приближаться к ней. Он угрожал, он меня унизил. Сказал, если я посмею раскрыть рот и промолвить хоть слово, он запрет меня в комнате и будет держать как пленницу. Похоже, он не на шутку влюбился в эту девчонку! Еще месяц назад он и слыхом не слыхивал о ней, а теперь…

— Да, это скверно. И глупо. Когда свадьба?

— Не знаю. Пока впереди сватовство. И ты должен этому помешать.

От неожиданности Амир вскочил с места.

— Я?! Каким образом? При чем тут я! Я не смогу.

— Сможешь.

— Как?

— Придумаю. Хасан никогда не ляжет в постель с этой девчонкой. Уж лучше я умру или… — Она недоговорила.

Амир с изумлением смотрел на мать. В ее лихорадочно блестящих глазах не было и тени смирения или мольбы. В этот миг у Зухры был вид грешницы, которая бесстрашно, более того, с упоением спешит навстречу аду.

— Хорошо, мама, — промолвил молодой человек, — я тебе помогу, если только ты скажешь, как это сделать.

Зюлейка усердно подметала двор, то и дело останавливаясь, чтобы перевести дыхание. Нужно поскорее закончить работу, иначе Надия опять обзовет ее ленивой ослицей. Стоял полдень, воздух раскалился, все вокруг казалось безжизненным, поникшим; создавалось впечатление, будто свет заслоняет тонкая дымовая завеса.

По телу сбегали ручейки пота, в глазах плясали зеленые и красные пятна. Девушка остановилась, поправила растрепавшиеся волосы, вытерла лоб. Хорошо, что Амир не видит ее такой — в убогом дворике, с метлой в руках. Впрочем, он не раз говорил о том, что его не волнует ее бедность. Амир пытался подарить девушке украшения и одежду, но Зюлейка отказывалась: она не смогла бы объяснить дяде, откуда взялись наряды.

Зюлейка испытывала легкое приятное возбуждение, какое чувствовала всегда, когда думала об Амире. Нынешней ночью они не встретятся. Сегодня полнолуние, и она ждала обычного женского недомогания. Амир понял ее намек и сказал, что будет лучше, если они оба немного отдохнут. Он придет через три дня. Зюлейка надеялась, что эти дни пролетят быстро.

Закончив подметать двор, девушка поставила метлу на место и собиралась идти в дом, как вдруг ей стало плохо. Тело охватила неприятная липкая дрожь, руки и ноги похолодели. Зюлейка схватилась за горло, заметалась по двору, подбежала к забору и быстро наклонилась над чахлой травой. Ее стошнило. Выпрямившись, девушка заслонила глаза от нестерпимо сверкавшего солнца.

Что это с ней? Она никогда еще не испытывала такой слабости и дурноты. И прилечь нельзя: в доме столько дел! Надия ушла на рынок вместе с дочерьми, а перед этим приказала племяннице переделать кучу работы.

В конце концов, Зюлейка выполнила все поручения, но не старательно, кое-как и в результате заработала пощечину.

— В последнее время ты даром ешь хлеб, — прошипела Надия. — Еле двигаешься, лентяйка!

Зюлейка заплакала, что случалось нечасто. Плакала она и ночью, лежа на крыше, сжавшись в комочек под огромной луной. Впервые в душе девушки шевельнулась обида на Амира. Почему он не заберет ее отсюда, зачем заставляет вести двойную жизнь? Как-то раз она осмелилась спросить, когда он на ней женится, но Амир ушел от ответа. Нужно поговорить с ним еще, напомнить о том, как тяжело ей живется дома.

К концу третьего дня Зюлейка была сама не своя от желания увидеть возлюбленного. К прежним переживаниям прибавились другие, куда более серьезные и мучительные. Три ночи прошли напрасно. На сей раз луна не оказала на ее тело никакого воздействия. Зюлейка была достаточной взрослой для того, чтобы понимать, что это означает. У нее будет ребенок.

[1] Правительственные учреждения.

[2] Бармекиды — древний род иранского происхождения. Яхья, ибн Халид, воспитатель Харун аль-Рашида, после вступления халифа на престол был назначен визирем с неограниченными полномочиями и семнадцать лет правил халифатом с помощью своих сыновей Фадла и Джафара. Вопреки мнению современников падение Бармекидов подготавливалось в течение длительного времени и было вызвано не личными отношениями, а стремлением халифа сосредоточить в своих руках всю полноту государственной власти.

[3] Первая сура Корана — первая глава священной книги мусульман, Корана, является мусульманской молитвой, равной по значению «Отче наш» для христиан.

[4] Кади — мусульманский судья, занимающийся уголовными и гражданскими делами.

[5] Кааба — храм в городе Мекка, представляющий собой прямоугольное здание, в углу которого находится черный камень — мусульманская святыня.