Позволь мне раскаяться
- -
- 100%
- +
— Спасибо, — буркнул я, не глядя на неё.
— Не за что, — тихо ответила она, и мы продолжили идти в тишине и очень близко друг к другу.
Собака, успокоившись и принюхавшись ко мне, крутилась у моих ног, путаясь под ними, заглядывая в лицо, виляя хвостом с такой интенсивностью, что казалось, сейчас взлетит. Она смотрела на меня такими добрыми, преданными глазами, что я не выдержал и протянул руку, чтобы погладить. Пальцы утонули в густой, рыжевато-золотистой шерсти.
— Это Рокси, — улыбнулась девушка, наблюдая за нами. — Помесь золотистого ретривера и кого-то очень пугливого, — усмехнувшись, дополнила она.
Рокси была высокой — доставала мне почти до колена. Мощная, но не грузная, с умными карими глазами и мило улыбающейся собачьей мордой. Она ткнулась носом мне в ладонь, требуя продолжения, и я сдался, почесывая её за ухом.
— Меня, кстати, Сьюзи зовут, — добавила девушка, чуть сбавляя шаг, чтобы идти в ногу со мной.
— Тэйт, — ответил я, не прекращая гладить Рокси.
— Тэйт, — повторила девушка, будто пробуя имя на вкус. — Красивое имя. Что же произошло с тобой, Тэйт? Вид у тебя, честно говоря, жутковатый.
Я хмыкнул — и тут же поморщился от боли в разбитой губе.
— Встретил старого знакомого, — ответил уклончиво. — Обменялись мнениями.
— Судя по твоей физиономии, его мнение было тяжелее, — тонко подметила она.
— Он просто более убедительный, — буркнул я, и услышал слева смешок.
Рокси тоже одобрительно гавкнула, подпрыгнув, и лизнула мою свободную руку.
— Кажется, ты ей понравился, — заметила Сьюзи, подтягивая за поводок к себе собаку. — Рокси, нельзя так сильно липнуть к незнакомым людям.
Было забавно наблюдать, как такая большая собака виновато опустила голову, покосилась на хозяйку огромными карими глазами, а затем снова посмотрела на меня, будто спрашивая: «Ну что я такого сделала?» Я улыбнулся, насколько позволяла разбитая губа, наблюдая за этой сценой. Мы прошли под фонарём, и только сейчас я смог как следует рассмотреть мою собеседницу.
Невысокая, хрупкая — макушкой она едва доставала мне до плеча. Русые волнистые волосы спадали до груди мягкими волнами, в свете уличного фонаря отливая золотом. Прямой маленький носик и пухлые губы, которые сейчас были тронуты лёгкой улыбкой, делали её лицо по-детски беззащитным, но в то же время живым и настоящим.
Она была одета в широкие голубые джинсы, свободно сидящие на бёдрах, и белые кроссовки, уже успевшие запачкаться в майской грязи. Поверх белого короткого топа на ней была серебристая кожаная ветровка, которая переливалась в тусклом свете, оттеняя русые волосы и светлые брови. В этом образе было что-то дерзкое и одновременно уютное, как у человека, который умеет совмещать несовместимое.
— Я тебя здесь раньше не видел, — сказал я, наконец формулируя мысль, которая медленно доходила до моего затуманенного болью сознания.
— Мы с сестрой переехали сюда неделю назад, — Сьюзи улыбнулась, заправляя выбившуюся прядь за ухо. — Купили дом на соседней улице. Сейчас там ремонт, повсюду пыль и всё такое, поэтому я решила выгулять Рокси, чтобы немного проветриться.
Мне стало интересно, почему выбор пал именно на наш маленький городок, затерянный среди холмов западного Мэриленда.
— Красивое место, — заметила она, будто прочитав мои мысли. — Тишина. Звёзды. Воздух. В городе такого не хватало.
— В городе? — переспросил я.
— Мы переехали из Балтимора, — пояснила Сьюзи. — Устали от шума и решили, что пора переехать в место, где тише и спокойнее.
Я кивнул, хотя внутри шевельнулось сомнение. Из Балтимора просто так не уезжают в такую глушь, как наша. Чтобы купить дом и начать ремонт — нужна веская причина. Я решил не забрасывать вопросами и без того испуганную девушку, тем более что мы уже подходили к моему дому. В окне на кухне всё ещё горел свет, а значит, отец снова не спит и разбирает прошения людей.
— Спасибо, — сказал я, останавливаясь у невысокой калитки и поворачиваясь к Сьюзи. — За помощь и за компанию.
— Не за что, — она пожала плечами, но в глазах мелькнула тёплая искорка. — Постарайся в следующий раз не вступать в такие диспуты.
Я улыбнулся, а Рокси подошла ко мне вплотную и ткнулась мокрым носом в мою ладонь, словно тоже прощаясь со мной.
— Доброй ночи, Тэйт, — тихо сказала Сьюзи, мягко потянув поводок на себя.
— Доброй ночи, — ответил я, наблюдая, как они с Рокси растворяются в темноте и чувствуя, как ноет каждый мускул.
Когда я зашёл внутрь, в прихожей горел тот самый тусклый свет, который мама всегда оставляла, если кто-то задерживался. Сняв кроссовки, я хотел повесить ветровку на крючок, но остановился. Её воротник, да и вся она в целом, была изрядно испачкана кровью. Скомкав её в руке, я осторожно, стараясь ступать бесшумно, направился в ванную. Ноги гудели, каждый шаг отдавался болью в рёбрах, дыхание вырывалось с хрипом. Я был уже на середине пути, когда в проёме кухни появился знакомый силуэт.
— Тэйт?
Я замер. Отец шагнул ко мне навстречу, и я увидел, как меняется его лицо по мере того, как свет падает на моё. Сначала непонимание, потом ужас. Он подошёл ближе, но остановился в полуметре, смотря с ужасом на разбитую губу, на заплывший глаз, на кровь, которая застыла на моём лице.
Я всё это время молчал. Просто стоял и смотрел на человека, который учил меня терпению, смирению, подставленной щеке. Который всю жизнь внушал, что отвечать ударом на удар — грех. Который верил, что Бог вознаградит за кротость. И вдруг я понял, что мне нечего ему сказать. Он никогда не поймёт ни того, почему я ударил первым, ни того, что я чувствовал себя по-настоящему живым впервые за долгие месяцы. Для него это будет просто неприемлемым поведением сына пастора.
— Я в порядке, — сказал я коротко и зашёл в ванную, закрывая за собой дверь и отрезая от себя отца, не знающего, что делать с сыном, который больше не подходит ни под одну его проповедь.
Неужели он всегда был таким? Даже в молодости?
Я облокотился обеими руками о раковину и тяжело выдохнул. Я мало знал о юности отца. Он никогда особо не делился своим прошлым. Знал только, что к Богу он пришёл сам. Мои бабушка с дедушкой были обычными людьми, которые посещали церковь лишь по большим праздникам. А вот причина, по которой он выбрал этот путь оставалась неизвестной для меня.
Когда я включил тёплую воду и поднял глаза на шкафчик с зеркалом над раковиной, то увиденное заставило меня замереть.
Неудивительно, что Сьюзи меня испугалась. Такой вид испугал бы кого угодно. Человек в зеркале не был мной. Черты лица смешались в кровавое месиво. Левый глаз заплыл так, что превратился в узкую щель. Нос распух и выглядел чужеродно, будто приставленный к лицу от другого человека. Нижняя губа была разбита в двух местах и не закрывалась плотно, обнажая зубы, окрашенные кровью. Рассечённая бровь всё ещё сочилась, и тонкие красные дорожки тянулись к виску, теряясь в волосах. На белой футболке, помимо крови, темнели разводы от грязи.
Набрав в ладони тёплой воды, я начал осторожно умываться. Каждое прикосновение к лицу отзывалось пульсирующей болью. Вода в раковине моментально окрашивалась в розовый, но я, шипя сквозь зубы, продолжал.
После этого я достал аптечку из шкафчика и принялся обрабатывать раны. Знал, что это необходимо, и всё же злился, когда, пропитывая ссадины перекисью, та щипала так, что на глазах выступали слёзы. От боли я сжимал челюсть и продолжал сантиметр за сантиметром. Лицо горело огнём, но когда я закончил и снова посмотрел в зеркало, то понял: лучше стало, но ненамного. Гематомы расползались, принимая всё более угрожающие сине-багровые оттенки. Глаз почти не открывался, а губа распухла так, что шевелить ими было трудно.
Я кинул очередной окровавленный кусок ваты в мусорное ведро и прислонился спиной к холодной плитке стены.
В момент, когда я решился на драку с Шоном, я не думал ни о чём, тем более о своём внешнем виде. Тогда была только ярость, только этот безумный, пьянящий момент, когда я впервые в жизни перестал быть пассивным наблюдателем собственной судьбы.
Теперь же, глядя на себя в зеркало, ко мне приходило ужасное осознание. Через неделю я должен быть в университете на защите диплома.
Я — один из лучших студентов на курсе — теперь должен предстать перед руководителями, перед комиссией, перед всеми этими людьми с лицом, разбитым до неузнаваемости.
И что я им скажу? Подрался с хулиганом? Позволил эмоциям взять верх? Перестал быть тем правильным Тэйтом, которого они знали?
Я закрыл глаза и глубоко вздохнул. В груди снова заныло — рёбра, кажется, тоже пострадали.
Но постепенно, сквозь боль и отчаяние, начала пробиваться спасительная мысль. Кажется, для студентов, которые не имеют возможности приехать на защиту лично, предусмотрена дистанционная форма. Если к тому времени моё лицо хоть немного заживёт, может, через камеру ноутбука будет не так заметно? С плохим освещением, правильным ракурсом я мог бы смотреть в камеру только когда нужно отвечать на вопросы. А в остальное время — просто демонстрировать свою работу.
Хотелось надеяться, что всё получится. А то, что я пропущу торжественную часть, — не страшно. Добавится в копилку к пропущенному школьному выпускному.
Но только как мне объяснить всё родителям?
Выйдя из ванной комнаты, я направился на кухню, но там, к моему удивлению, уже было пусто и темно. Видимо, разочарованный во мне отец не стал дожидаться моих объяснений и ушёл спать.
Я решил последовать его примеру.
Тело гудело, каждый шаг по лестнице давался с трудом. Я добрался до своей комнаты и рухнул на кровать, даже не раздеваясь. Просто лежал, глядя в потолок, чувствуя, как пульсирует боль в разбитом лице, как ноют рёбра при каждом вдохе.
Несмотря на мой переезд в свою же комнату, образ Алексы не перестал являться мне. Иногда она приходила и по пробуждению, но в основном — всегда ночью. Как только я закрывал глаза, мир вокруг исчезал, а она появлялась. Всегда одинаково. Всегда приятно и долгожданно.
Я с трудом перевернулся на бок, подложил руку под щёку, стараясь не касаться разбитой стороны лица, и закрыл глаза. Темнота сомкнулась надо мной, утягивая в свои глубины.
И в ту же секунду она оказалась рядом.
Алекса стояла надо мной — так же, как и всегда. Смотрела с лёгкой, почти нежной улыбкой, словно не замечая моего избитого лица, рассечённых губ, заплывшего глаза. Она будто видела во мне что-то другое. Что-то, чего я сам в себе уже не находил.
Затем медленно присела на край кровати, как делала это обычно в моей фантазии, и положила руку поверх моей, отчего внутри разлилось то самое знакомое, но недосягаемое тепло, от которого хотелось выть. Я всё ещё продолжаю жить в иллюзиях и обмане. Учусь улыбаться другим, делаю вид, что живу дальше, но в тишине, когда вокруг никого нет, внутри остаётся только она.
Моя самая красивая и самая страшная зависимость, которой я серьёзно болен.
Глава 7
— Господи! — воскликнул я, приподнявшись и едва разлепив заплывший глаз.
— Если бы, — спокойно ответил отец, сидя на стуле у моей кровати и сложив руки на коленях. Он рассматривал каждую гематому, каждую ссадину, каждую припухлость с таким видом, будто пытался по этим следам восстановить картину прошлой ночи.
Я откинулся обратно на подушку, прикрывая рукой одновременно сонные и больные глаза. В комнате царил серый, предрассветный полумрак, и было слышно, как тикают наручные часы отца.
— Я решил прийти до того, как мать проснётся и увидит это — он сделал паузу и пальцем в воздухе указал на мое лицо, — зрелище.
После стольких недель молчания, после того как он ясно дал понять, что его волнует только моя учёба и сдача диплома, он сидит здесь и пытается защитить меня от маминой реакции. Поразительно.
— Я договорюсь с куратором о дистанционной защите диплома, ты можешь не волноваться на этот счёт, — поспешил заверить я его.
Отец задумчиво помолчал, а через минуту сказал:
— Я и не волнуюсь.
После моего кивка молчание продолжилось. Он всё так же пристально смотрел на меня, а я всё так же упорно делал вид, что даже сквозь один приоткрытый глаз не вижу его. Звук чего-то падающего с первого этажа оповестил о том, что мама уже проснулась, и если мы сейчас не начнём говорить, то позже мамины нервы будут изрядно расшатаны.
— Как отец, я пытаюсь тебя понять, но как пастор — собравшись, начал родитель, а я поднял на него глаза, отмечая, как в полумраке комнаты его лицо кажется постаревшим лет на десять. Или это не из-за освещения
— Тебе необязательно всегда быть пастором рядом со мной, — сказал я, переводя взгляд на стену с выцветшим прямоугольником в обоях. — Просто пойми, что я хочу пережить этот период через всю боль, через все эти ошибки не с проповедями или наставлениями, а просто зная, что ты на моей стороне.
— Я всегда на твоей стороне, — сказал он с грустью, смотря на меня. — Я просто думал, что, если буду учить тебя правильному пути, ты не потеряешься.
— Я и так потерялся, — усмехнулся я горько.
Он недолго помолчал, глядя в окно, а затем произнес:
— Мне больно видеть тебя таким разбитым и потерянным, с этой пустотой в глазах, но ещё больнее осознавать, что я сам отвернулся в эти сложные для тебя дни.
Он сделал паузу, сцепив пальцы в замок, будто собираясь с силами.
— Прости меня, сынок. Иногда я забываю, что ты ещё слишком юн для той ответственности, которую я на тебя хотел возложить. Ты не должен нести на своих плечах церковные догмы и весь этот груз. Ты был таким тихим всю жизнь, что я привык к этому и принимал это как должное. А теперь ты проживаешь своё горе так громко и так больно, что мне непривычно.
Он повернулся ко мне, и в его глазах действительно стоял страх.
— Может быть, я просто не хочу признавать, что ты уже вырос и можешь сам решать, по какому пути идти. Даже если на этом пути ты будешь падать и разбивать себе лицо.
Он усмехнулся, указывая пальцем на мои гематомы.
— Буквально.
Я не сдержал короткого смешка — и тут же поморщился от боли в разбитой губе.
— Получается, мы оба учимся, — сказал я. — Ты — быть отцом взрослого сына, а я — быть собой.
— Получается, так, — наклонившись, он положил руку мне на плечо и слегка сжал его. — Давай попробуем забыть всё, что было между нами последние месяцы и начать с чистого листа.
— Я только за, — ответил я просто.
Отец впервые за долгое время по-настоящему и без натяжки улыбнулся, а затем поднялся с места и пошел к двери.
— Насчёт матери, — остановился он, держась за ручку двери, — сделаю всё, что смогу, — а после вышел из комнаты.
Не знаю как, но стоит отдать ему должное: он каким-то образом успокоил маму. Через несколько минут она ворвалась в мою комнату с аптечкой в одной руке и небольшой коробкой собственноручно приготовленных мазей и отваров в другой. Она, конечно, вздыхала и причитала, но не задавала лишних вопросов, ведь знала, что, если я сам не рассказал, значит, бесполезно меня допрашивать о том, что случилось.
К концу следующей недели лицо, конечно, не зажило полностью, но хотя бы я снова стал похож на себя. Заплывший глаз вернулся в своё обычное состояние, опухоль спала, оставив лишь разноцветные разводы синяков, переходящих в желтизну.
На защите диплома в мониторе ноутбука моё лицо украшало множество пластырей. Но теперь я выглядел не как побитая собака, а как человек, неудачно свалившийся с уличной лестницы в кусты. Именно эта версия стала официальной причиной для моего перевода на дистанционную защиту.
Кстати, защитился я успешно. Комиссия, видимо, сделала скидку на моё состояние и на прогресс за все четыре года, закрыв глаза на непройденные в срок тесты. В итоге я получил высший балл и отправленный мне по почте выпускной набор. Внутри лежал официальный диплом, скрученный в рулон и перехваченный тонкой шёлковой лентой с золотым отливом и регалиями.
С того дня, как мы подрались с Шоном, я не выходил на улицу. Не хотел пугать прохожих и вызывать ненужные сплетни, которые могли бы навредить репутации отца. Но сегодня была веская причина наконец выйти из дома. Сегодня я, всё ещё обклеенный пластырями в самых заметных местах, но уже в красивой чёрной мантии выпускника, шёл к Джону, чтобы подарить ему то, над чем он так смеялся.
Размахивая шапочкой и вдыхая свежий воздух, я шёл медленно и спокойно, наслаждаясь теплом, как вдруг краем глаза заметил стремительно приближающееся рыже-золотистое пятно.
Оказалось, это Рокси неслась ко мне со всех лап, поводок волочился за ней по земле, а язык радостно свисал набок. Видимо, она меня учуяла, и по тому, с какой скоростью она преодолевала разделяющее нас расстояние, было ясно, что моя скромная персона заслужила в её собачьем сердце особое место.
— Рокси, стоять! — донёсся издалека отчаянный крик. — Рокси, ко мне!
Но Рокси было плевать на приказы. Она подлетела ко мне, взвизгнула от счастья и с разбегу прыгнула вверх, оставляя на чёрной мантии две отчётливые грязные лапы.
Я пошатнулся, пытаясь удержать равновесие, и в этот момент шапочка выпускника выпала из рук и приземлилась будто нарочно в самое грязное место на дороге.
Рокси, довольная собой, крутилась рядом, пытаясь лизнуть меня в лицо.
— Рокси! — запыхавшийся голос приближался. — Чёрт бы тебя побрал!
Раскрасневшаяся, со сбившимся дыханием и с растрёпанными волосами из-за поворота выбежала Сьюзи. Увидев нас, она на секунду замерла, а затем подбежала ближе, хватая Рокси за ошейник.
— О нет, — выдохнула она, глядя то на мою испорченную мантию, то на шапочку, валяющуюся в пыли. — Прости, прости, прости! Я её выгуливала, а она видимо увидела тебя и сорвалась. Намотав длинный поводок на руку, Сьюзи бросилась поднимать и отряхивать шапочку.
— Я куплю тебе новую, — пролепетала она. — Или постираю или
Я усмехнулся, глядя на свою грязную мантию и на Рокси, которая уселась рядом и радостно виляла хвостом, абсолютно счастливая и не осознающая своей вины.
— Перестань, — остановил я её поток извинений. — Ничего страшного.
Девушка выдохнула, вытирая со лба выступившие капельки пота, и посмотрела на меня виноватыми глазами.
— Я всё испортила, да?
Её смущённый вид с этой дурацкой шапкой в руках и совершенно несчастным выражением лица — почему-то вызвал во мне улыбку. То, как она беспокоилась и пыталась исправить то, что исправить было невозможно, было приятно.
— Сам виноват, — пожал я плечами, пряча руки в карманы мантии. — Вышел весь такой красивый на прогулку. Рокси не устояла.
Улыбка тронула её губы: сначала робко, потом смелее. А затем она звонко и открыто рассмеялась, запрокинув голову так, что волосы рассыпались по её плечам. Рокси, услышав смех хозяйки, радостно гавкнула и принялась наматывать круги вокруг нас, путаясь в поводке. Я не сдержался и тоже засмеялся.
— Ох, — выдохнула Сьюзи, отсмеявшись и вытирая выступившие слёзы. — Прости, я не над тобой, просто ты так это сказал.
— Всё нормально, — улыбнулся я. — Честно.
Она протянула мне шапочку. Я взял её, повертел в руках, стряхивая пыль, но пятно всё равно осталось.
— Куда ты вообще направлялся в таком виде? — спросила она, поправляя поводок. — Если не секрет.
— К другу. Обещал подарить ему эту шапочку.
Сьюзи резко изменилась в лице, став снова серьёзной.
— Чёрт. Я испортила подарок, — сказала она, ударив себя по лбу и смутившись. — Может, я дойду с тобой и всё ему объясню?
Я посмотрел на неё, потом на Рокси, которая преданно заглядывала мне в глаза.
— Ничего не надо объяснять, всё нормально. Пойдём просто так, — сказал я. — Уверен, Джон будет рад познакомиться. Особенно если ты прикроешь меня, когда он начнёт смеяться над моим лицом.
— Договорились, — улыбнулась Сьюзи, поправляя поводок. — И кстати ты выглядишь совсем неплохо. Я бы не стала смеяться над твоим лицом.
Посмотрев на Сьюзи, я отметил, как она, слегка смутившись, отвернулась и уставилась куда-то вперёд, на дорогу. Что-то в ней было такое — лёгкое, воздушное и простое, что заставляло улыбаться и шутить без всяких усилий. Своим характером она очень напоминала мне Эби: та же открытость, та же непосредственность, то же умение разрядить обстановку одним своим присутствием.
До дома Джона было не так далеко, поэтому мы только и успели, что обменяться несколькими фразами о погоде и о том, как Рокси обожает гоняться за птицами. Я уже начал рассказывать, что Джон несколько месяцев строит лодку, но как только мы завернули за угол, перед нами во всей своей красе предстало его творение воочию.
Сьюзи медленно подошла к тому, что Джон называл лодкой, а Рокси с интересом принюхалась.
— Это она? — осторожно спросила девушка, оглядывая то, что друг с таким упорством сколачивал все эти недели.
Это сооружение и правда напоминало что угодно, только не плавательное средство. Со стороны казалось, будто кто-то решил построить скворечник для великана, но передумал на полпути. Доски торчали в разные стороны под самыми неожиданными углами, нос лодки гордо смотрел в небо, а корма — в землю, и вся эта композиция держалась, кажется, исключительно на энтузиазме и нескольких криво вбитых гвоздях.
— Больше похоже на... — Сьюзи задумалась, подбирая слова. — На попытку собрать мебель из Икеи без инструкции. В полной темноте. Со сломанными руками.
Я широко улыбнулся, наблюдая, как на лице у девушки отражается неподдельный восторг, смешанный с замешательством.
Рокси, не теряя времени даром, деловито направилась к одной из торчащих досок, явно намереваясь оставить свой след на этом произведении столярного искусства. Сьюзи сдавленно вскрикнула и рванула поводок на себя.
— Рокси, нельзя! — зашипела она, пытаясь оттащить собаку, которая уже задрала лапу в стратегически важном направлении. — Это чья-то мечта, между прочим!
Всё ещё с улыбкой, наблюдая за этой суматохой, я подошёл к двери и нажал на звонок. Внутри послышался грохот, потом тяжёлые быстрые шаги. Когда дверь распахнулась, Джон замер на пороге, переводя взгляд с меня — в мантии — на Сьюзи, которая всё ещё боролась с Рокси, желавшей во что бы то ни стало завершить начатое.
— Тэйт, — выдохнул он. — Чувак, ты... — он обвёл рукой мой внешний вид, потом перевёл взгляд на моё лицо. — Что с тобой случилось? Подрался на выпускном?
В этот момент, буквально волоча за собой собаку на поводке, к нам подошла Сьюзи и протянула руку Джону.
— Это наша новая соседка, — представил я.
— Привет! Я Сьюзи Брукс. Рада познакомиться.
— А это Рокси, её собака, которая пыталась удобрить твою лодку.
— Взаимно, Сьюзи, я Джон, — он улыбнулся и, воспользовавшись тем что девушка снова отвлеклась на собаку, посмотрел на меня выразительно и слегка игриво. «Откуда она?» — читалось в нём. Я едва заметно покачал головой.
Рокси, наконец успокоившись, уселась у ног хозяйки, поглядывая на Джона с любопытством. Тот присел на корточки, протянул руку, и собака тут же уткнулась мокрым носом в его ладонь.
— Красивая, — сказал он, почесывая Рокси за ухом с не меньшим наслаждением, чем испытывала собака. — Мы с Эби как-то тоже хотели... — он осекся, выдохнул и быстро поднялся. — Проходите, не стойте на пороге.
Зайдя внутрь, я отметил, что дом выглядел уже не так пугающе, как в прошлые разы. Бутылок стало меньше, вещи относительно сложены, а из кухни даже доносился аромат свежезаваренного кофе.
— Я тут начал дом подготавливать, ещё не закончил, — буркнул Джон. — Не хочу, чтобы дочка видела этот бардак.
— Когда поедешь?
— Четырнадцатого июня. Мы с Эби договорились, что она пробудет у меня до конца лета.
— Это прекрасно, — ответил я, видя благодарное лицо Джона и сияющие глаза.
Сьюзи всё это время стояла в стороне и гладила Рокси, не вмешиваясь в наш разговор.
— Сьюзи! — окликнул её Джон, и девушка сразу же обернулась. — На какой улице вы купили дом?
— Elm Street, дом 42.
— Это очень старый дом, в нём никто не живёт со времён, когда я учился в старшей школе. Уверен, он в ужасном состоянии.
— Да, так и есть, — с грустью ответила Сьюзи. — Мы с сестрой делаем там ремонт, стараясь превратить его во что-то стоящее, но пока что.
— Этот дом, по-хорошему, надо снести и на его месте построить что-то новое, — перебил её Джон, поставив руки на бока. — Но если вы захотите поменять окна или двери, то обязательно обращайтесь, сделаем всё в лучшем виде за символическую плату в виде ужина.
Сьюзи растерянно посмотрела на меня, и я ей кивнул, давая понять, что она может принять его помощь и не переживать.
— Большое спасибо, я поговорю с сестрой, — вежливо улыбнулась она, поглаживая Рокси по голове, и я мысленно порадовался. Добрые дела всегда поднимали мне настроение.
Джон тем временем перевёл взгляд на мои руки, в которых я всё ещё сжимал злополучную шапочку — теперь уже не только грязную, но и слегка помятую после всех перипетий.