Соавторы

Хью и Келли никогда не отличались гражданской активностью. Боб Прокоп постоянно жаловался, что пара месяцами не открывает ему дверь, и чтобы пообщаться с жильцами, ему приходилось часами караулить их на пороге. Более года назад Боб, одержимый навязчивой идеей поговорить с соседями сверху, выбрал крайне странный путь — пожарную лестницу. Прокоп начал подъем ровно в тот момент, когда судьба устроила ему «спектакль»: Хью и Келли занимались любовью, прижавшись вплотную к стеклу окна. Старик, преодолев опасное расстояние, умело водрузил свое тучное тело на ступени, стоически перенося ночной холод, но зрелище женской наготы стало для него непосильным испытанием. Он не видел ничего подобного с семидесятых годов, времен радикального феминизма, и этот шок оказался почти фатальным. Нога сорвалась, Боб рухнул вниз, и хотя пожарный выход грубо «пересчитал» ему ребра, инстинкт самосохранения заставил его вцепиться в перила.

Прокоп подал в суд первым. Сутяжничество было его стилем жизни: он судился с производителями зубной пасты из-за испорченных десен и воевал с коммунальщиками, если у него промокали носки. А здесь — такой повод после падения! «Суд так суд», — решил Хью и принял вызов. Он подал встречный иск, обвинив соседа в извращенном вуайеризме и преследовании. Убедить суд в грязных помыслах Прокопа оказалось нетрудно: в Америке прогулки под карнизами с целью заглянуть в чужое окно — это прямой путь к тюремному заключению. Пара защищалась самостоятельно. Боб требовал компенсацию за падение и тысячу долларов «упущенной выгоды» за якобы невыполненные работы по облагораживанию дома.

-Немыслимо! — гремел Хью перед присяжными. — Что побудило этого человека в ночи лезть к нам в окно? Почему Боб не постучал в дверь? Неужели мистеру Прокопу было трудно набрать номер телефона, который, между прочим, записан в его же личной тетради в двух экземплярах?

Хью сделал театральную паузу, обводя зал взглядом: — Вы спросите, откуда я знаю? Боб сам с гордостью показывал мне эти записи. Там имена и номера всех жильцов дома! Боб твердит, что не мог дозвониться, но понятия не имею, где он раздобыл даже номер телефона моей матери. Он звонил ей, донимая требованиями вызвать меня на «добровольный субботник», когда я спал после тяжелой ночной смены, а Келли в тот момент вообще со мной не жила. Повод задуматься, уважаемый суд: не слишком ли длинный нос у мистера истца, что он сует его в дела совершенно чужих людей?

Суд встал на сторону Коулмана. Иск Прокопа отклонили, а самому «управу» строго наказали решать все вопросы строго через миссис Филипс. В тот момент Хью чувствовал себя триумфатором, но сейчас воспоминание выцвело, уступив место настоящему. Прошло не больше пятнадцати минут с тех пор, как он погрузился в эти мысли. Реальность вернула его в сегодняшний день — в душную комнату, где единственный источник светил из экрана. Хью вздрогнул, осознав, что время неумолимо движется вперед: пора было наконец отправить Мерфи Гиллу то самое сообщение, которое он так долго выверял. Коулман глубоко вздохнул, подбодрил себя мыслью «пиши свободно и первое, что придет в голову» и нажал кнопку отправки.

— Восхищаюсь последним альбомом. Я так люблю ваши песни. Могу ли я с вами встретиться?

Ответ пришел почти мгновенно: — Можно и встретиться… Да. Давайте в удобное для всех время.

— Восхищаюсь последним альбомом. Я так люблю ваши песни. Могу ли я с вами встретиться?

— Можно и встретиться... Да. Давайте в удобное для всех время.

Есть! Никогда так счастливо и прытко зад Хью не отрывался от матраса к зеркалу. Размещенное слева от телевизора стекло отразило худощавое длинное туловище, сверкающее танцем папуасов. Под выдуманную песнь ликования широкие заостренные плечи подпрыгивали вверх и вниз. Он поиграл мускулами, назвал себя красавцем, взглянул на крепкий живот, агрессивно оскалился молодому победителю, издав львиный рык. Прервал забавы другой рык — из кухни. Ретро-холодильник «Freezer» шестидесятых годов гремел, как паровоз на угольной тяге. Квартирант миссис Филипс, владелицы изношенного апартамента, не размораживал морозильник дважды в шесть месяцев, как то требовалось, и, скорее всего, беспечность скоро привлечет его к убыткам.

Глава 2. Ресторан «Козетта»

Паром прибыл по расписанию на Саут-стрит. Распущенный ветер с Ист-Ривер, пытавшийся прогнать будущего романиста с судна, не кусал так яростно шею и лицо, как вспотевшую от верхней одежды грудь. На острове бруклинцу из боро пришла на ум стоящая строчка: простуды поставляет не ледяные ветра, спонсоры кашля и насморка — производители синтетической подкладки. На сайте выбранного Гиллом ресторана стоимость кофе — 2 доллара за напиток без добавок. Расходы по кредитке исчерпаны, следующая оплата попадет под конский процент. Вечером Хью останется без ужина, всё же выжить до зарплаты можно, купив на обратном пути два десятка яиц. Под ежедневные размышления о заработке был запущен навигатор на телефоне. Пройти следует по респектабельному офисному кварталу нижнего Манхеттена. Чтобы выглядеть солиднее и старше, на щеках и кадыке осталась двухнедельная щетина, прибавившая немалых пять лет. Как и пятничные клерки, бегающие от здания к зданию, писатель был обут в черно-белые конверсы, одет в джинсы и ставший ему свободным в талии пиджак. Затерянного среди деловитых конторщиков узкий портал офисов вывел к Бэттери Парк с галереями и арт-румами. Продавцы зазывали на мастер-классы по рисованию через трафарет. Хью представил, как не может расплатиться за глупое удовольствие — наносить акварель в границах рамок. Обновки, счета, долги — он и без того жил в трафарете. Скоро двадцатое число. За три года аренды жилья, он возненавидел эту дату. От Бэттери Парк навигация не подводила, пока маршрут не перестроился у бизнес-центра на Стейт-стрит. На большом участке дороги обновляли асфальтное покрытие. Обойдя здание дворами, спешащий попал в тупик. До встречи оставалось три минуты. Поддавшись интуиции, он перешагнул через порог забора, дверь проходной системы была подперта кирпичом, а на электронном табло горела надпись: no signal.

За оградой прятались вросшие в землю массивные трюмы, надежно укрытые толстыми железными дверями. Что именно скрывалось за этой сталью — было загадкой. Секретный военный объект? Сейфы, где финансовые воротилы прятали неучтенные миллиарды? Или, быть может, нелепый, гротескный склад провизии? Внутри двора навигатор Хью внезапно превратил экран в белый шум, а телефон окончательно погас, словно какая-то помеха вынудила его молчать.

Двигаясь по двору, Хью замер перед группой девушек. Они шли с таким остекленевшим, отрешенным взглядом, что версия о банальном сексуальном рабстве показалась Хью почти что утешительной — реальность происходящего отдавала чем-то куда более глубоким и жутким. Их сопровождал охранник в форме, чье лицо было спрятано под низко надвинутым козырьком кепки.

Хью окутало предчувствие: он понимал, что не переживет еще одной ночи, раздираемый тревогой за женщин, которым не в силах помочь. Презирая страх, он рванулся прямо к ним. Охранник мгновенно перегородил путь, но, разглядев Хью, внезапно расслабился. Девушки приветливо улыбнулись, и в их глазах не осталось пустоты — они вели себя так, будто их руки вовсе не были закованы за спинами, будто они просто стояли у входа в ночной клуб, болтая с первым встречным.

В глубине сектора раздался пронзительный звуковой сигнал. Лишь когда внезапно вспыхнула прожекторная лампа над входом, Хью разглядел массивную челюсть и жесткую, мужеподобную статику фигуры охранника. Это тоже была женщина.

— Мы снимаем фильм, — бросила она будничным тоном.

Девушки моментально сбросили оцепенение, их тишину сменил звонкий, хохотливый гомон. Они начали шутливо браниться перед объективами камер, которые возникли из ниоткуда, словно по мановению фокусника. В центре этой суеты, с широкой улыбкой, показался Майкл Деннехи — один из самых добродушных актеров, кого Хью мог себе представить. Вся сцена, минуту назад казавшаяся ему кошмаром из нуарного детектива, в одночасье превратилась в типичный, шумный балаган съемочной площадки, где даже самые пугающие тени были лишь игрой света и контрактов.

Весь обход занял минут шесть. Шесть минут тишины тянулись как в детской комнате страха: то жутко, то абсурдно и весело. Выход подвернулся случайно: ворота поползли вверх, пропуская тонированный «Хаммер». Охранник отвлекся, и водитель, заметив чужака в тени, бросил через щель приоткрытого окна:

— Что за мудак тут крутится? - Мелькнувшие в темноте глаза показались Коулману также знакомыми.

Этого мгновения хватило. Пока конвоир разворачивался, выхватив фонарь, Хью рванул к выезду. Он выскользнул из зоны проклятого двора.

На углу, у пересечения Уайтхолл и Бридж, телефон Хью внезапно ожил. Теперь он без труда отыскал вывеску ресторана «Козетта». Миниатюрная менеджер, чьи веки напоминали пластмассовые щетки, провела его сквозь густой красный полумрак в основной зал, где в два ряда выстроились тяжелые глубокие диваны.

Коулман почувствовал тошнотворный дискомфорт от идеальной банкетной сервировки: прямые, словно натянутые струны спины официантов, ослепительный блеск хрусталя, бокалы, укутанные в накрахмаленные кремовые платки, и пугающее, тяжелое серебро на белоснежных скатертях. За спиной писателя кто-то резко дернул шнур, сорвав бархатную портьеру с окна и впустив внутрь поток света, вынуждая джентельменов прятать лица в плечо. Мужчины в строгих костюмах сидели спинами к выходу, женщины — лицом к залу. Гостям пришлось возмущенно зашуметь, чтобы несчастный прекратил впускать этот бьющий по глазам свет.

На дальнем конце зала скулило пианино. Его меланхоличные аккорды завораживали мужчин, но явно раздражали их спутниц. Хью не мог отделаться от ощущения, что всех женщин за столиками подвергли клонированию: подтянутые шатенки с сухими, рельефными телами, словно сговорившись, медленно поглощали одинаковый салат из руколы с печенью, не общаясь друг с другом и не глядя по сторонам.

Хью попросил лишь воду и эспрессо. На предложение официантки попробовать марокканскую мацу он ответил нервным отказом: «Ничего не нужно». Он ждал, чувствуя, как персонал начинает коситься на его пустой столик, когда наконец появился человек в черной панаме. Его венгерский, неестественно глубокий загар выглядел вызывающе — явный признак затяжного курортного отдыха, редкого для холодной нью-йоркской осени. Темным было все: растянутая футболка под косухой, бурые рваные джинсы и громоздкие ботильоны, похожие на клоунские башмаки. Даже на мизинце виднелся черный след от старой травмы дверью. Мужчина, не отрываясь, уставился в экран телефона, носом почти касаясь стекла.

Хью узнал его сразу. Когда звезда рока, услышав свое имя, наконец поднял глаза, его взгляд был потерянным, словно он только что переместился из иного измерения на планету реальности. Мерфи Гилл доверчиво последовал за менеджером, а Хью, притворившись поглощенным телефоном, с трудом сдерживал дрожь.

— Должно быть, Хью Коулман? — Мерфи протянул руку, запястье которой было обвязано грязной тряпкой.

— О да! Мистер Гилл, как я рад… рад встрече, — Хью вскочил, чувствуя, как вспотела и отекла задница. От волнения ему почудилось, будто от него самого исходит неприятный запах.

Музыкант оказался ниже и плотнее, чем на экране. Его глаза неустанно бегали, не задерживаясь на объектах. Удивительно: на сцене Мерфи был стихией, цельным и дерзким зверем, но в жизни он казался странно расфокусированным и неловким.

— Мужик, это… У меня совсем нет времени, — затараторил Гилл, бросая вещи на диван. — После встречи поезд в Джорджию.

— В Атланту? — осторожно предположил Хью.

— Гейнсвилл, — буркнул рокер, проглотив окончание слова.

Хью вспомнил, как они с Лэнсом смотрели передачу об убийстве протестанта псевдокатоликом в одном из трех Гейнсвиллов. Из кармана куртки Мерфи выпал листок. Хью хотел поднять его, но замер: это был рекламный флаер отеля. На минуту он обеспокоился, что если перед ним один из инкогнито, кто прячется за железными стенами, но тут же увидел на столе тейбл-тент (настольная реклама) с приглашением пройти в номера на верхних этажах ресторана.

Потом Хью мысленно подсчитывал население Гейнсивилла — «на концерт придет вся тысяча человек?» — подошла официантка. Мерфи взялся за меню. Его голова раскачивалась из стороны в сторону, следя за движением глаз по строчкам. После пяти циклов «кивков» девушка робко предложила: «Подойти позже? Может, пока марокканскую мацу?»

Хью решил разрядить обстановку: — А почему именно марокканскую, а не обычную еврейскую?

— Марокканская не такая сухая, — с готовностью пояснила девушка.

Мерфи, казалось, ее не слышал. Он по-прежнему вчитывался в меню. Наконец выбрав салат, основное блюдо и кофе, он вернулся к встрече.

— Вчера концерт отыграли в Квесте. Публика не отпускала до глубокой ночи.

Загар, периодический кашель или узнаваемость артиста не давали покоя гостям. Посетителей насчитывалось от силы человек пятнадцать; один, покидающий ресторан, почему-то решил, что ланч не проглотить без резюме в адрес музыканта: «Я спился на песнях Гилла, а теперь спиваются мои дети». Музыкант легко улыбался, представившись шальным и неотразимым. Хью списал реакцию на своеобразный щит артистов, привыкших к разному вниманию. К счастью, посетитель не стал изливаться речами, а просто ушел. Хью подумал, что хотел бы подружиться с кем-то таким же беззаботным. Нет. Он хочет подружиться именно с Мерфи Гиллом. С этими мыслями его взгляд снова упал на флаер под столом. За общими фразами о погоде и впечатлениях об интерьере ресторана беседа склонилась к цели встречи.

— Перейдем к делу. Для удобства предлагаю перейти на «ты».

— Мне обращаться к вам на «ты»? — произнес Хью с сомнением.

— Рано или поздно это случится, не так ли?

Для Хью это была вторая удивительная, невообразимая минута, сравнимая с мгновением, когда Мерфи ответил ему на фейсбуке.

— В прошлом году… Да. В прошлом я задумался о книге… Как если бы я о жизни накатал густое письмецо.

— Мемуары?

Мерфи поднял большой палец кверху.

— Мемуары, — добавил рокер.

— А после острого сообщения от вселенной подумал: вот же, действовать настал час.

— Недопустимо я вел себя, простите, мистер…

— Знаешь, припас я несколько уловок… Помнишь название одного джазового квартета, песня: «Падаю на асфальт, роняю рояль»? Я бы хотел какое-то похожее названьице…

— Композицию да, помню, — с несвойственной спешкой прервал Хью. Ему не удалось угомонить эйфорию — ущербную волну, несущую, как правило, убытки достоинству.

— Уверяю, мистер Мерфи, — ускоряясь в убеждении, — сюжет и повествование истории приведут к названию, но это случится в конце. Или спустя много глав, мы не сможем назвать книгу ни сейчас, ни…

Мерфи потупился взглядом в стену, облакачиваясь на стол всей грудью. Хью немедленно снял локти и принял позу кучера, ожидающего строгости от хозяина кареты. Тем временем Мерфи, под раскладку блюд официанткой, добыл из кармана миньон с коньяком и плеснул его в кофе. К горлышку бутылки был приделан ярлычок причастности к какому-то заведению. Хью вернулся к флаеру: «Козетта-отель». Пустую бутылочку рокер вернул вновь в карман, а не всучил официантке, как того ожидала и она, и Хью.

Невольно вспомнилась история с дебоширом в самолете. Задержка вылета запрещала пассажирам пользоваться туалетом. Стюард использовал не тот словарный запас, чтобы угомонить вставшего в проходе в стельку пьяного рокера, успевшего напиться еще до регистрации. Мерфи записывали на камеру, где он с упертостью барана произносил одно и то же: «Я тебе популярно объясняю, что поссу не глядя — на пол». После четвертого повторения слово пришлось сдержать. Обуянный расстегнул ширинку, вытащил член и пустил струю на пол салона, фонтанируя на случайных пассажиров. Самолет задержали еще на час. Мерфи сняли с рейса, выписали штраф и запретили пользоваться самолетами авиакомпании.

— Мы остановились на ваших идеях. Вы знаете, что рассказать читателям — карта успеха книги начертана наполовину.

Мерфи Гилл, отхлебнув два глотка и больше ничего не произнеся, слегка встрепенулся, поставил чашку, взяв телефон. Свободные плечи снова задрались, глаза сузились. Впервые за встречу спина рокера прильнула к спинке дивана, оставаясь в покое какое-то время. Апофеоз привел в ступор. Хью неожиданной перемены не понял. Он было пошел с запросом на внимание, но сбился с мысли. Оглядеться по сторонам? Подслушивать разговоры желающих не оказалось. К тому времени большинство посетителей исчезли. В тишине Хью снова начал замечать белобрысость скатертей и почему-то сейчас решил сознаться себе, что не выносит высокий сервис из-за того, что никогда не сможет выглядеть столь же опрятно, как шелковая салфетка на его коленях.

Тут у Мерфи зазвонил телефон. Он включил громкую связь, положив мобильник так, чтобы Хью было удобно слушать. Мерфи поменялся, глаза засияли, стали отзывчивыми, словно он перенесся на обед к родне.

— Мой паренёк, — донёс он до собеседника.

Хью вернул локти на стол и потянулся правым ухом к середине стола.

— …Парикмахер делает волосы, как у тебя, папа, — по тонкому голосу возраст определяется как детсадовский.

— Избавляешься от кудрей? Умница мальчик, — осевший голос вытягивал фразы, как старый пёс из телесказок. — Ножниц не боишься?

— Меня стригли машинкой.

Мерфи прекрасно понимал: молодой автор готов плести канат из бурды, лишь бы получить работу. Сотни раз Гилл видел скрытые надежды. Ощущал по скованным плечам, по подчиненному голосу, по кивкам головы — признание твоего статуса. Удобных всегда видно — они готовы терпеливо слушать о том, что совсем их не касается, к примеру, о ночных горшках ваших малолетних сыновей.

Хью был уверен, что понравился. Его состояние трудно сопоставить с прежними счастливыми ситуациями. Все они касались чего угодно, но только не истинного предназначения Коулмана.

— Я ни черта не понимаю в литературе и не знаю, разбираешься ли ты, но пара рассказов на фейсбуке вполне убедительны. Предполагаю, твои драмы — результат собственных способностей. Не заканчивал же какой-нибудь гуманитарный университет. Верно?

— Это так. Тем не менее я много читал, достаточно, чтоб сразиться в письменном баттле с современниками, уверяю вас. Мои амбиции…

— Не переживай, — прервал Гилл, прикрыв веки. — Я не закончил колледж.

Хью ловил каждое слово и чувствовал нарастающую симпатию.

— Я ходил в школу, но ни с кем не разговаривал. Не умел поддерживать разговор…

— Ты наверняка рассчитываешь на гонорар. Предложить могу символическую плату и возможность работать под громким именем.

«Мерфи преувеличил масштаб собственной личности». Хью не знал, из-за денег ли он так подумал.

— У тебя же есть работа? — спросил музыкант с излишней настороженностью.

— Я работаю по ночам. В баре.

— Тяжело придётся.

— Проводить всю жизнь в гастролях — выматывающее дельце. А песни ваши как-то пишутся.

— Да. Да… Что ж, Хью, ты кажешься человеком ответственным. Тебе можно доверить смысл жизни?

Гилл впервые оскалил зубы, купленные у доктора Рофе. Дантист Рофе славился дешевым протезированием, его почерк: фаянсово-штукатурный отлив.

— Мне можно доверить жизнь, — задирая голову, с уверенностью и иронией ответил Хью. Он не стал долго пребывать на этой секунде — шутливый писатель придуман для контраста. Чтобы слушающий мог выбрать, какой Хью ему подходит больше.

— Вы так легко согласились, что я не могу поверить в удачу. Вы всегда так скоры в решениях? Я безусловно счастлив… Но… Вы… Ты… Вы не передумаете? — Хью наклонился вперед, так что белая скатерть слегка поехала вниз.

— У Мерфи Гилла интуиция. Такой, как ты, справится. Я возвращаюсь с гастролей через два дня. Потом на очереди Техас. Позвони, скажем… Первого октября. Запиши мой номер, — Хью закопошился в сумке в поисках ручки. Гилл, продолжая говорить, потряс свой телефон, дав подсказку.

— А, да, набираю.

— Встретимся в среду. Позвони во вторник после 15 часов.

Мерфи Гилл произнёс это и бросил на стол купюры.

— До встречи, Хью Коулман.

— До встречи, мистер Гилл.

Глава 3. «Феромон»

Хью вновь стоял в актовом зале школы в Колорадо, читая собственные стихи в костюме почтового ящика. Ему снова было двенадцать. Перед собой в руке держал брошюру с мальчиком у дороги, напечатанную в полиграфии, где подрабатывал. Он никогда не согласился бы на такой откровенный позор, если бы знал, как ловко его отметелят.

Вместе с учительницей английского талантливый юнец пришел заказать книжные буклеты с первыми стихами, а получил первую подработку. В разговорах с хозяйкой полиграфии Хью уловил, что в открывшееся производство требуется сортировщик, и вызвался сам. Владелица, стоящая в кабинете у стола с развернутым каталогом обложек, почувствовав деловое возбуждение подростка, потому сменила распахнутый взгляд на мудрый и мягкий, позволив занять позицию сортировщика, но только с согласием родителей.

Ты же работаешь с отцом. — возражала учительница Эйприл Свенсон. Педагог с двадцатилетним стажем ненавидела, когда люди прыгают с места на место.

Хочешь сменить работу – пожалуйста. Для меня важнее, чтобы ты сочинял. Как он вам на вид?

На вид неплох. — рассмеялась иронично владелица.

— Ребенок учится средне, проза плохо выходит, а вот стихи… Стихи прекрасные… — Ты можешь сочинять стихи к открыткам, — предложила владелица.

Хью шагнул вперед, загородив наполовину учительницу, стоящую перед владелицей. — Согласен. Сортировка и стихи.

Войдя без стука, рабочий сообщил, что резограф починен. — Прекрасные новости! — воскликнула женщина-босс, улыбаясь мальчику. — Прекрасные, и для вас, юный сотрудник.

С момента, как паренек написал с десяток стихов к иллюстрациям почтовых открыток, о нем разошлась молва. Мальчик, стоящий у дороги с конвертами в подоле футболки, из которого прохожие достают письма — самая популярная брошюра. Местная газета напечатала стихотворение «Мальчик-почтовый ящик».

На отогнутом воротнике страницы

— Чернила в форме сердца и стрела.

Сложи края своей бумажной птицы,

Чтоб страсть твоя по воздуху плыла.

Любви письмо бумажным самолетом,

Доставлю я, коль ветер подведет.

Хочу сказать, что, по моим подсчетам,

Со мной посылка вовремя придет.

Соперник ухмыленно примет прозу,

Ему конверт давал раз двадцать пять.

Любви, переполняющей угрозу,

Таким, как он, за жизнь не испытать!

Зачем же я, дурак, почтовый ящик,

Судьбу слуги не смею изменить?

Пусть так, пускай ценней тебе обманщик,

Моя задача — тайное хранить.

Популярность привела к небольшой постановке с Хью Коулманом в главной роли. Спектакль школьного театра, где актер в прямом смысле играет почтовый ящик. Это внимание не пошло ему на пользу: группа старшеклассников выследила его после выступления. Заманив «поэта» на заброшенную стройку, они во главе с одноклассником Хью, Гарольдом Блю, принялись крушить его веру в собственную исключительность. — Какое вам дело? — выкрикнул Хью, чувствуя, как внутри всё сжимается от страха при виде кирпича в руках главаря. — Ты слабак — вот какое мне дело. Выделываешься со сцены, типа что-то из себя представляешь. А на самом деле ты мелкий говнюк. Мы сделаем из тебя мужчину, — наслаждаясь властью, подросток приказал шестеркам крепче держать запястье писателя. — Обещай, что больше не вылезешь на сцену, — любимчик поэзии давил на него. Предчувствуя беду, Хью не должен был ослушаться голоса разума, но он ответил: — Я буду искать возможность быть на публике, вновь и вновь! На миг выкатив глаза, хулиган расплылся в жабьей улыбке, приговаривая: «Тебе конец, тварь!», и сбросил окаменелую глину на раскрытую силой ладонь. Неистово вопя под насмешки и оскорбления за «девчачьи развлечения», юный поэт потерял сознание, а очнулся в больнице с двумя сломанными фалангами, которые уже никогда не обретут прежней подвижности. Эта травма выжгла из него поэта: он дал клятву не писать стихи.