Соавторы

Однако никакая физическая боль не способна в нас искоренить голос, взывающий творить. Не нарушая клятвы, Хью изменил поэзии, написав рассказ о пингвине-мученике, на лапу которого упал осколок ледяной глыбы, лишив его возможности добывать рыбу. Перед тем как погибнуть, пингвин должен был заботиться о яйце. Силы храброго жителя Антарктики покинули его, едва треснула скорлупа — он даже не успел насладиться видом оперения малыша и услышать его голос.

Хью робко положил свое творение на стол англичанке. Миссис Эйприл приняла работу. Следующий день на скучном уроке о синонимах новорожденный прозаик провел в томительном ожидании — он жаждал отклика в душе Свенсон на страдания животного, описанные на десяти страницах. Но со звонком англичанка покинула кабинет, сказав: «Ой, пожалуйста, не сегодня», — словно Хью был не ее любимчиком, а мальчиком, которого педагогический состав держит на строгом учете. Спустя неделю Хью вызвали к доске. Он понял: наконец, ознакомившись с трудом Коулмана, педагог выскажет профессиональные мысли, но ее волновали только неподобающие цветные чернила в домашнем задании. А беспокойство о том, как же пингвиненок справится в мире без отца, в ее голове так и не возникло.

Урок, тогда казавшийся личной катастрофой, спустя годы обрел свою горечь в стенах «Феромона». Хью мог получить стипендию и рекомендации, общаться с большими умами, но вынужден жить ограниченно. Он попивал кофейный энергетик со стула у бара, глядя на двух танцовщиц на краю подиума с установленным в центре облупленным золотым шестом, и думал о своих жизненных потерях. В то время, как техник с галерки тестировал на стриптизершах свет, смешливая толстушка Хизер спорила с Айлин на счет процента по кредиту на сушилку. Хизер вертит ладонями, напоминая ему жесты Келли, когда она раздражена. Хью тут же обрывает себя: «Нет, Келли делает это назойливее». Все готовятся к программе: «Джинс-пати». Шоты - 70% при заказе приват-танца «Мега-молоту»; от официанток и танцовщиц: постиранный галстук-бабочка, джинсовые шорты с гипюровыми вставками, лифчик со звездочками. Эту «радость», Хью мог проживать и в Колорадо

— Терпеть не могу нашу сцену. Не развернуться.

Взбивая редкую шевелюру пальцами, к стойке подошла Джуди — возрастная стриптизерша по прозвищу «Ретро-любовь». С пушком белых бакенбардов и широкими ноздрями она напоминала бразильскую белую мартышку. Джуди в субботу подвернула ногу, скользнув хилсами (танцевальная обувь с высокой нагрузкой на стопу) по краю сцены. С тех пор каждую смену она доставала бармена Билли нытьем: «Валить отсюда надо». Благодаря неугодной сцене Джуди, может, единственная, кто позволила себе дуплекс на окраине Нью-Йорка. Невыносимая зазноба. Ничего, это поправимо. Слив гнева через встроенный рупор гортани босса — вот что излечивает недовольство и хандру. Лимузин, зовущийся так из-за езды исключительно на этих прокатных машинах, выходил из себя каждую низкодоходную неделю. Выталкивая Джуди от бара на свободную площадку перед сценой, Лимузин встал за ее спиной и над головой спустил туфли на платформе, намереваясь сделать заявление: — Обращаюсь к девочкам смены. Зарубите себе на носу, цыпы: еще хоть раз кто-то выйдет в хилсах на пилон — пойдет дрочить шланг на заправку. Хизер, сколько там сейчас платят? — Около 100 баксов в неделю, босс. Без чаевых. — Уяснили?

Цыпы согласно закивали.

Случай с Изабель и постояльцем Дюком снизил поток посетителей, был уволен бар-менеджер — проблем хватало. Хью Коулман спал и видел, как бы занять должность, и почему это понимали все, кроме Лимузина. — Мы переживаем застой. Денег не проси, — боссу пришлось буквально сбегать от младшего бар-менеджера в кабинет на второй этаж, поскольку, находясь в эйфории от встречи с Гиллом, Коулман выразил пламенную готовность взять правление. К счастью для руководства — без прибавки. Импульсивное согласие насторожило Лимузина, тогда он затребовал: «Чтоб глаза не потухли, горели как сейчас». Угрожающе тыкая указательным пальцем в лицо Хью, наставник принял условия. Знал бы он, от чего в самом деле горят глаза. Заимев свой стриптиз, главный усвоил одну вещь: бары, кафе исчезают с улиц, но всё, что связано с голой бабой, только меняет формат. Притон оборачивается массажным салоном, стрип-пластика перерождается в танце гоу-гоу. «После смерти у любого мужика еще какое-то время стояк», — сомнительными данными о мертвецах с эрекцией босс встряхивал коллектив, твердя, что его телефон разрывается от желающих работать в «Феромоне». Популярность места, разумеется, преувеличена. Тем не менее Хью обязан обеспечить двойную прибыль, иначе стриптиз-клуб, существующий немалых пятнадцать лет, перестанет существовать в истинном виде. Вряд ли бальные пируэты от счастливых танцоров Бруклина вернутся на Макдональд-авеню, а вот минимаркет или торговый центр — весьма вероятно.

Глава 4. Под тенью дерева на кипе бревен

Несколько шумных парней на бетонных ступеньках престижной высотки в Верхнем Ист-Сайде мешали утреннему укладу этого дома. Вернувшиеся из Атланты, к тому же отыгравшие накануне на частном мероприятии, музыканты группы «Эрига» должны были быть смертельно уставшими… Они и устали, и вели себя вызывающе. Трое мужчин не обращали внимания на угрозы жильцов, в то время как швейцар прятался в вестибюле, поскольку хорошо знал каждого из крикунов.

На двадцатом этаже, окнами на типовую высотку с большим экраном, находилась небольшая лофт-квартира Мерфи Гилла. Оформленная в индустриальном стиле, берлога походила на камеру заключения: холодная, пустая, приводящая в ужас друзей семьи. От гула мобильного телефона мутные водянистые глаза Мерфи приоткрылись. Сдавленный собственным животом, Гилл, любивший спать на груди, закряхтел. Подушка из-за отсутствующего изголовья провалилась в щель между царгой кровати и стеной. «Каждую ночь одно и то же». Раздражение от нефункциональной кровати должно было овладеть им, но вместо этого сердце переполнила тоска. Рокер перекатился на спину, пощупал простыни второй половины кровати — холодные и пустые; глазам это никогда не нравилось. Замашисто откинутое шерстяное одеяло оказалось на полу, как только телефон попал в поле зрения. На краю кровати, прижимая аппарат к уху, он уставился в окно, на проекцию красного «Рендж Ровера». Автомобиль был готов сорваться, въехать в лофт и разнести к чертям жилье. Фантазия с легкостью снесла заводскую балку лестницы на второй этаж, тумбу под телевизор и самого Гилла.

Мерфи Гилл сипло буркнул: «Алло». На другом конце трубки только и делали, что возмущались. Усевшись поудобнее, Мерфи стал осматривать ворсинки — красные, синие, серые, скатывая их на вздутом пузе и особенно под ним. Скатывание частиц ткани с одеяла так увлекло, что он чуть было не бросил телефон.

— Я хоть раз опаздывал? — Эдди нужно заехать в посольство, а у нас одна машина, — возмущался барабанщик Ларри. — Пусть Эд возьмет такси, как ребенок, черт вас побери. — Таксисты не сажают его. Эд в хлам.

Мерфи костяшкой потер глаза; слизь не разошлась, тогда он обтер лицо о подушку, навел пульт на телевизор, из экрана пошел свет без картинки. — Так какое, черт побери, посольство? Кто его станет обслуживать? Ждем Виктора, прыгаем в поезд, посольство на той неделе. Сегодня только Техас. Всё. Дайте продрать глаза.

Мерфи бросил трубку, уставившись в телик. Требовалось время на утренний туалет. Запах затхлой сырости из ванной вынудил ополаскиваться с открытой дверью. На кафеле набухало насквозь мокрое полотенце с торчащими нитями каштановых волос. Под прохладной струей, промыв голову одноразовыми пакетиками шампуня своей новой любовницы Джанет, он вслух сказал: — Детка, подай сухое полотен…

Ему никто не ответил. Джанет испарилась. Она оставалась на ночь, и ритуал с полотенцем запечатлелся на подкорке. Выйдя из ванной, Мерфи подумал о Брайане — смотрителе своего дома в Сараготе. Они не созванивались несколько недель: Мерфи до сих пор не знал, починен ли водопровод, из крана текла ржавчина, а со стороны бассейна воняло тиной. Брайан хорошо справлялся, но делал все слишком медленно. Мерфи впервые подумал, что платит помощнику мало, но отогнал мысли, подсчитывая убытки следующего месяца. Трое его детей в разных штатах, дочь с недавнего времени, проживающая в Нью-Йорке, дорогое увлечение любовницы — студия маникюра… Пожалуй, все останется как есть. А Брайан обойдется большой европейской корзиной — подарком из тура по региону.

Барабанщик Ларри, вернувшись из Атланты, снова был невыносим. Он изводил нового швейцара байками о «дельфине из Приморья», пока Фрэнк Клифф устало наблюдал за их группой: Эд спал прямо на клумбе с отцветшими цветами, а клавишник Кори окуривал всё вокруг благовониями кедра, пытаясь «восполнить энергию» перед концертом.

— Господи, неужели за пятнадцать лет карьеры мы до сих пор вынуждены терпеть друг друга? — пробормотал Фрэнк, когда Мерфи наконец спустился к микроавтобусу.

До вокзала их вез Грабовски — менеджер, который в последнее время перестал скрывать, что использует стратегию Гилла для продвижения другого коллектива. В поезде до Техаса аромат палочек Кори пропитал всё купе. Мерфи заперся в туалете, пытаясь спасти «упавший» голос полосканием, и вдруг поймал себя на мысли о Коулмане.

«Приятный, но скованный для музыкальной орбиты. -размышлял он, глядя в мутное зеркало. - В омут бродячей жизни затягивает разные характеры; сгорающие пропускают жизнь через себя, а этот… Он не сумасшедший. — А должна ли автобиография быть безумной?»

Образ Лорейн, его давней подруги из Оклахомы, всплыл внезапно, пробив защитную броню усталости. Он вспомнил, как они сидели под деревом на кипе бревен, и она — единственная, кто не был в восторге от его первых текстов — заставляла его стремиться к простоте. Лорейн не понимала его «воздушных» метафор, требуя честности. Почему он вспомнил ее сейчас? Быть может, именно она — та самая, кто должна прочесть его историю, чтобы понять, какой путь прошел Мерфи Гилл на самом деле.

Лорейн точно была особенной. Только особенная девчонка может любить книги, где главными героями становятся работяги промышленного производства. От нее он узнал, что главное для городов — иметь фабрики и заводы; заразился уважением к мужчинам и женщинам за станком — другим детям не приходило в голову думать о таких вещах. Кажется ей нравилось стихотворение “Проба” — из этого может выйти необычная, но замечательная песня». -говорила она.

Так и случилось. Музыкант вносит в саунд-чек историю о том, как важно начинать путь к профессионализму с любой движущей тобой силы. Пробовать, действовать, ошибаться. Почему он не решался с ней связаться? Быть может, сделать это прямо сейчас. Мерфи вернулся в купе, взял мобильник, попытался найти Лорейн в фейсбуке, однако глухая зона отрубила интернет. Настигшие картинки приятного дня привели к неожиданному заключению: Лорейн должна еще что-то сказать о песнях давнего друга. Быть может, она снова не поймет его творчества, но книгу на полувековую жизнь поймет наверняка.

Глава 5. Фрэнк Клифф. Про отношения в коллективе

После концерта группу «Эрига» ждал дешевый отель на пустыре. Первым делом, раздеваясь на ходу догола, Мерфи поспешил в уборную. Открыв дверь ванной, он наткнулся на свое отражение. На всю стену было установлено кривое зеркало с расплывчатым силуэтом, да еще и там, где не следовало — за унитазом. Абсурдно и смешно. Впрочем, улыбка быстро поползла вниз. Плохой белый свет, ужасное качество стекла и ужасное состояние тела рокера привели его в печаль, а через минуту — вывели из себя. Кожа цвета серого мела висела на груди, а в области живота была натянута, как на старый детский мяч. Чувствовалось, как в этом «живом мяче» ворочается сэндвич из забегаловки, где он выступал. На бледной шее болтался «гребень», как у индюшки, воспалились глаза, горло разболелось еще сильнее. Вина за переедание была столь мучительной, что он поклялся быть впредь разборчивее и неторопливее. Пожалуй, глотание еды — единственное, в чем Мерфи был скор. Привычка запихивать пищу на бегу осталась из детства, в котором родители вечно опаздывали на работу. Гилл называл «восстановлением» привычку мочить полотенце в ледяной воде, класть его на лицо и, задыхаясь от тяжести, сидеть в удушающем положении 7–10 минут. Стягивая с себя махрового «душителя», Мерфи на этот раз не почувствовал облегчения в груди и продлил сеанс еще на четыре минуты.

Оставшийся вечер рок-звезда провел с вдумчивым и малоразговорчивым гитаристом Фрэнком Клиффом. Только Фрэнк способен был поддержать его дух. Они ударились в воспоминания, говорили о бесценных атрибутах детства: бейсбольных карточках, первых настоящих футбольных бутсах. Мерфи прослезился, когда Фрэнк в точности описал того вратаря и награду за выигрыш в турнире — значок победителей округа. Несмотря на успех, Мерфи хранил затаенную обиду на ребенка из команды соперника, испортившего сладость той победы. Он все бы отдал, чтобы вернуться в тот день, отвесить поганцу Тому Кросби тумак и сказать ему, какое тот фуфло.

Испортить день не могли даже катаклизмы, а вот фраза Тома: «Пусть мы проиграли, зато от нас не воняет мертвым кобелем» — запомнилась навсегда. В то утро будущая звезда рока надел отсыревшие спортивные шорты, мать убеждала, что запах рассеется. Плевать на Тома, но его слова услышала и смутилась Стефани, девчонка, обещавшая пойти с Мерфи на свидание, но так и не пришедшая.

Мерфи с Фрэнком сидели в кафе при отеле, когда ресторан уже был закрыт. Друзья часто проводили время так после концертов. Ресторан закрыли в полночь, но Мерфи, обещавший себе диету, пил коньяк и посреди разговора ткнул незажженной сигаретой Фрэнку в лоб. — Обогреватель ты наш, — сказал расслабленно Мерфи, рассматривая лоб товарища в гармошку. Теперь морщины над дугами бровей стали заметнее, но все это неважно, когда глядишь в понимающие щелевидные серо-голубые глаза Фрэнка. Фрэнк специально нахмурился, превратив морщины в «заборчик радиатора», чтобы доставить удовольствие другу. Он был спокоен и стабилен. С подбородком, устремленным в небо, Клифф выпускал густые кольца дыма. Он чесал себя за ухом, поглядывая на размягченного Гилла, глаза которого слезились от счастья.

Хуже становилось от мыслей о Грабовски. «Объявил себя продюсером розовых писек». Гилл не желал знать ни об исполнителях Виктора, ни о молодых артистах в целом. Он сам не мог объяснить свою нелюбовь к новым певцам. В свое время скептики также презирали его, и тогда он клялся, что не станет консерватором или завистником, но стал. Мерфи только что закончил судиться с продюсером одного поп-коллектива за схожесть мотивов в песне — тяжбы длились восемь лет. Суд встал на сторону Гилла. Виктор не принял во внимание упрямство старика и пошел по опасному пути. Мерфи всегда сам писал тексты и музыку, ревностно относился к творчеству, не позволяя никому в коллективе проявлять инициативу. Он должен быть лидером во всем. Каждый должен заниматься своим делом: барабанщик — стучать, гитарист — играть, директор — назначать, а творец — то есть он — извергать.

Фрэнк припомнил «косяки» и за Мерфи, который всегда заставлял себя ждать. Фрэнк мог говорить Мерфи все, что думает. Удивительная способность у Клиффа: люди слушали его и в какой-то мере исправлялись.

— Вспомни историю с гелем для зубов, — мягко вставил Фрэнк. — В тот день мы едва не сорвали вылет. Ты заперся в единственной кабинке туалета на заправке. Тебе приспичило именно там — не помню даже какой город, в этой вонючей дыре, — устроить тотальную чистку зубов: гель, нити, ополаскиватель… А у Ларри скрутило живот. Он умолял, стучал в дверь, но ты вспылил на него, сказав, что твой малолетний сын терпеливее. В итоге Ларри обделался прямо в штаны у всех на виду. Самое паршивое, что ты вышел из туалета сияющий, с запахом мяты, а Ларри всю дорогу вонял нечистотами.

— Не знаю причем тут этот случай.

-Тогда подставив Ларри, обосрался ты, а не он. Так что понапрасну ты так близко принимаешь на свой счет реальность. Виктор всю жизнь слыл неудачником. Даже родня отвернулась от него из-за дурацкой жизни. Представь: ни близких, ни друзей, просто потому что ты обычный парень. Ни наркоман, ни мудак, не извращенец… Пусть балуется, главное, чтоб основную работу не запорол. Эти девчонки принесут ему лишь хлопоты. Ты должен пожалеть его, а не злиться.

Клифф с блаженством отвлекся на глубокую темноту ночи, которую разбавлял лунный свет. — Его проекты меня не волнуют, я был бы даже рад, — повысив голос, сказал Мерфи, выглядя при этом неубедительно. — Правда? — не глядя на него, безразлично ответил Фрэнк, словно не замечая надрыва. — Вспомни Алабаму, Мичиган, жалобы из других округов. Нарушение договоренностей, потеря денег, неустойка, сбои в концертном графике — всё это пришлось на появление его протеже. Я должен был заметить… Он тратит ресурсы коллектива, а ты мне «лечишь» про личные амбиции. С ним надо что-то делать. Это уже не «крейзи». — Уволить, — с иронией ответил Фрэнк.

— И искать другого грабителя, — последовало возражение.

— Вот видишь? На его место придет другой. Ты прекрасно знаешь, что не станешь избавляться от Виктора. Все мы семья, у меня тоже есть недостатки, — Фрэнк вернулся на лежак, перевернулся на бок и потянулся к стакану на засыпанном пеплом столике. — У тебя их, кстати, больше всех.

— Опять по кругу о моих недостатках? — Забыл, — довольно согласился Фрэнк.

А Мерфи задумался о другом. Его не занимали мысли о своих недостатках или чьих-либо еще. Мысли развеялись, поскольку откуда-то кто-то начал перебирать струны гитары. Мерфи Гилл и Фрэнк обернулись, не сразу поняв, что это музыкальная запись: откуда-то с верхнего этажа отеля, где не горел свет и не блуждали тени, доносились лишь пара открытых окон и мелодия Стельвио Чиприани.

— Помнишь этот фильм? — спросил Фрэнк спустя половину композиции, сыгранной в вестерновой манере, с бегом лошадей и стилем мариачи. — Ринго Старр, ага. — Фильм про наемника… как же его, господи. — «Слепой». — Слепой!

Фрэнк громко запел: «Хэ… хэ-хэ… Хэ, хэ-хэ». Прерывая ненужное напоминание, Мерфи оставалось только подключиться.

«Как было бы здорово запомнить этот вечер, глядя на хорошенькую девицу, а не на старую рожу», — обратился Мерфи к товарищу, когда трек приближался к завершению, а в ответ получил пожатие плечами и улыбку, выражавшую сожаление о несбыточном.

Отчего его так манило это дурацкое зеркало? Стоя пьяным у унитаза, Мерфи напряг бицепс, и тот ответил плотной волной округлых крепких мышц. Нездоровый, немолодой, он должен был замечать другое — огонь темных живых глаз. Свет мудрости, исходящий из глубины души, и пьяный, веселый мозг убеждали, что только это и важно. Что он по-прежнему волнует женщин, и так будет всегда. Отходя ко сну, как сейчас, так и почти каждую ночь на гастролях, в чужой постели, окруженный временной мебелью, он готовился пережить зудящее чувство одиночества. Иногда он тосковал по женскому теплу, но все больше почему-то по-другому, что долго отрицал — по настоящей близости. Он не был ни мачо, ни слюнтяем, а настоящей мужской плотью и духом. Часто он спрашивал себя: «Почему я подпускаю кого попало, развлекаюсь с любой, кто строит глазки? Менеджер, начинающая модель, фанатка — по своему выбору? Этого ли я хочу?» Безусловно, прожив полвека, он не видел последствий и опасностей одноразовых встреч, не думал об угрозе распространения детей по каждому штату, что, собственно, и случилось. Неужели ему просто не была дарована та самая святая женщина, образы которой так часто воспевались в его творчестве?

Сейчас он вспомнил, что давно не звонил в Огайо — поздравить маленького Айрона с днем рождения, не писал слов поддержки в Калифорнию, где на днях ушибла палец его копия — Мина. Безусловно, любя частицы своей плоти, сейчас его телу и голове нужен был сексуальный разряд: фанатка, которая до утра слушала бы истории побед, девушка, которая затем сделала бы массаж, запрыгнула сверху и, качая грудью, просто упала бы туловищем ему на лицо, и они проспали бы до утра.

Глава 6. Звездная публика

Первая неделя октября была ветреной и гнилой. Мир штормило — теракты, забастовки, вечное нытье в новостях. В окружении Хью все чувствовали себя потерянными, но сам он впервые за долгое время поймал ощущение чего-то важного. Чтобы подтвердить серьезность намерений Мерфи, Хью позвонил ему сразу после гастролей. Золота в голосе рокера не было: он звучал безучастно и, кажется, вообще с трудом вспомнил, кто такой Коулман.

— Когда мы договаривались? — прозвучал жесткий, сухой голос, которым посылают на три буквы.

Хью взмок, едва не провалившись в катастрофу, но удержал диалог. Похоже, они с Гиллом снова вернулись на «Вы».

— Я смотрел ваш график, ближайшие концерты в Нью-Йорке. Встретимся между ними, — Хью гнул свою линию, прикидываясь, что их прошлая встреча была лишь началом пути. — Мы договаривались после Техаса. Книга подождет, вам нужно выдохнуть. Уверен, на юбилейный концерт у вас припасено крутое шоу.

В трубке шорох — Гилл явно перекладывал телефон.

— Слышно меня? — в приподнятом настроении переспросил Хью, чувствуя себя паршиво.

— Притоптывай в клуб «Шанс» к восьми, — коротко бросил Мерфи. — Посмотришь на моих дураков, послушаешь новую песню. Писать начнем. Всё будет крейзи.

У «Шанса» кучковались компании, передавая по кругу флягу. Охранники на входе разворачивали народ от VIP-входа к общим дверям. Хью с гордостью сунул хостес телефон с кодом:

— Я по спискам.

Девушка даже не взглянула: «Здесь все по спискам».

Внутри — узкая лестница, бар, делящий зал на сектора, и сцена с бархатной занавеской. Хью приткнулся к стойке, прикидываясь своим. Отдыхающие здесь тратили деньги не глядя, а он цедил самое дешевое пиво, надеясь, что его хватит до конца вечера. Одна бабенка — «милашка» — строила ему глазки за бесплатную пина-коладу, но Хью не был готов тратиться на флирт. В итоге он прибился к неформалам, которые в ожидании рокеров угощали всех подряд. Старая привычка — выходить из положения, выступая «прихлебателем».

После долгого ожидания клуб уплотнился донельзя, и на сцене наконец появились гитаристы и клавишник. Барабаны задали ритм. — Наконец-то, — с упреком прошептал Хью. Вступление поддержали гитары, а клавишник бездельничал, подергивая коленом. Едва появился фронтмен, публика сошла с ума. Прежде одинокие гости и занятые разговорами компании — все обратились лицом к рок-звезде. Люди расслабились, позволив себе визг, топот и свист. Хью поразился метаморфозе: дикое эмоциональное восхищение прежде скромной публики. Мерфи произнес «звук», затем поприветствовал зал и попросил пошуметь, поскольку впервые популярные в гастрольном туре синглы из альбома «Материковые птицы, континентальные животные» прозвучат на камерной сцене. Музыкант прижал микрофон, как губную гармошку, нашептывая первую строчку таинственно, даже скорее эротично. Коулману композиция не была известна. В первом припеве с трудом удалось разобрать хоть пару предложений мягкого тенора, поскольку использовался прием: строчка тихая, строчка громкая.

Ты дышишь глубоко, а я дышу не так,

Неправильно, как ты считаешь...

Ты хочешь убивать, ведь жизнь моя — Луна.

Стреляй, ну что же ты рыдаешь?

Захочешь говорить — мы выпьем, и пройдёт...

Я больше не приду — летаю.

Мне лучше на Луне, и это мне идёт.

И мается моя О! Майя!

Припев:

Майя — летела на Луну. Ты больше не в плену, убийцы!

Раем звала или звалась. Тобою не спаслась — не спится.

Спуская рукава, тебе немного жаль,

И соль ты с моих губ целуешь.

На белую Луну, холодную как сталь,

Попасть вдвоём мы не рискуем.

Захочешь говорить — ты выпьешь, и пройдёт.

Я больше не приду — летаю.

Мне лучше на Луне, и это мне идёт.

И мается моя О! Майя!

Хью, прочувствовав характер текста, стал подпевать. Стихи не тронули, притом в музыке столько романтизма, что мозг сдается и принимает льющееся блаженство. Странные словечки в следующих хитах заставляли думать и отряхиваться от привычного имени того или иного предмета или чувств.