Я абьюзер. И это моя исповедь. 10 лет я ломал близких, а потом остался один. Дневник бывшего Тирана. От авторитарного босса до растоптанного мужика: шокирующая история перерождения

Глава

Предисловие автора

Я долго сомневался, стоит ли выпускать эту рукопись в мир. Когда я показал готовый текст бывшей жене — после долгих уговоров, обещая, что ей не придется меня прощать, просто прочти, просто скажи, правда ли это хоть отчасти отражает то, что ты чувствовала, — она читала неделю. А потом написала мне: «Я не думала, что ты вообще умеешь слушать. Это книга, которую я хотела бы дать тебе пятнадцать лет назад». Это было больнее всего и одновременно стало разрешением.

Я не психолог. Я не эксперт по абьюзу. Я просто человек, который провел огромную работу над собой — мучительную, в которой не было гарантий, что в конце я не останусь один на руинах собственной жизни (а я и остался). Я сменил трёх терапевтов, прошёл группу для мужчин с проблемами контроля гнева, перечитал горы книг и самое страшное — начал применять это к себе. Я наблюдал, как мои привычные модели поведения, казавшиеся мне естественными, как дыхание, на самом деле были ядовитыми щупальцами, душившими всех, кого я «любил».

Имена в этой книге изменены, даты намеренно сдвинуты, но все диалоги, ощущения и инсайты восстановлены по дневниковым записям с максимальной точностью. Здесь нет романтизации насилия, нет «красивого злодея». Будет противно, стыдно, иногда — возмутительно. Вы можете меня ненавидеть, отложить книгу или не поверить. Но если вы дочитаете до конца и вдруг увидите в своих поступках крошечное отражение моего бывшего «я» — значит, я написал это не зря.

Потому что самым страшным было признать: моё токсичное «я» — это тоже я, и только я ответственен за тот ад, который создавал годами. С этого признания всё и началось.

Часть 1. Король в руинах

Глава 1. Звук закрывшейся двери

Дверь закрылась с таким мягким, интеллигентным щелчком, будто Лена не хотела меня беспокоить даже в момент своего ухода. Я стоял посреди коридора в тапочках на босу ногу и смотрел на место, где только что стоял её старенький чемодан — тот самый, с вытертой ручкой, с которым она двадцать лет назад въехала в нашу первую съемную квартиру.

— Ты не уйдешь, — сказал я ей за минуту до этого. Даже не сказал — уронил пренебрежительно, как вколачивают гвоздь. — У тебя нет ни денег, ни воли. Ты ипохондрик, который боится пауков. Куда ты пойдёшь? К маме под бочок? Давай, беги. Только не возвращайся, когда начнутся панические атаки.

Она не заплакала. Она посмотрела на меня — я запомнил этот взгляд до мельчайших деталей, потому что позже разбирал его с терапевтом три сессии. Взгляд, в котором больше не было страха. Только глубокая, звенящая, как космос, пустота. И сказала: «Я уже ушла отсюда. Очень давно. Тело просто задержалось».

Щелчок. И тишина.

Первые два часа я испытывал ярость. Настоящую, полыхающую, неконтролируемую ярость. Я ходил по комнатам и крушил предметы, которые мне… не мешали? Нет, которые, как я считал, меня подвели. Ваза, которую Лена купила на блошином рынке — «безвкусная хрень». Я запустил ею в стену. Монитор, на который она наклеила стикер «Не забудь выпить воду» — я выдернул шнур и выбросил его в коридор. В моей голове крутились оправдания. «Она неблагодарная тварь. Я пахал на неё! Я сделал карьеру! Кто купил эту квартиру? Кто платил за её дурацкие курсы флористики? Она совсем с ума сошла — уходить в сорок три года, с мигренями, без профессии!» Я рисовал себе картину, как через неделю она приползёт, вся заплаканная, и будет умолять простить её. Я тогда скажу: «Ну что, нагулялась? Поняла, что без меня ты ноль?» Я репетировал эту сцену вслух, стоя перед зеркалом в ванной. И только когда мой рот искривился в такой знакомой садистской ухмылке, я осёкся. На секунду стало холодно. Я увидел себя со стороны — красного, с вздувшейся жилой на лбу, с капелькой слюны в уголке губ. Я смотрел в свои глаза и вдруг не узнал их. Там жило не возмущение обманутого мужа. Там жило предвкушение чужой боли. Удовольствие от того, что её оставят без денег, заставят мучиться, а потом она вернётся — униженная, наконец-то добитая до удобной мне формы. Я отшатнулся от зеркала, как будто меня ударили.

Вечером я написал сыну. Глебу двадцать, он учился в другом городе. «Мамка ушла. Совсем с катушек слетела. Позвони, узнай, что она там себе думает, надо же её образумить». Ответ пришёл через полчаса. Я его распечатал позже и носил в бумажнике как клочок моих похорон.

«Пап, я не могу больше бояться звука твоих шагов. Ты даже не замечаешь, что каждый раз, когда ты подходил к моей комнате, я сжимался. Я ждал, что сейчас ты найдёшь, за что меня разнести. За оценки, за беспорядок, за то, что я просто живой. Мама просила меня не вмешиваться. Она защищала нас с Аней как могла. Она просто выдохлась. Я не буду тебя уговаривать, потому что ты не слышишь. Прощай, пап. Я надеюсь, ты когда-нибудь прочитаешь это не для того, чтобы взбеситься, а чтобы понять. Но я не верю».

Звука шагов. Он боялся звука моих шагов.

Мне стало трудно дышать. Я опустился на корточки прямо в коридоре, прижался спиной к холодной стене. Тело помнило себя большим, сильным, а сейчас я скукожился до размеров десятилетнего пацана. Я попробовал привычную эмоцию — гнев. Позлиться на сына: «неблагодарный сопляк, я всю жизнь горбатился, чтобы у него был компьютер, репетиторы, я…» Но гнев не загорался. Под ним проступило что-то другое. Вязкое, чёрное, холодное. То, что я всегда заливал работой, алкоголем, обвинениями, чем угодно — лишь бы не чувствовать. Это был ужас. Оказывается, меня боятся. Мой ребёнок сжимался в комок, слыша меня. Я, который хотел вырастить сильного мужчину, вырастил запуганного щенка, который, убежав, впервые осмелился укусить — то есть сказать правду. Я не плакал. Я просто сидел и смотрел в стену часа три. Потом встал, выпил коньяка прямо из горлышка и попытался включить телевизор. В новостях что-то говорили про кризис. За окном сигналили машины. В квартире стояла мёртвая тишина. Тишина, в которой раньше всегда слышалось: «Андрей, может, чаю?», «Андрей, у Глеба завтра экзамен, не ругайся», «Андрей, я испекла шарлотку, хочешь?» Теперь никого. Я сам остался. С собой.

Ночью я не мог уснуть. Накатили воспоминания. Хаотичные, стыдные. Как на прошлый Новый год я раскритиковал Лену за салат — «пересолен, ты вообще пробовать умеешь?» — и она заплакала в ванной. Как я при гостях сказал: «Моя жена у нас гуманитарий, поэтому в финансах ноль, ей только шмотки покупать». Как я отобрал у дочери Ани двенадцати лет телефон, потому что она «не с тем тоном» ответила, и не отдавал три дня, хотя там был доступ к школьным чатам. Я вспоминал не эпизоды — я вспоминал целую систему. Мой утренний ритуал: обход квартиры с целью найти, что не так. Незакрытый тюбик пасты, капля на полу, не так повешенное полотенце. Я не просил — я констатировал: «Ну понятно, свинарник. Неужели трудно убрать?» И лица домашних. Сейчас, лёжа в темноте, я их пересматривал как жуткий фильм. Сжатые челюсти, опущенные глаза, желание сжаться, исчезнуть. Я десятилетиями кормился их страхом, называя это «порядком» и «воспитанием». Я думал, я глава семьи, столп, добытчик. Я был цербером. Тюремщиком. И только когда все сбежали, я понял, что тюрьма-то была во мне. А я остался в ней сидеть один.

К утру я принял решение. Не ради них — ради себя. Потому что я испугался. Так испугался, что даже мой внутренний авторитарный урод заткнулся. Я набрал в поисковике «психотерапевт мужчина агрессия абьюзер». Дрожащими пальцами ткнул в первую попавшуюся фамилию. Позвонил.

Трубку взял спокойный женский голос. Представился: Вера Сергеевна.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.