Мемуары Канлера. Бывшего начальника сыскной полиции. Том II

«Сударыня, — ответил подрядчик, — я готов отправиться».

«Да, очень хорошо, — продолжала она, — но прошу вас взять с собой вашего маленького Альфонса».

Несколько дней спустя отец с сыном находились уже в загородном доме, где предупреждённый заранее садовник устроил их. В следующее воскресенье госпожа Х*** прибыла инкогнито и велела позвать H*** в гостиную, где приняла его весьма любезно, с улыбкой на губах. «Муж, — сказала она ему, — уговорил меня приехать сюда на несколько дней, чтобы избавиться от ужасной мигрени, которая уже три дня сводит меня с ума. Господина Х*** удерживает в Париже неотложное дело». Так прошло четыре месяца. Маляр пользовался полным расположением хозяйки дома; зато маленький Альфонс утратил в привязанности знатной дамы ровно столько, сколько приобрёл его отец.

Через несколько дней после их возвращения в столицу госпожа Х*** однажды утром вошла в комнату мужа, бросилась ему на шею и сказала, крепко обнимая его: «Ах, друг мой, как я счастлива, я ношу под сердцем залог вашей любви».

Эта новость наполнила радостью доброго старика. «Сударыня, — сказал он ей, — возблагодарим Бога за то, что Он внял нашим желаниям». С этого мгновения супруга удвоила заботы и внимание к мужу, но по мере того как беременность её продвигалась, она выказывала всё больше отчуждения к маляру и вскоре под предлогом нездоровья не только отказывалась его принимать, но и через мужа распорядилась, чтобы тот немедленно прекратил работы. До той поры H*** думал, что холодность госпожи Х*** по отношению к нему была лишь следствием тяжёлой беременности; вскоре он понял, что ошибался и что ему попросту давали настоящую отставку.

Этот разрыв, обманувший его надежды, причинил ему сильное горе; немного времени спустя горячка, сопровождавшаяся бредом, поставила под угрозу его жизнь; но хороший уход и крепость молодого организма вскоре вернули его к жизни. Когда здоровье вернулось, страсть вновь обрела всю свою неистовость; им овладела одна навязчивая мысль: он полагал, что, если ему удастся поговорить с госпожой Х***, она смягчится и вновь станет лучше к нему относиться. С этой целью он подкараулил уход её мужа и, не велев о себе доложить, проник в спальню той, которая занимала все его мысли. Он бросился к ногам госпожи Х*** и, сложив руки, умолял простить его, если ему довелось чем-либо её оскорбить. В ответ она предложила ему двадцать тысяч франков при условии, что он согласится покинуть Париж. От этого предложения лицо маляра вспыхнуло; оно по-настоящему унизило его, и его ответ не был лишён достоинства; он добавил: «Я люблю вас, и ничто не сможет заменить вас в моём сердце».

Встревоженная и разъярённая таким ответом, она пригрозила приказать слугам выбросить его за дверь, если он тотчас не уйдёт. Маляр вышел со слезами на глазах, не в силах произнести ни слова. Презрение этой женщины, которое должно было бы заставить его забыть её, лишь ещё более разожгло его любовь; видеть её стало для него настоятельной необходимостью; поэтому он пренебрегал своей семьёй и делами, чтобы бродить около её особняка в надежде хотя бы на мгновение увидеть её. Он узнал, что она находилась в Бретани, где родила дочь, и что вскоре после этого её муж был разбит параличом, а затем скончался. Честолюбие вдовы было удовлетворено: теперь у неё был ребёнок, благодаря которому она стала наследницей всего состояния покойного. Госпожа Х*** вернулась в Париж в глубоком трауре. Маляр явился в особняк знатной вдовы, но та отказалась его принять и приказала не пускать его к себе.

Отчаявшись, но влюблённый сильнее прежнего, он решил следовать за нею всюду, куда бы она ни пошла. Он знал, что около четырёх часов она имела обыкновение гулять с горничной в Люксембургском саду; он увидел, как она вышла из особняка, и приблизился к ней; но прежде чем он успел произнести хоть одно слово, она презрительно сказала ему: «Чего вы хотите, сударь? Я вас не знаю, удалитесь!» Затем она повернулась к нему спиной. Эти слова произвели на маляра столь сильное впечатление, что он остался стоять как вкопанный. H***, не в силах совладать со своей страстью, продолжал свои вылазки в окрестности дома госпожи Х***, которая прекрасно знала обо всех его действиях; поэтому она стала выезжать только в экипаже с опущенными шторами.

Прекрасная вдова, опасавшаяся объяснения, решила прибегнуть к помощи полицейской префектуры и отправилась туда жаловаться, что маляр по имени H***, своего рода мономан, преследует её своей безумной любовью. Этого беднягу вызвали в полицейское отделение; ему пригрозили арестом, если он будет продолжать свои домогательства; ему запретили под каким бы то ни было предлогом приближаться к особняку знатной дамы. Он обещал всё, чего от него требовали, но не сдержал ни одного обещания. В тот же день он написал госпоже Х*** письмо, в котором напоминал о некоторых обстоятельствах их пребывания в загородном доме. Это письмо заставило молодую женщину подумать, что ради собственного спокойствия ей следует вновь обратиться к полиции, и, чтобы доказать той, что маляр не вполне в своём уме, она показала письмо, которое он ей написал. Его арестовали, объявив, что отправят в Бисетр лечить его от мономании, затем доставили в арестантское отделение, где содержали в одиночном заключении.

Если ночь приносит добрый совет, то три дня одиночества в камере дают куда больше поводов для размышления, чем ночь. Тогда он подумал о жене, о ребёнке, о нищете, в которой они окажутся, если лишатся плодов его труда; любовь к семье, о которой он так долго забывал, вновь овладела им. Он написал письмо, в котором заявлял, что навсегда отказывается от всяких попыток иметь дело с госпожой Х***. Повторив это обещание вслух, он был освобождён, но перед уходом рассказал все подробности этой истории, добавив: «Вот видите, господа, я не сумасшедший и не мономан».

IV

22 МАРТА 1832 ГОДА!!!

При воспоминании об этой дате сердце сжимается, ибо именно в этот день, навеки злополучный день, страшное бедствие, ужасная эпидемия, одним словом, холера, появилась в Париже!

Бедствие, причины которого оставались неизвестными, а последствия были неумолимыми, уже прошло по северу Европы и повергло в траур часть Старого Света. Вскоре в народе распространились слухи, нелепые басни, внезапно приобретшие прискорбное значение. Согласно этим пересудам, бесчестные люди, подкупленные некой адской силой, будто бы задумали отравить жителей столицы, подсыпая ядовитые и смертоносные вещества в пищу и напитки. Однако эти слухи, сколь бы нелепыми они ни казались, получили в некотором роде официальное подтверждение.

Префект полиции думал положить конец страхам населения перед мнимыми отравителями, обнародовав распоряжение, призванное успокоить умы, возбуждённые злонамеренностью. Он предписывал торговцам напитками, таким как виноторговцы, содержатели кофеен, молочники, водоносы и прочие, равно как мясникам и колбасникам, тщательно прикрывать свой товар, чтобы расстроить таким образом замыслы врагов общественного порядка.

Но что же произошло?

К несчастью, это воззвание произвело действие, прямо противоположное тому, которого от него ожидали.

Поскольку холера продолжала свои опустошения, а мнимый яд ежедневно обнаруживал себя всё теми же признаками, невежество, подкреплённое этими обманчивыми видимостями, превратило сомнение в убеждённость, и злополучный циркуляр, увы, лишь укрепил в народном сознании уже распространившиеся нелепые и тревожные слухи.

Именно тогда на наших улицах, на наших набережных, на наших площадях стали разыгрываться сцены чудовищного варварства, за которые истории придётся краснеть: несчастных, ставших жертвами роковой ошибки, убивала разъярённая чернь! Пусть прочтут «Вечного жида» Эжена Сю, и среди страниц, которые он умел писать столь мастерски, найдут совершенное изображение одной из этих ужасных сцен зверства и варварства.

Чтобы остаться верным намеченной мною программе, считаю своим долгом рассказать здесь о нескольких таких прискорбных происшествиях.

В то время я возглавлял бригаду, ведавшую старьёвщиками и рынком Тампль. Как я уже говорил, рассказывая об устройстве этой бригады, инспектором под моим началом тогда служил некто Фроден. Однажды утром, проходя по улице Руаяль-Сен-Мартен по дороге на службу, он увидел большое скопление людей и, возможно, прошёл бы мимо, не поинтересовавшись его причиной, если бы из середины толпы не раздались разноголосые крики, вскоре подхваченные повсюду:

— Это отравитель! Смерть ему!

— Его поймали с поличным! Смерть ему!

— Растерзаем его!

— Повесим его на фонаре!

— Да, верно! Повесим его! Это послужит другим уроком!

— Да, но прежде чем вешать, давайте немного разорвём его на куски, чтобы он узнал, каково это — травить народ!

Услышав эти вопли, мой инспектор бросился вперёд, проложил себе дорогу сквозь толпу и не без труда пробрался в самую гущу сборища, где увидел человека, которого перебрасывали из рук в руки и который, с лицом, покрытым ушибами, и в изорванной одежде, казался принесённым в жертву народной ярости.

— Стойте! — вскричал Фроден. — Этот человек мой, и я требую выдать его! Я полицейский агент и берусь за него: он послужит примером для остальных.

Некоторые свидетели этой волнующей сцены, добрые рабочие, меньше верившие слухам об отравлениях или не столь склонные вершить суд собственными руками, закричали:

— Да! Да! Уведите его! И пусть из него сделают пример!

Но поскольку этот благоприятный порыв мог иссякнуть и народ вновь поддаться ярости, Фроден поспешил увести несчастного, уже полумёртвого; в ту же минуту мимо проходили двое муниципальных гвардейцев; мой агент потребовал их помощи, и они смогли беспрепятственно добраться до ближайшего поста. Но, увы, несчастный, ставший жертвой народного заблуждения, не пережил потрясений и жестокого обращения, которым подвергся.

На улице Фобур-Сент-Антуан образовалось несколько групп, и там, как и повсюду, молва приписывала повальную смертность деятельности искусных и коварных отравителей.

— Да, — сказал один из ораторов, — я сегодня утром видел человека, которого растерзали на улице Сен-Совер как раз тогда, когда он бросил яд в сосуд молочницы.

— Мерзавец!

— Убийца!

— И подумать только, что такие чудовища ещё существуют!

— Травить бедный народ! Господи Иисусе! — вскричала старуха. — Какой ужас!

— Ах, если хоть один из них нам попадётся!

— Да, если я хоть одного поймаю, он ответит за всех остальных!

— Смерть! Смерть отравителям! — завопил фальцетом какой-то мальчишка.

— Смерть отравителям! — ответила толпа…

Но оставим ненадолго этих бедняков облегчать свои страдания кровожадными криками и обратим взор на ту же улицу, несколькими сотнями шагов выше.

Посмотрите на этих двух мужчин, которые идут по предместью, беседуя о своих делах или удовольствиях и дружески держась под руку; один тучен, другой худощав, и последний только что порылся в кармане, вынул бумажный пакетик с шариками из камеди и предложил один своему приятелю, который, куря сигару, отказался.

В это время наши двое прохожих поравнялись с улицей Сен-Никола: маленькая босая нищенка, едва прикрытая несколькими лохмотьями ткани, заменявшими одежду, подошла попросить у них милостыню. Человек с сигарой дал ей одно су, человек с пакетиком тоже дал ей су и предложил шарик из камеди.

— Не бери этого, малышка, — крикнул проходивший мимо тряпичник, — помрёшь!

— Как! Умереть? — воскликнул человек с шариками.

Эти слова были услышаны; несколько человек остановились, мужчин окружили и стали теснить; группа, о которой я говорил только что, находилась в двух шагах; увидев, что собирается толпа, она подошла и смешалась с нею. Все эти бедные рабочие, ещё напуганные числом умиравших людей и взбудораженные собственными только что раздавшимися воплями, принесли с собой какую-то лихорадочную ненависть и враждебный настрой. Тряпичник, первый зачинщик этого сборища, стоял на своём относительно шариков из камеди; двух мужчин принялись допрашивать, им задавали вопросы и грозили, кричали, вопили, затем от слов перешли к делу, стали их толкать и трясти, потом заговорили о том, чтобы их повесить или растерзать, и, перейдя от угроз к исполнению, в конце концов жестоко избили их.

Но отведите на мгновение взгляд; посмотрите на этого человека, который бежит, торопится; неужели и он спешит принять участие в расправе? Неужели он тоже хочет ударить, вырвать клок волос? Нет! Услышав крики, он прибежал, чтобы, если это возможно, унять народное возбуждение и вырвать несчастную жертву из рук смерти, ибо он хорошо догадался, что происходит. Этот человек шарит в кармане не затем, чтобы отыскать оружие, а чтобы извлечь оттуда средство защиты; он вынимает трёхцветную перевязь, которой опоясывается на бегу; это полицейский комиссар, господин Жакмен. При его появлении тесные ряды толпы расступаются, чтобы тотчас сомкнуться за ним; но, когда он говорит, что намерен освободить этих двух несчастных, его голос тонет в криках смерти; тщетно он пытается призвать на помощь свою власть; толкаемый, теснимый, перебрасываемый из стороны в сторону, господин Жакмен видит, что обе жертвы вот-вот погибнут у него на глазах; но, к счастью, мимо проходит конный дозор муниципальной гвардии, и полицейский комиссар, тотчас призвав его на помощь, добивается того, чтобы двух несчастных доставили в его участок, и таким образом спасает им жизнь.

V

УБИЙСТВО ВДОВЫ ДЕНИО

В десяти километрах от Эврё, на дороге из Парижа в Кан, находится Мизере, небольшая деревня, состоящая из нескольких ферм и постоялого двора, у которого пучок падуба прежде всего бросается в глаза прохожему. В 1842 году вдова Денио, женщина уже довольно пожилая, одна содержала этот постоялый двор; впрочем, посетителей у неё было чрезвычайно мало.

Однажды человек, который незадолго до того поселился у неё, выстрелил в неё из ружья в упор; несчастная упала, а убийца, решив, что она мертва, принялся обыскивать всё вокруг, взял то, что ему приглянулось, и скрылся.

Вдова Денио не скончалась и благодаря оказанной ей помощи смогла прийти в сознание и заявить, что человека, который её убил и ограбил, звали Амеде. Но тяжесть её состояния не позволила ей сообщить никаких других сведений.

При первом известии об этом происшествии следственный судья Эврё прибыл на место и предположил, что убийца после совершения своего преступления должен был направиться в Париж; он выдал ордер на арест преступника и отправил его в префектуру полиции.

Этот документ передали мне с приказанием принять необходимые меры к аресту убийцы; но дело было нелёгким, поскольку в ордере значилось только имя Амеде и не было никакого описания примет. В таком городе, как Париж, найти человека, зная лишь его крестильное имя, почти невозможно. Тем не менее следовало добиться успеха или, по крайней мере, сделать для этого всё возможное. Поэтому я велел навести справки в бюро меблированных квартир, где не нашли ни одного человека с фамилией Амеде; несколько человек носили это имя как личное. О каждом из них навели самые подробные справки, но безуспешно.

Поскольку поиски в Париже оказались напрасными, я отправил способных агентов осмотреть меблированные дома в предместьях и расспросить завсегдатаев городских застав. Вскоре агент по прозвищу Пти-Помпье, которому было поручено обследовать Ла-Виллет, Ла-Шапель и Монмартр, пришёл сообщить мне, что в одном притоне последней из этих коммун, на дороге Императора, он обнаружил в полицейской регистрационной книге имя Амеде Франсуа с отметкой, что тот проживает там. Я придал ему ещё двух инспекторов и, передав им ордер на арест, приказал на рассвете нанести этому человеку небольшой визит. И действительно, едва забрезжил рассвет, как трое моих агентов, громко постучав в дверь меблированного дома, властно потребовали, чтобы им открыли.

Хозяйка явилась полуодетой и едва расслышала вопрос, заданный ей агентом, у которого находился ордер:

— Все ли люди, записанные в вашей книге как проживающие здесь, вернулись ночевать?

— Да, сударь! Почему вы спрашиваете?

— Просто так! Проводите нас в комнату Амеде Франсуа.

При этих словах хозяйка меблированного дома стала запинаться, изменилась в лице, уронила старую шаль, которую набросила себе на плечи, и наконец произнесла:

— Ах, боже мой, господа! Это ошибка, я забыла вычеркнуть этого человека; восемь дней назад он покинул мой дом.

— Но в таком случае, матушка, вы нарушили правила, ведь вам прекрасно известно, что полиция не шутит, когда дело касается книг регистрации постояльцев.

— Ну что ж! Что поделаешь? Заплачу штраф.

Убедившись, что Амеде нет в доме, агенты спросили хозяйку, знает ли она, куда он переселился. Но хитрая кумушка успела оправиться и вновь обрести хладнокровие, поэтому ответила с величайшей дерзостью:

— Его адрес? Да лучше бы вы сами мне его сказали! Вы оказали бы мне огромную услугу, потому что он съехал, оставшись должен мне деньги, и мне очень хотелось бы до него добраться!

После такого ответа говорить с ней было больше не о чем. Агент вернулся в префектуру и доложил мне о случившемся; я отправил его обратно на Монмартр и приказал вместе с товарищами установить самое бдительное наблюдение за этим меблированным домом и следовать за хозяином и хозяйкой, когда они будут выходить, чтобы выяснить, не отправятся ли те предупредить Амеде, что полиция его разыскивает. Это наблюдение увенчалось полным успехом, ибо едва оно началось, как из дома вышла внучка хозяина, за которой последовал один из агентов и увидел, как она вошла в меблированный дом в Батиньоле, неподалёку от пивоварни. Как только она вышла оттуда, агент вошёл в дом и потребовал регистрационную книгу, в которой увидел запись: Франсуа Амеде — проживает.

Он тотчас побежал за товарищами, и все трое возвратились в этот меблированный дом. Комната Амеде находилась на первом этаже, её окно выходило во двор, из которого можно было выйти лишь через проход, куда также вела лестница. Один агент расположился во дворе под окном Амеде, второй остался у входа в проход, а третий, Пти-Помпье, поднялся на первый этаж и постучал в дверь, но ответа не получил; он постучал сильнее, ему не ответили. Тогда, заглянув в замочную скважину, он увидел, как Амеде привязывал простыни со своей постели к перекладине окна, затем достал из-под соломенного тюфяка большой седельный пистолет и направился к окну, чтобы бежать; но, увидев агента, стоявшего под окном с задранной головой и встретившего его появление коротким, сухим и звонким смешком, Амеде издал яростный возглас, взвёл пистолет, прицелился в агента и спустил курок; однако капсюль не воспламенился, и тогда он схватил пистолет за конец ствола и швырнул его в голову агента, но не попал.

Инспектор, находившийся на лестничной площадке, собрав все свои силы, принялся вышибать дверь спиной; ему не без труда удалось выбить доски, после чего он ворвался в комнату, где убийца, поджидавший его с огромным ножом в руке, воскликнул: «Всё равно я хоть одного прикончу!»

Но бесстрашный агент, опередив нападение, внезапно бросился на своего противника, ловко отбил удар, который тот ему нанёс, и, повалив его ударом головы в живот, сумел им овладеть. На крики товарища прибежали двое других инспекторов и связали пленника.

При обыске его комнаты были изъяты многочисленные вещественные доказательства, такие как женское бельё, воротнички, чепцы, косынки и даже свадебный букет его жертвы. Наконец, при нём нашли 400 франков золотом. Доставленного в префектуру полиции человека опознали как Луи Даржеля, сапожника тридцати двух лет, недавно освобождённого из центральной тюрьмы в Мелёне, где он отбыл пятилетнее заключение.

Представ перед судом присяжных департамента Эр, Даржель столкнулся с новыми обвинениями, поскольку помимо убийства вдовы Денио был признан виновным в умышленном убийстве с заранее обдуманным намерением некоего Сен-Омера в Пюто, близ Парижа. Вследствие этого он был приговорён к смертной казни и казнён в Эврё 20 января 1843 года.

VI

БРАЗИЛЕЦ-АРХИМИЛЛИОНЕР

Много говорили о восточной роскоши некоторых набобов, приезжавших посетить Францию; с удовольствием отмечали тщеславное великолепие, которое наши соседи по ту сторону Ла-Манша выставляли напоказ в Париже при известных обстоятельствах, особенно во времена, уже довольно далёкие от нас; что же касается меня, имевшего возможность вблизи видеть богатых иностранцев, живших в столице, и узнать о них любопытные подробности, то я полагаю, что бразильцы могут претендовать на первое место среди путешественников, которые не останавливаются ни перед какими расходами ради удовлетворения своих желаний.

Я приведу в пример одного из них, с которым мне несколько раз довелось иметь дело.

Этот бразилец обладал столь огромным состоянием, что оказался бы в большом затруднении, если бы по какой-либо причине его заставили назвать точную сумму своего богатства.

Молодой, приятной наружности, весьма изысканный в речах и манерах, но совершенно распущенных нравов, он без разбора выбирал себе любовниц среди замужних женщин, актрис или гризеток и всегда держал при себе одновременно нескольких таких несчастных, к которым даже на короткое время привязывался лишь тогда, когда им удавалось хоть на мгновение вновь возбудить его пресыщенные вожделения, и весьма часто обращался с ними так, как обращаются с рабами у него на родине.

Вследствие одного из тех злоупотреблений, источником которых так часто становятся деньги, этот богатый иностранец поддерживал постоянные отношения с одним занимавшим хорошее положение служащим префектуры полиции и умел, рассчитывая на продажность этого человека, превращать того, кто должен был быть защитником добрых нравов, в пособника, которого использовал совершенно для иных целей.

Нужны ли были ему сведения о той или иной молодой девушке? Домогался ли он обладания той или иной замужней женщиной? Желал ли избавиться от преследований покинутой любовницы, побуждаемой ревностью или желанием получить немного денег; он немедленно являлся в полицейские кабинеты и там посредством золота, этого ключа, умеющего отпирать столь многие совести, без труда получал желаемое.

Я не стану распространяться далее о прискорбном злоупотреблении, которое из этого вытекало. Полиция, служение которой следовало бы исполнять как священный долг и назначение которой состоит в защите общества от преступников, добродетели от порока, слабости от грубой силы, здесь настолько уклонилась с пути, которым должна была следовать, что дошла до оказания содействия обольщению против невинности, похоти против честности, безнравственности против добрых нравов.

Однажды зимой я получил приказ вечером, в девять часов, явиться в особняк, где жил этот Сарданапал. Слуги, предупреждённые заранее, должны были беспрепятственно пропустить меня в святилище этого вельможи.

В назначенный час я назвал свою должность швейцару, который, низко поклонившись, провёл меня через большой двор. Дойдя до величественной мраморной лестницы, ведущей в покои современного сибарита, я был остановлен на первой ступени лакеем, который попросил меня немного подождать. Не прошло и нескольких секунд, как лакей появился вновь. Он пригласил меня подняться на второй этаж, где привратник, весь одетый в чёрное, вновь остановил меня и предложил присесть, сказав, что пойдёт узнать, может ли монсеньор меня принять.

Пока этот третий собеседник исполнял своё поручение, я с вниманием и любопытством рассматривал окружавшие меня предметы: повсюду свет отражался в золоте и шёлке, и даже в мельчайших подробностях проявлялась княжеская роскошь, облагороженная хорошим вкусом выдающегося художника. Привратник вернулся и пригласил меня следовать за ним. Мы вошли в спальню. Богатый бразилец небрежно раскинулся в кресле перед великолепным камином из белого мрамора. Я отказываюсь описывать изящное и восхитительное убранство этой комнаты. Когда привратник доложил обо мне, человек, к которому я пришёл, не вставая, приветствовал меня любезным поклоном.

— Мне досадно, сударь, что мой друг не оказался столь же точен к назначенному времени, как вы.

— Ах, вы кого-то ждёте?

— Да, и когда этот человек придёт, мы поговорим о деле, ради которого я просил вас пожаловать ко мне в особняк. Впрочем, я думаю, что этот друг не замедлит явиться.

— Позвольте мне, сударь, пока мы ждём, полюбоваться прекрасными вещами, украшающими эту комнату.

При этих словах мой собеседник поднялся, сам подвёл меня к каждому предмету мебели, к каждой картине, с самым совершенным светским изяществом объясняя мне значение каждой редкости, каждого произведения наших лучших художников; затем он позвонил своему управляющему и сказал ему: «Покажите сударю мой маленький музей».

Меня повели по нескольким смежным гостиным, настолько наполненным прекрасными, дорогими, великолепными вещами, что на мгновение глаза мои были ослеплены: я смотрел, ничего не видя, но вскоре смог спокойно рассмотреть диковины, которые мой услужливый проводник торопился мне объяснить или, вернее сказать, дать подержать в руках.