Мемуары Канлера. Бывшего начальника сыскной полиции. Том II

В соответствии с пожеланием, высказанным дочерью жертвы, предъявителя квитанции попросили подождать и послали за комиссаром полиции квартала Тюильри, который и произвёл его арест.

Моллер заявил, что накануне, в девять часов вечера, эту квитанцию продали ему за два франка двадцать пять сантимов трое незнакомых ему людей, сидевших за одним столом с ним в кабачке «Пти-Рампоне» в Куртиле. Доставленный в префектуру, он провёл там ночь, а на следующий день в полдень его передали мне, чтобы он помог в поисках и, если удастся, указал людей, продавших ему квитанцию. Итак, я отправился вместе с этим человеком и тремя агентами обходить все кабачки Куртиля. Проходя через Гревскую площадь, я увидел проститутку самого низкого пошиба, завсегдатая застав и при случае воровку, которую комиссар полиции Бельвиля отправлял под стражей в префектуру по обвинению в побоях.

Прибыв в Куртиль, я обошёл все кабачки, но безрезультатно. Около семи часов вечера агенты и Моллер, ходившие без передышки с полудня, выразили желание немного отдохнуть и поесть; для этого мы вошли в кабачок, где я заказал традиционный кусок телятины и вековечный салат, какие подают во всех увеселительных кабачках у застав. В ожидании еды я, чтобы не терять времени, задал своему осведомителю несколько вопросов, среди которых был и следующий:

— Не видели ли вы вместе с людьми, продавшими вам квитанцию, одну или нескольких женщин?

— Видел, — отвечал он на своём почти непонятном жаргоне, — я видел ту, которую сегодня утром вела стража и которую мы встретили на Гревской площади.

Я мягко упрекнул его за то, что он не сообщил мне об этом обстоятельстве раньше, и, оставив моего русского и агентов поглощать свой обед, взял кабриолет и со всей поспешностью отправился в префектуру, где велел привести ко мне упомянутую женщину.

Её звали Аннетт Ленуар, и она казалась очень огорчённой своим арестом; поэтому отвечала мне без малейших затруднений.

— Не были ли вы, — спросил я её, — в субботу вечером в Куртиле, в кабачке «Пти-Рампоне»?

— Да, сударь.

— С кем вы там были?

— С тремя мужчинами, имён которых я не знаю, за исключением одного, которого прозвали Деликат.

— Опишите мне как можно точнее приметы Деликата и его товарищей.

Она ответила на мой вопрос.

— Теперь скажите мне, не видели ли вы, чтобы кто-нибудь из этих людей продавал квитанции ломбарда?

— Продавал? Нет, сударь; но я видела, как Деликат держал их в руках и показывал товарищам. У него был также большой лист цветной бумаги с печатью; я подумала, что это увольнительное свидетельство, потому что тот, кто его разглядывал, сказал: «По крайней мере, с этим всё в порядке».

Я расстался с Ленуар, обещав добиться её освобождения, если только сведения, которые она мне сообщила, окажутся правдивыми. Я вернулся в Бельвиль, чтобы продолжить осмотр кабачков и меблированных ночлежек возле заставы. В полночь я добрался до пассажа Филибер, вошёл в меблированную гостиницу, содержавшуюся папашей Жозефом, и спросил его, не живёт ли у него человек, приметы которого я назвал и которого товарищи зовут Деликатом.

— Кажется, вы обратились по адресу, — ответил он; — здесь живёт парень, носящий это прозвище, только он ещё не вернулся.

— Разве у него нет здесь товарищей?

— Есть, у него имеется близкий приятель по прозвищу Большой Шарль, которого сейчас тоже нет.

Я попросил описать мне приметы последнего; они довольно близко совпадали с теми, которые назвала Ленуар. Я тотчас разместил двух агентов внутри меблированной гостиницы, приказав не спускать глаз с хозяина, поскольку опасался с его стороны неосторожной откровенности, которая вовсе не была бы необычной и вполне соответствовала привычкам хозяев ночлежек, расположенных к ворам. Третьего агента я оставил при себе, и мы стали наблюдать за подступами к дому; однако оба человека так и не вернулись за всю ночь. В девять часов утра появился Большой Шарль, и его арестовали; в тот же день был арестован и Деликат.

Следствие установило, что Большого Шарля звали Жозеф Миро; ему было двадцать девять лет, и он работал шорником. Деликата звали Виктор Валле; он родился в Сансе, ему было двадцать четыре года, и он работал портовым грузчиком. Оба преступника были приговорены к смертной казни; первого казнили, второму заменили её пожизненными каторжными работами. Что касается третьего сообщника, Эдуара Вильтара, более предусмотрительного, чем двое его товарищей, то уже на следующий день после преступления он поступил в госпиталь Миди, надеясь таким способом обеспечить себе спасительное алиби; но, несмотря на это, его приговорили к двадцати годам каторжных работ.

Все трое негодяев принадлежали к той бесчестной среде, довольно верный образец которой Эжен Сю представил нам в своих «Парижских тайнах».

IX

ПРОВИНЦИАЛЬНАЯ ЗНАМЕНИТОСТЬ

После волнений и беспорядков, вызванных революцией 1830 года, одна дама, сын которой содержался за кражу при отягчающих обстоятельствах в центральной тюрьме, далеко от Парижа, явилась в сыскное отделение полиции и сообщила, где скрываются несколько человек, замешанных в заговоре против государственной безопасности. Когда их задержали, доносчица потребовала в награду за свои услуги, чтобы её сына перевели из центральной тюрьмы в тюрьму Сент-Пелажи. Её просьбу удовлетворили, и вскоре Жозефу сократили срок наказания на один год; едва выйдя на свободу, он сошёлся с девицей Адриенной, жившей доходами от своего разврата. Адриенна попросила у префектуры полиции разрешения открыть публичный дом, но ей отказали, поскольку она жила с ранее судимым вором. Тогда Жозеф решил, что, если он женится на своей любовнице, у полиции больше не будет причин отказывать в этом разрешении; он женился, и его супруга тотчас повторила свою просьбу, которая на сей раз была удовлетворена, словно муж уже не был тем самым человеком, каким он оставался, будучи любовником. После нескольких лет занятий своим грязным промыслом они скопили, уж не знаю каким образом, значительную сумму, продали своё заведение и поселились примерно в двадцати лье от столицы, в красивом загородном доме. Вскоре Жозеф стал церковным старостой своего прихода и принялся разыгрывать в деревне роль помещика; его благородная супруга по воскресеньям собирала пожертвования в церкви, у них были слуги и служанки, лошади и экипаж, а крестьяне, не знавшие происхождения их состояния, оказывали им такое же почтение, как своему кюре. Однажды я встретил их на бульварах, и Жозеф, подойдя ко мне, среди прочего сказал, что надеется вскоре стать мэром своей коммуны. — А почему бы вам, — возразил я, — не стать заодно кавалером ордена Почётного легиона? Затем я повернулся к нему спиной и пожал плечами в знак жалости.

X

ОГРАБЛЕННЫЙ НОЧЬЮ ЧАСОВЩИК

Самое обыкновенное происшествие всегда имеет причину. Чтобы её обнаружить, нельзя пренебрегать мелкими подробностями, предшествовавшими случившемуся; следует разбирать вероятные побуждения и возможные последствия, чтобы путём обоснованного умозаключения прийти к истине. Именно благодаря применению этого способа мне удалось передать в руки правосудия множество преступников, в том числе и в следующем деле.

Однажды ночью в лавке некоего господина С***, часовщика с улицы Сен-Дени, была совершена кража со взломом. Воры, проникнув в проход дома, вошли в лавку через дверь, выходившую в этот проход. Они похитили некоторое количество золотых и серебряных часов, висевших на перекладинах витрины, а затем удалились, оставив на месте своих подвигов ломик с деревянной рукояткой, которым взломали дверь, и огарок свечи, завёрнутый в клочок бумаги величиной с половину ладони.

Господин С*** заметил, что его обокрали, лишь утром, когда спустился в своё заведение, а я узнал об этой дерзкой краже только в десять часов. Я тотчас отправился с одним агентом в часовую лавку, чтобы собрать хоть какие-нибудь признаки, которые могли бы помочь мне напасть на след воров; однако никаких следов не было, никто их не видел, и, кроме двух предметов, о которых я только что упомянул, в лавке не осталось ничего, что могло бы облегчить поиски. Не получив никаких сведений, я решил навестить комиссара полиции квартала у ворот Сен-Дени, который, поскольку ему было поручено составить протокол, возможно, располагал более точными данными; но этот чиновник сказал мне, что пока ничего поделать нельзя и лучше всего сидеть спокойно, так как любые действия приведут лишь к потере времени и напрасной усталости. Затем разговор перешёл на другие предметы, и, беседуя о том о сём, я машинально взял клочок бумаги, не длиннее трёх пальцев, которым была обёрнута упомянутая свеча. Вдруг меня словно озарило солнечным лучом; я только что прочёл, наполовину скрытые под грязью, оставленной на бумаге пальцами, следующие четыре слова:

Два фунта сливочного масла,

написанные почти неразборчиво и к тому же столь бледными чернилами, что разобрать их было ещё труднее.

— Чёрт возьми! — воскликнул я, — вот уж поразительная удача! Надо, чтобы я разыскал человека, написавшего эти несколько слов, и, когда я его найду, быть может, обнаружу и моих воров.

— Дорогой мой, — ответил, смеясь, комиссар, — мне не раз доводилось слышать, как строят воздушные замки, но ни один до сих пор не казался мне таким неправдоподобным и, я бы даже сказал, почти невозможным, как ваш!

— Возможно! Возможно! Кто знает, не удастся ли мне добиться успеха? Но для этого вам нужно одолжить мне этот клочок бумаги.

— С удовольствием; только предупреждаю вас, что к четырём часам я намерен закончить протокол и отправить все эти материалы дела в префектуру.

— Хорошо, я потороплюсь.

— Ступайте, желаю мужества и удачи!

И я отправился в путь в сопровождении моего агента, захватив с собой маленький клочок бумаги.

Я нанял кабриолет и безуспешно обошёл всех торговцев маслом в Центральных рынках, на рынках Сен-Жермен, Сен-Оноре, Сен-Жозеф и так далее... Разочарованный, я уже возвращался в контору комиссара полиции, когда, проходя по улице Обри-ле-Буше, заметил торговца маслом, которому показал свой клочок бумаги, повторив обычный вопрос. Повертев бумагу так и этак, торговец сказал мне: «Да ведь это я написал эти слова, только не знаю, кому они предназначались; должно быть, это этикетка, которую я прикрепил к двум фунтам масла, проданного какому-нибудь прохожему или постоянному покупателю». При таком ответе я словно упал с седьмого неба на землю и ушёл.

Одно из двух, сказал я себе: либо кража была совершена в начале ночи, то есть около часа утра, либо мои плуты дождались более позднего часа, но последнее предположение недопустимо, потому что позднее по улице Сен-Дени беспрестанно идут телеги, направляющиеся на рынок, и рабочие, спешащие на работу. Следовательно, кража произошла около часа утра. Если это так, воры, чтобы не возбудить подозрений людей, живущих с ними в одном доме, не вернулись спать; они провели вечер у какого-нибудь виноторговца, в какой-нибудь притонной харчевне, например в Куртиле, и это прекрасно объясняло бы, почему, спускаясь по предместью Тампль для совершения кражи, они купили свечу именно в этом предместье. Размышляя таким образом об обстоятельствах, которые должны были предшествовать краже, я вошёл на улицу Фобур-дю-Тампль и стал переходить от одной бакалейной лавки к другой, спрашивая у каждого торговца, не узнаёт ли он мой клочок бумаги; таков был фонарь, с которым Диоген искал человека. Наконец я добрался до дома № 62, близ казарм Куртиля, и, к великому моему удовлетворению, мой собеседник ответил на вопрос:

— Совершенно верно, сударь, вчера вечером, около половины двенадцатого, я продал свечку за одно су, завёрнутую в ту бумагу, которую вы мне показываете, двум молодым людям, живущим в соседнем доме.

— А чем они занимаются?

— Ах, сударь! Они кротки, точно ягнята! Оба коммивояжёры, но сейчас остались без места. Они занимаются контрабандной торговлей кружевами с Бельгией, зато ведут себя чинно, как две настоящие девицы, вот что! Ни с кем не видятся, не водятся ни с какой дурной компанией, никогда не кутят, никогда не ссорятся...

Я поблагодарил бакалейщика за сведения, сказав ему, что меня интересуют вовсе не эти молодые люди, и удалился. Но, опасаясь, как бы он не предупредил воров или своей болтовнёй невольно не поднял тревогу, я послал своего агента за одним из товарищей по службе. Тем временем я разговорил соседей и добыл приметы обоих преступников. Когда прибыли инспекторы, я поставил их наблюдать за домом, приказав арестовать воров, если они выйдут; а на следующий день, в четыре часа утра, явился к ним и арестовал обоих прямо в постели. В их комнате не было видно ничего подозрительного: я велел уведомить комиссара, произвели обыск, который не дал никаких результатов; я уже начинал опасаться не того, что ошибся, а того, что пришёл слишком поздно и часы успели исчезнуть. В комнате было окно, выходившее во двор дома, и я открыл его, чтобы впустить воздух. Выглянув, я заметил слесарную мастерскую. Чёрт возьми, сказал я себе, вовсе не было бы удивительно, если бы именно этот слесарь изготовил ломик, не зная, для чего он предназначен; и, схватив принесённое орудие, я спустился в кузницу, где спросил хозяина, не из его ли мастерской оно вышло.

— Нет, сударь, — ответил он мне, — но это я насадил его на рукоятку для одного из молодых людей, у которых вы сейчас находитесь. Он сказал мне, что пользуется им, чтобы передвигать тюки с товарами.

Теперь уже не могло быть сомнений: это и были воры. Поэтому я поспешил подняться наверх, и обыск возобновился с ещё большим усердием. Матрасы распороли, соломенный тюфяк опорожнили, стены простукали, плитки пола сняли с места, камины и шкафы осмотрели во всех углах. Мы были в отчаянии; мы ничего не находили. Наконец, после трёх четвертей часа бесплодных поисков, мы решили уйти. Но на следующий день в их комнате произвели новый обыск. Осматривая потолок, заметили, что над кроватью есть почти неуловимое отличие оттенка, выделявшееся пятном на общей белизне; кто-то встал на кровать и сильным ударом кулака пробил в этом месте отверстие, из которого вперемешку посыпались на покрывало золотые и серебряные часы, с цилиндровым и анкерным ходом, но все украденные у господина С***. Чтобы спрятать эти вещи, наши двое воров проделали в потолке дыру, затем закрыли её плотной бумагой, покрытой слоем клеевой краски, которая казалась несколько темнее лишь потому, что ещё не успела как следует высохнуть.

Некоторое время спустя оба преступника предстали перед судом присяжных и были приговорены к десяти годам каторжных работ.

И всё же от чего зависел успех этого дела? От клочка бумаги, на который никто не обращал никакого внимания!

XI

УБИЙСТВО СЕШЕПИНА

Утром 11 июня 1843 года гулявшие в Венсенском лесу люди обнаружили неподалёку от аллеи, называемой Бель-Этуаль, обнажённый труп мужчины, недавно и небрежно зарытый в чаще кустарника. В шести метрах оттуда большая лужа крови, которую пытались скрыть несколькими горстями песка и травы, свидетельствовала о том, что это место было ареной преступления. Наконец, поблизости нашли окровавленные одежду и молоток, несомненно брошенные убийцей.

Многочисленные раны, покрывавшие тело, и переломы костей черепа указывали, что главным орудием преступления был молоток. Карманы одежды обыскали, но нашли в них только небольшую записку со словами: «Чтобы вытянуть хороший номер; нужно прочитать три „Отче наш“ и три „Аве Мария“». Тело убитого отвезли в морг.

Агента Балестрино послали на место для проведения расследования, но, не сумев добыть никаких сведений, способных вывести на след виновного, он ограничился рапортом об отрицательном результате своего поручения.

Я не понимал равнодушия этого агента, ибо всегда полагал, что при расследовании убийства полиция никогда не должна прекращать поисков.

Я доложил начальнику службы об этих обстоятельствах и спросил его, считает ли он, что для раскрытия преступника следует полагаться на какую-нибудь более или менее отдалённую случайность?

— Конечно, нет, — ответил он, — всегда должно оставаться что-нибудь, что можно предпринять.

— Так вот, хотите, чтобы я занялся этим делом?

— Да; займитесь исключительно этим делом.

Было одиннадцать часов утра, я взял двух агентов и отправился в путь, давая волю своим размышлениям: жертва была молода, никаких бумаг, удостоверявших её личность, не имелось, но найденная в кармане записка заставляла меня предполагать, что этот несчастный мог быть причастен к какому-нибудь делу о военном заместительстве или, по крайней мере, принадлежать к одному из призывных наборов молодых солдат. Я подумал, что, быть может, он попал под удары каких-нибудь негодяев, завсегдатаев подобных заведений, выходя из одного из публичных домов на Кур-де-Венсен, расположенных вблизи места преступления. Располагая приметами жертвы, я обошёл все дома терпимости в окрестностях заставы Трон и расспрашивал, не видели ли там молодого человека, подходящего под моё описание. Все ответы были отрицательными. Тогда я послал за двумя наёмными экипажами, посадил в них хозяек и служанок этих домов и отвёз их в морг, но ни одна из женщин не узнала тело. Тем временем вошёл молодой человек и сообщил мне, что труп принадлежит одному из его земляков по фамилии Сешепин. Воспользовавшись этим драгоценным сведением, я немедленно велел произвести розыск этого имени в бюро учёта меблированных гостиниц, где нашли запись: Сешепин, двадцати четырёх лет, слуга, уроженец департамента Мёрт, прибыл 10-го числа на улицу Фелиппо, дом № 33.

Я отправился по этому адресу и спросил хозяйку, живёт ли у неё ещё Сешепин?

— Нет, сударь, — ответила она мне; — он поселился в субботу вечером, а ушёл в воскресенье в девять часов утра.

— Простите, сударыня, — возразил я, — вы, должно быть, ошибаетесь, потому что Сешепин никак не мог уйти отсюда в воскресенье в девять часов утра, и на то есть причина, прошу вас припомнить получше.

Я мог утверждать это с полной уверенностью: труп нашли в семь часов утра, то есть двумя часами раньше предполагаемого ухода Сешепина.

— Сударь, уверяю вас, что я не ошибаюсь.

И, чтобы доказать мне это, она позвала дочь и сказала ей:

— Подойди-ка и уточни, в какой день и в котором часу этот господин, чьего имени я тебе не назвала, покинул гостиницу?

— Но, мама, ты ведь знаешь, что в воскресенье в девять часов утра.

Это второе подтверждение показалось мне весьма странным, и я снова спросил:

— За то короткое время, что Сешепин прожил у вас, не говорил ли он вам ни об одном из своих знакомых?

— Нет, сударь, только он сказал мне, что мой дом ему указал некий Друэн, заместитель призывника в артиллерийском полку, который давным-давно у меня жил.

— Когда этот военный жил в вашем доме, встречался ли он с кем-нибудь, принимал ли посетителей?

— Я видела только господина Бутена, который живёт в пассаже де ла Мармит и у которого, по словам Сешепина, он работал.

Я отправился к господину Бутену и спросил, не работал ли Сешепин в его мастерской.

— Я никогда, — сказал он мне, — не слышал этой фамилии.

— Знаком ли вам артиллерист Друэн?

— Этого я прекрасно знаю, сейчас он, должно быть, в Венсене.

Затем, припомнив кое-что, он добавил:

— Некоторое время у меня работал молодой человек, прежде участвовавший в постройке лодок в Жуаньи.

— Как его зовут?

— Не помню, но он оставил в одном из своих жилетов незапечатанное письмо, которое хотел отправить отцу.

— Нельзя ли мне его посмотреть?

— Разумеется...

Письмо было подписано фамилией Сальмон.

До сих пор убеждённый, что трое опрошенных мною лиц ошибались и что Сальмон был не кто иной, как Сешепин, я попросил одного из рабочих господина Бутена сопровождать меня в морг; однако этот человек не признал в трупе своего прежнего товарища. Я послал одного из моих инспекторов в меблированную гостиницу на улице Фелиппо за хозяйкой, которая подтвердила слова рабочего, заявив, что не узнаёт ни лица, ни одежды выставленного тела и что ничто из показанного ей не имеет отношения к человеку, ночевавшему у неё с субботы на воскресенье; она описала его приметы, и они совпали с теми, что назвал господин Бутен. Тогда я заключил, что человек, ночевавший на улице Фелиппо, должен был быть Сальмоном и что он завладел бумагами Сешепина, убив его, в надежде таким образом скрыть личность виновного под именем жертвы.

Я уже собирался выйти из морга, когда ко мне подошёл молодой человек и сказал, что только что узнал в трупе некоего Сешепина.

— Мы, — сказал он мне, — родились в одной деревне и жили вместе на улице Блан-Манто, дом № 1. В прошлую субботу он оставил меня, чтобы поискать место слуги в конторе по найму прислуги на улице Гренета, дом № 1; и с тех пор я его не видел, пока, к несчастью, не нашёл здесь.

Это сведение позволяло мне надеяться, что наконец удастся напасть на след разыскиваемого злодея. Я послал агентов устроить наблюдение за меблированной гостиницей на улице Фелиппо и за пассажем де ла Мармит, чтобы арестовать Сальмона, если он там появится. Затем я поспешил к содержателю конторы по найму прислуги на улице Гренета и узнал там, что Сешепин действительно приходил в субботу искать место, но его увёл некий Сальмон, утверждавший, что может устроить его в Ножане к хозяину, у которого служил сам. Я узнал также, что Сальмон и его жертва отправились лишь с наступлением темноты. Вот, следовательно, что произошло. Сальмон взял с собой молоток, найденный на месте преступления. Достигнув Венсенского леса, он воспользовался безлюдьем и ночной темнотой, чтобы нанести своему спутнику удары молотком; а поскольку тот ещё дышал, добил его ножом, после чего вырыл молотком яму, оказавшуюся недостаточно глубокой, чтобы скрыть труп. Он снял с убитого всю одежду и прикрыл тело травой, песком и листьями.

Установив наблюдение, я отправился в сопровождении двух агентов в Венсенский форт, чтобы арестовать артиллериста Друэна, которого в то время подозревал в сообщничестве с Сальмоном. Но адъютант-майор, к которому я обратился, предпринял безуспешные поиски и заявил мне, что этот артиллерист, совершенно неизвестный в Венсене, вероятно, размещён в казармах Военной школы. Вследствие этого я приказал двум агентам немедленно отправиться в эти казармы для ареста Друэна, а сам вернулся в Париж. Ход расследования привёл меня затем к меблированной гостинице на улице Фелиппо. Агенты, находившиеся там в засаде, сообщили, что Сальмон не появлялся. Оттуда я отправился к госпоже Бутен, которая сказала, что Сальмон приезжал в кабриолете просить у неё взаймы пятнадцать франков, она отказала ему, и он уехал в своём экипаже. Между тем агенты, которым было поручено наблюдать за пассажем, оставили свой пост, чтобы подкрепиться вместе с товарищами, находившимися на улице Фелиппо. Я принялся расспрашивать привратника пассажа, надеясь получить от него кое-какие сведения; но хуже собеседника мне нельзя было и найти. Сколько я ни допытывался, он не мог сообщить ни цвет кабриолета, ни его номер, ни масть лошади; он даже не знал, был ли это наёмный кабриолет со стоянки или заказной, и на каждый вопрос неизменно отвечал: «Не знаю, сударь; не заметил; не обратил внимания; не помню».

— Но всё-таки, — спросил я его, — кучер сходил со своего экипажа?

— Ах!.. да... припоминаю... Он, кажется, был очень сердит.

— Он с вами разговаривал?

— Нет, сударь; но когда он раскурил трубку, я услышал, как он бормотал сквозь зубы:

«Ну и скотина же! Он нанял меня сегодня утром у заставы Гренель; задолжал мне пятнадцать франков; а после того как заставил меня разъезжать целый день, у него нет ни гроша, чтобы расплатиться!»

Это указание стало для меня лучом света. Было девять часов вечера; я вернулся в префектуру, взял там четырёх агентов, и мы отправились в Гренель; там, переходя из кабачка в кабачок, мы до самого закрытия заведений вели столь же тщательные, сколь и бесплодные поиски. Около половины двенадцатого, когда я, огорчённый неудачей своего предприятия, уже собирался возвращаться в Париж, я заметил вдали жандарма этой коммуны, который, закончив обход, шёл домой. При виде его меня осенила счастливая мысль. Я бросился к нему и, назвав себя, спросил, не слышал ли он о ссоре, которая могла произойти у заставы между каким-нибудь человеком и кучером кабриолета, которому первый задолжал некоторую сумму за дневную поездку.

— Да, — ответил он мне, — сейчас на посту у заставы находится человек, которого кучер велел задержать за то, что он заставил отвезти себя в Париж и привезти обратно, не заплатив.

Пять минут спустя я представился дежурному офицеру на посту, и ко мне привели арестованного, которого подняли из караульной камеры, где он успел заснуть.

— Как вас зовут? — спросил я.