Маяк на улице Рамбла
- -
- 100%
- +
У этого проницательного предпринимателя уже было несколько заведений подобного типа в разных уголках города, но бульвар Каналетас казался идеальным местом для упрочения его славы, поэтому мужчина не раздумывая пустил в ход всю свою изобретательность, чтобы вдохнуть в киоск новую жизнь. Вскоре не осталось ни одного барселонца, который бы не попробовал его американскую содовую и новомодный картофель фри, полюбившиеся как взрослым, так и детям.
Сала начал сколачивать целое состояние на маленьком деле, и, хотя аренда обходилась ему в баснословные тринадцать тысяч песет в год, за тот же самый период он зарабатывал более ста пятидесяти тысяч.
Чтобы деньги не залеживались в карманах, он имел обыкновение уезжать из Сьюдад-Кондаль: предприниматель отправлялся в длительные путешествия по романтической Европе для того, чтобы ознакомиться с последними новшествами в своей отрасли и потратить деньги в свое удовольствие. Его наметанный глаз искал новые товары, которые можно было привезти в каталонскую столицу. К примеру, именно в Париже он приобрел за горсть франков четыре картофельные терки, благодаря которым добился невероятного успеха в Барселоне.
Через год после приобретения киоска он решился открыть «Американ Сода» – заведение в североамериканском стиле, работавшее круглосуточно. Всего за несколько недель оно ввело моду принимать аперитив перед сытной полуденной трапезой.
К чему бы Сала ни прикасался, все превращалось в золото. Успех киоска «Каналетас» со временем лишь рос, но, несмотря на это, владелец не переставал быть бдительным и в 1906 году провел реконструкцию заведения, чтобы сделать его еще более комфортным для посетителей и предлагать продукцию высочайшего качества. Ремонт вдохнул в киоск дух популярного в городе модерна, столь любимого как туристами, так и местными жителями.
Эта реконструкция привела в изумление всю Барселону, и дела у заведения продолжили идти в гору.
Два года спустя Сала получил крупную финансовую помощь от своего дяди. Поскольку предприниматель не привык откладывать деньги, то затеял еще одну реконструкцию киоска и поручил ее знаменитому архитектору Жозепу Годою. Именно открытие «Каналетас» после реконструкции и привлекло туда семью Рос Адель.
Небольшое заведение заработало себе громкое имя в соседних районах, поэтому, воспользовавшись приглашением управляющего киоском Атилио Масота, Рамон Рос решил, что его дети должны увидеть это место собственными глазами.
Дон Атилио – именно так к нему обращались жители квартала – стал старшим официантом киоска благодаря работе в первом питейном заведении на рынке Бокерия, которое принадлежало первому владельцу киоска «Каналетас». Его умение находить подход к людям было настолько незаменимо, что сам Эстеве Сала не захотел с ним расставаться и оставил Атилио работать в заведении, предоставив ему постоянного напарника, чтобы вместе они смогли справиться с новым этапом в жизни киоска. Пьер Обер, молодой француз, постоянно помогавший Атилио, пришел из другого крупного предприятия Сала – «Американ Сода».
* * *На открытие киоска после реконструкции пришла огромная толпа, в заведение было невозможно протиснуться, и семье Рос Адель пришлось выстоять длинную очередь, чтобы заказать напитки и поболтать с Атилио.
Киоск расположился на вершине Рамблы Каналетас с величественностью, присущей стилю модерн. На первый взгляд казалось, будто перед вами не то часовня, не то сказочный домик в духе Гензеля и Гретель, способный разрушить все привычные представления об искусстве.
Киоск, имевший практически круглую форму, возвышался подобно грибу из букового леса Фажеда-ден-Жорда и, словно магнит, привлекал проходящих мимо него горожан. Никто не мог устоять перед соблазном выкроить минутку из своей повседневной рутины и полюбоваться красотой этого маленького кафедрального собора грез. Всю конструкцию покрывала изящная сероватая мозаика в стиле тренка-дис[7], придуманном Гауди. Закругленные и изогнутые формы, чуждые скучным линиям чисто механической концепции, приближали конструкцию киоска к философии великого каталонского архитектора, который включал в свои работы лишь те элементы, что находили отражение в природе.
Барная стойка проходила по всему периметру заведения, из-за чего официанты всегда были на виду у посетителей, устраняя тем самым незримые барьеры между обитателями этого маленького волшебного мирка. Деталь, которая хоть и казалась незначительной, но сближала тех, кто работал в киоске, и тех, кто наслаждался заказанными напитками.
Внушительная центральная колонна, где хранились бутылки и бокалы, напоминала крепкий ствол тысячелетнего оливкового дерева и прикрывала спины официантов. Из внутренней стены барной стойки торчали сифоны, из которых разливали знаменитую содовую киоска «Каналетас».
От непогоды пространство защищала сложная конструкция: переплетенные прутья кованого железа и полотна, имитирующие аэродинамику грузов, которые Антонио Гауди использовал в своих макетах. Внешне киоск «Каналетас» напоминал своими очертаниями малоизвестную крипту Колонии Гуэля – как своими структурными формами, так и овальными витражами, придававшими ему облик, в котором угадывалась то ли таинственность гор Монсеррат, то ли извилистые изгибы Пиренейских пещер. В самой верхней части конструкции располагались элементы, которые приковывали взгляды посетителей и напоминали световые люки, типичные для архитектуры более раннего периода. Очертания люков киоска были плавными, словно раскаленная магма из земных недр расплавила их и украсила кружевом кованого железа.
Киоск являл собой волшебное пространство, сравнимое с наиболее значительными образцами художественного стиля, покорившего весь мир. Если бы великий Гауди не был занят другими заботами, можно было бы подумать, что это творение принадлежало руке великого каталонского гения.
Увидев дона Рамона и его детей, гордый официант обрадовался так сильно, что остальные клиенты решили, будто новые посетители принадлежат к высшему сословию города. Однако их удивление тут же сошло на нет, стоило им увидеть, что семья одета так же скромно, как и все жители этого квартала.
Атилио, которому на тот момент еще не исполнилось и сорока, был мужчиной крепкого, но приятного телосложения. Его подбородок обрамляла типичная для той эпохи густая борода с проседью, а миндалевидные большие глаза придавали ему таинственности, присущей великим мудрецам. Облаченный в форму старшего официанта, он был настоящим королем киоска. Очевидно, это было у него в крови. Если бы он не обслуживал других людей, из него мог бы получиться охотник в духе Буффало Билла или, возможно, капитан большого торгового судна – такая была у него внешность. Уже по одному взгляду его пронзительных голубых глаз становилось ясно, что бояться нечего. Он был воплощением человеческой доброты.
Атилио испытывал огромное восхищение и глубочайшее уважение к отцу Льюисета, поскольку несколько лет назад тот дал ему взаймы, чтобы официант мог ухаживать за своей матерью. Кроме обожаемой матери, у Атилио больше никого не было. Благодаря деньгам дона Рамона он мог обеспечить ее лучшее лечение, и все же однажды под покровом ночи сильная лихорадка вероломно унесла ее жизнь. Несмотря на постигшее его несчастье, управляющий киоском хотел как можно быстрее вернуть заем, но отец Льюисета, отличавшийся добрым сердцем, сказал ему не торопиться. Он позволил мужчине спокойно оплакать смерть матери и выплатить долг небольшими, удобными платежами в течение нескольких лет. После этой ситуации между мужчинами установилась нерушимая связь, и Атилио поклялся дону Рамону, что останется у него в вечном долгу.
Именно по этой веской причине, увидев своего благодетеля и его отпрысков, управляющий заведением тут же забыл об остальных клиентах и всецело посвятил себя новым гостям.
– Дон Рамон! Как же я рад, что вы приняли мое приглашение. Позволите предложить вам попробовать нашу знаменитую американскую содовую? Обещаю, вы не разочаруетесь…
Отец Льюисета с благодарностью кивнул. Чувствовать такую любовь от соседей было лучшей компенсацией за все, что он делал от чистого сердца. По иронии судьбы он получил шанс стать хорошим человеком благодаря своему отцу, который был тем еще негодяем. Лишь за этот последний акт доброй воли глава семьи Рос и простил своего родственника, когда тот отходил в мир иной.
Пока Атилио готовил напитки, он задал несколько простых вопросов:
– Как вас зовут, ребятишки? Сколько вам лет? Ваш отец обычно очень сдержан во всем, что касается личных дел, поэтому, чтобы я мог узнать вас получше, вам придется мне помочь…
– Я Агнес, мне тринадцать… А этого головастика зовут Льюисет…
– И мне девять! – выкрикнул малыш, обращая на себя внимание.
– Ну вот, молодые люди, держите! – ответил Атилио, подавая им высокие стаканы с американской содовой. – Пьер, ну же, принеси мне поднос с чипсами… – бросил управляющий молодому официанту, который был полностью загружен работой. Судя по его внешнему виду, он едва вступил в пору зрелости, ему было не больше семнадцати лет. Более чем подходящий возраст по тем временам для того, чтобы стать умелым учеником.
У Пьера были тонкие и угловатые черты лица. Над едва пробивающимися тонкими и аккуратными усиками возвышался почти идеально очерченный, но слишком крупный для его лица нос. В профиль он напоминал аккуратно выведенную цифру четыре. Завершающим штрихом этого французского лица были нависшие веки, которые, однако, уравновешивались очарованием глаз небесно-голубого оттенка. У молодого человека были темно-каштановые волосы, заостренная эспаньолка и гладкие бакенбарды, придающие ему опрятный вид.
На первый взгляд он напоминал наполеоновского солдата или типичного фехтовальщика со страниц романа Александра Дюма, но по его застенчивому взгляду можно было догадаться, что за сдержанным фасадом скрывалась печальная и опустошенная душа. Тайна, которую он ревностно хранил с самого прибытия в великую Барселону, неизбежно отражалась на его лице.
Облаченный в безупречный белый фартук, Пьер подал большую порцию фирменного картофеля фри и был совершенно очарован юной Агнес. Молодые люди не только обменялись взглядами, но и в тот же момент поклялись друг другу в вечной любви, хотя до осознания этого было еще слишком рано.
– Французик, я смотрю, ты на девушку глаз положил! Давай-ка, возвращайся к работе! – сказал Атилио, и щеки наследницы семьи Рос тут же залил румянец, а официант очнулся ото сна, получив словесную взбучку.
– Конечно, дон Атилио, простите…
Все стали свидетелями волшебной искры, вспыхнувшей между молодыми людьми, но не стали придавать этому особого значения и продолжили беседовать, пока управляющему не пришлось вернуться к своим рабочим обязанностям. Тогда семья Рос решила отправиться на неспешную прогулку по Рамбле.
– Кстати, ребята, можете приходить, когда захотите. Здесь вам всегда рады, – подмигнув, сообщил брату с сестрой Атилио.
Пока они допивали содовую, Агнес разговаривала с отцом, а Льюисет, воспользовавшись тем, что на него не обращают внимания, любовался этим живописным пространством, пытаясь запомнить мельчайшие детали. Он сразу же догадался, что это невероятное место, почти сказочное. Посетители улыбались, пребывая в восторге от напитков и компании, и Льюисет понял, что однажды это заведение будет принадлежать ему. Он чувствовал, что здесь жизнь обретает новый смысл. Он еще никогда не наблюдал столько радости в одном месте. Видеть всех этих людей счастливыми казалось ему подарком судьбы. Впервые за долгое время глаза его сестры горели, а отец, который всегда излучал доброжелательность, но был сдержанным, расслабился, словно у себя дома. Увидев, как на лице отца появилось умиротворение, он понял, что это место обладает невероятной силой. Другие причины, по которым можно было влюбиться в этот уличный киоск, мальчика не волновали. Его волновало лишь то, какие эмоции он смог вызвать у самых дорогих ему людей.
По дороге домой, продвигаясь вглубь Пятого округа, самый младший из семьи Рос почувствовал необходимость разузнать чуть больше о том человеке, который показался ему своего рода волшебником. Он не только подавал напитки с необыкновенным мастерством, но и, подобно умелому иллюзионисту, дарил другим ощущение домашнего уюта.
– Папа… откуда ты знаешь Атилио?
Дону Рамону потребовалось несколько секунд, чтобы собраться с мыслями и придумать объяснение.
– Видишь ли, сынок… Несколько лет назад у него заболела мать, а я помог ему, чтобы он мог заботиться о ней как можно лучше и купить все необходимые лекарства. Все это стоило больших денег, а у Атилио их не было.
– То есть ты дал ему денег взаймы, – пояснила Агнес, которая в свои тринадцать лет была чрезвычайно умна и понимала, о чем идет речь.
– Все верно…
– Почему ты даешь деньги тем, кто их у тебя просит? Мы разве богаты?
Дон Рамон рассмеялся.
– Нет, сынок, мы не богачи. Но твоему отцу нравится помогать нуждающимся, и, кроме того, у меня есть возможность это делать. Если бы у тебя были проблемы или если бы ты нуждался в чем-то очень важном, тебе бы ведь хотелось, чтобы кто-то смог помочь?
– Конечно…
– Именно это я и делаю. И, возможно, когда-нибудь и ты будешь этим заниматься.
– Будто это наша семейная традиция?
– Именно, – ответил дон Рамон. – Может быть, устроим вашей матери сюрприз, купим немного трески и овощей на ужин и поедим как следует? Что скажете?
Дети пришли в восторг. В те годы хорошая трапеза означала либо невероятную удачу, либо празднование чего-то важного. Первое посещение великолепного киоска подходило под категорию хороших новостей.
3
Барселона, середина 1909 годаВ летнюю пору ленивое солнце не спешило прощаться. Льюисет обожал это время года, ведь он мог сидеть, свесив ноги, на маленьком балконе своей квартиры и любоваться крышами невысоких соседних домов. Со временем он научился разгадывать их секреты, понимать их характер и даже любить. На высотах старых зданий существовал целый мир, о котором многие и не догадывались. Он был похож на мир Рамблы, однако в нем было больше воздуха, и находиться там могли только свои. Соседи сушили одежду или строили голубятни, а дети его возраста организовали целую систему мелкого воровства. По сути, это были беспризорники, сбежавшие из приюта или из семей, которые вымещали на них всю свою неудовлетворенность жизнью. Дети, которые порой смотрели на него издалека без всякого осуждения. Но он не был на них похож, и, хотя такая дикая жизнь, выходящая за рамки принятого, казалась ему привлекательной, он чувствовал, что родители ожидают от них с сестрой большего. Они старались, чтобы их дети ни в чем не нуждались, и в этом он отличался от тех несчастных, лишенных всякой надежды.
Когда Льюисет не наблюдал за жизнью соседей, он развлекался, рисуя в старой тетради, которую ему подарил отец на девятый день рождения. Обладая явным талантом к рисованию, он воссоздавал разные ракурсы киоска «Каналетас».
Это место произвело на него такое сильное впечатление, что всякий раз, когда отец водил детей выпить по стаканчику прохладительного напитка, мальчик пользовался этой возможностью, чтобы запомнить каждую мельчайшую деталь, каждый уголок этого заведения. Но он не только воссоздавал киоск во всей его модернистской красе, он еще и начал зарисовывать в своих новых работах фигуры посетителей.
– Льюисет, давай в дом, ужин почти готов, и твой отец будет с минуты на минуту.
– Уже иду, мама! Секундочку! – ответил младший из семьи Рос, заканчивая прорисовывать барную стойку киоска.
Росита, привыкшая повторять сыну одно и то же по несколько раз, решила прервать его занятие; суп не должен был остыть. Поэтому она попросила дочь начать накрывать на стол, а сама подошла к балкону, чтобы ласково потрепать за ухо мальчика, который поступал так, как ему вздумается.
Когда она застала его за наброском, то была приятно удивлена.
– Ты сам это нарисовал?
– Да… Тебе нравится?
Мать не знала, что ответить. У нее буквально не нашлось слов.
– Твой рисунок… действительно прекрасен, сынок. Это киоск «Каналетас»?
– Да! Однажды, мама, я буду там работать, он станет моим. Мне бы хотелось быть как дон Атилио.
Мать удивилась, услышав этот комментарий.
– Дон Атилио? Что ж, сынок, уверена, благодаря учебе ты сможешь найти гораздо более интересную работу. Посмотри, как хорошо ты рисуешь…
– Мне бы хотелось работать в киоске.
Росита улыбнулась наивности своего отпрыска и решила оставить этот разговор на потом. Он был еще слишком мал для подобных тем; о будущем пока было рано говорить.
– Пойдем, солнышко, твой отец будет с минуты на минуту. Ты же знаешь, как он любит, когда мы ужинаем все вместе.
С нежностью погладив мальчика по голове, Росита вернулась на кухню, чтобы начать подавать ужин, а Льюисет направился в комнату, которую делил с сестрой. Там он спрятал тетрадь под матрас и привел себя в порядок к предстоящему ужину.
* * *В то воскресенье дон Рамон решил сводить своих детей выпить содовой в киоск на Рамбле. Визиты в райский уголок на Каналетас стали своего рода семейной традицией. Росита же предпочитала оставаться дома, заканчивая кое-какие заказы, хотя это было лишь предлогом, который она использовала каждый раз, когда ее семья отправлялась на небольшую прогулку в заведение неподалеку от площади Каталонии. На самом деле она наслаждалась тем, что дети могли побыть наедине со своим отцом. Время, проведенное на заводе «Макиниста Террестре и Маритима», и те часы, что он посвящал помощи соседям, лишали главу семьи возможности побыть с детьми, которые росли не по дням, а по часам. А она и так проводила много времени с Агнес и Льюисетом, поэтому и поощряла эти прогулки без нее – ведь только так дети могли сблизиться с отцом. Времени на это оставалось совсем немного. Детство пролетало незаметно, и она прекрасно знала, как важно иметь любящих родителей. Только так можно вырасти уверенным в себе человеком и противостоять непредсказуемому миру.
В тот день дон Рамон решил сначала спуститься к «ласточкам»[8], чтобы прокатиться на лодке и развлечь детей.
Годом ранее, в 1908-м, в одной из этих знаменитых лодок взорвалась бомба, но отец Льюисета отказывался жить в страхе. Именно такую позицию он хотел привить и своим наследникам. От судьбы было не скрыться, всех ждал свой черед, и, будучи жителями Барселоны, они должны были быть готовы ко всему. Пока борьба за права являлась неотъемлемой частью города, судьба жителей постоянно висела на волоске.
Дон Рамон по-особому относился к «ласточкам», ведь завод, где он трудился, производил паровые машины, которые приводили эти лодки в движение. Насколько ему было известно, идея принадлежала кубинцу, сыну каталонского индиано и француженки, которые, спасаясь от войны на Кубе, обосновались в Сьюдад-Кондаль. Там, на радость всем барселонцам, мужчина создал прогулочный лодочный бизнес, очень похожий на тот, что существовал в бухте Матансас.
«Ласточки» совершали маршрут от Порталь-де-ла-Пау – от причала в самом конце Рамблы – до общественных купален Барселонеты. На самом деле это были не простые прогулочные лодки, ведь их вместимость превышала сто пассажиров.
С конца девятнадцатого века «ласточки» радовали детей, родителей и бабушек с дедушками, которые поднимались на борт в ожидании исследования морской стороны Барселоны – города своенравного, но постоянно растущего.
Добравшись до небольшой кассы, расположенной прямо на Порталь-де-ла-Пау – напротив величественного памятника Колумбу, который многие сравнивали со статуей Свободы, – семья Рос терпеливо ждала в очереди, наблюдая за тем, как заполняются три прогулочных судна. Чтобы скрасить время ожидания, дон Рамон объяснил детям, как работает паровая машина и насколько важно то, что они создают на заводе. Именно там сталь и двигатели становились душой городского транспорта, который начинал появляться по всей Барселоне.
Поездка прошла чудесно, и все трое членов семьи почувствовали невероятную гордость от того, что живут в городе, полном возможностей для отдыха и развлечения.
Через полтора часа троица вернулась на причал и, окрыленная морским путешествием, отправилась в сторону Рамблы Каналетас, пройдя от начала до конца все участки главного бульвара Барселоны.
Как часто рассказывал им отец, Рамбла с незапамятных времен была излюбленным пространством всех жителей города. Это был светлый и просторный бульвар, и, в то время как большинство горожан ютились в кварталах старого города – где царили болезнь и нищета, – на Рамбле постоянно открывались новые отели, театры и кафе. По сути, это был идеальный маршрут для укрепления социальных связей. Именно по этой причине иностранцы без колебаний ступали на древнюю брусчатку улицы – они стремились познать суть мировоззрения барселонцев того времени.
Льюисету посчастливилось быть своим на этой романтичной артерии города, быть частью самой пестрой человеческой вселенной. Принадлежность к этому району превращала его в истинного жителя города, о чем мечтал чуть ли не каждый из буржуа с туго набитыми кошельками и цилиндрами, купленными, чтобы покрасоваться.
Хотя все жители Барселоны знали, что Эшампле, спроектированный Сердой[9], становится популярной альтернативой среди горожан, а будущая Виа Лаетана задумывалась для усиления влияния наиболее состоятельного сословия, Рамбла продолжала сохранять свою самобытность. Этот протяженный бульвар, ведущий от моря в самое сердце метрополии, по-прежнему оставался главной артерией Барселоны.
В первые годы нового века Рамбла утвердилась в статусе королевы кафе, киосков с прохладительными напитками, цветами, птицами, газетами и книгами и бесчисленного множества других промыслов, связанных с уличной торговлей. В этом разнообразии и состояла притягательность бульвара.
Оставив Колумба позади, семья начала подниматься по участку, известному как Рамбла Святой Моники – это название имело особое значение, ведь каждый отрезок главного бульвара Барселоны отличался особым типом горожан, ритмом жизни и уникальными привычками.
И вот отец с детьми молчаливо прошли через зону Театральной площади, всего в нескольких метрах от общественных туалетов, где стояла толпа проституток, являвшихся секретом Полишинеля. Более обеспеченные люди старались не проходить по этому участку в определенные часы, но Льюисет, будучи не робкого десятка, не придавал особого значения теням этого места. Более того, он привык к женщинам легкого поведения, которые постоянно крутились у входа на улицу Эскудельерс. А еще общественные бани, куда, предположительно, приходили ради лечебных вод, придавали этому участку Рамблы типичный облик европейского квартала красных фонарей. В каждом великом мегаполисе было свое гетто, где можно было дать волю тайным порокам.
Льюисет заметил, как его отец ворчал себе под нос, столкнувшись с изрядным количеством моряков, которых крепкие напитки и поиск сомнительной компании доводили до отказа от всяких приличий. Будучи серьезным и сдержанным человеком, дон Рамон хоть и жил бок о бок со всей этой пестрой публикой, но проявлял определенную нетерпимость к распущенности и навязчивой жажде развлечений.
К счастью главы семейства, они вскоре дошли до места, где стояло несколько скромных деревянных лавочек, предлагавших подержанные книги. Эти незамысловатые прилавки тянулись вдоль всей Рамблы Святой Моники, и дон Рамон, вспомнив о своем знакомом сеньоре Медине, тут же решил подойти к одному из них, чтобы справиться о здоровье мужчины. Этот торговец был заядлым читателем Вольтера и через каждые два-три предложения обязательно наобум вставлял какой-нибудь афоризм великого француза. Слушать его было истинным удовольствием.
Продолжив свой путь к киоску «Каналетас», семья Рос Адель углубилась в отрезок бульвара, известный как Рамбла Капуцинов. Этот участок главной артерии Барселоны задавал ритм ночной жизни, наряду с зарождающимся кварталом Параллель, где открывались первые ночные увеселительные заведения.
Рамбла Капуцинов проходила через самую маргинальную часть города, хотя и делала это, демонстрируя явное классовое разделение, поскольку сама Рамбла жила за счет лучших кафе того времени, куда стекались буржуа, богема и разные щеголи. В кафе «Сентро», «Лисео» или кафе при отеле «Ориенте» ежедневно обсуждались вопросы политики, социального прогресса и градостроительства.
С другой стороны, словно непримечательные пешки на шахматной доске, где с минуты на минуту должна была начаться битва, Льюисет заметил многочисленные стулья, которые сдавались в аренду по обеим сторонам бульвара. Всего за десять сантимов дон Рамон решил устроить детям сюрприз и оплатил три места, с которых они могли спокойно наблюдать за общественной жизнью Барселоны. В каком-то смысле те, кто здесь прогуливался, привыкли и себя показывать, и наблюдать за другими.
Поскольку дело происходило в воскресенье, семья стала свидетелем буржуазной традиции совершать моцион по еще не благоустроенной территории, чтобы похвастаться костюмами и шляпами по последней парижской моде.