Двойная петля

Глава 12.

Аврора.

Его близость душила. Этот бархатистый голос, эти ласковые касания пальцев к моей щеке, всё это было настолько приторным и фальшивым, что внутри меня что-то с треском лопнуло. Это была не та нежность, от которой тают. Это была удавка, затянутая в шелк.

— Ты лжец, Леон! — я уперлась ладонями в его грудь и оттолкнула его с такой силой, на которую только была способна.

Он отступил на шаг, удивленно вскинув брови. Его лицо, только что казавшееся маской сочувствия, снова стало непроницаемым.

— Адама никогда не существовало! — выкрикнула я, и мой голос эхом отразился от скал. — Ты его выдумал! Ты создал его в том чате, чтобы заманить дурочку в постель. Чтобы я открылась тебе, чтобы отдала всё. Ты притворялся принцем, а на самом деле просто выжидал момент, чтобы оставить свою метку и выбросить меня, как отработанный материал!

Я тяжело дышала, чувствуя, как по щекам текут злые горячие слезы.

— И теперь ты смеешь говорить, что я тебе снилась? Что ты «помнил»? Не смеши меня. Громовы помнят только свои долги и свои победы. Ты вернулся и увидел, что я теперь игрушка твоего брата, и в тебе просто взыграл азарт. Тебе не я нужна, Леон. Тебе нужно отобрать у Дани то, что он считает своим. Ты хочешь снова победить!

Я сделала еще несколько шагов назад, к самому краю воды, не сводя с него яростного взгляда.

— Ты спросил, для чего нас свела судьба? Я отвечу. Чтобы я увидела тебя настоящего. Не через экран телефона, не в полумраке отеля, а здесь. Ты не спасение от Дани. Ты такая же клетка, только с более красивыми прутьями. Не подходи ко мне больше с этой своей «нежностью». Она вызывает у меня тошноту.

***

Леон.

Я стоял неподвижно, глядя на то, как она дрожит от ярости. Удар был точным: «Адама никогда не существовало». Она ударила по самому больному, по той части меня, которую я сам ненавидел за слабость.

Моё лицо медленно каменело. Вся та ласка, которую я пытался из себя выдавить, испарилась, оставив после себя привычный холод. Одержимость никуда не делась, но теперь она сменилась ледяным упрямством.

— Значит, клетка, говоришь? — мой голос стал тихим и опасным, как шелест змеи в траве. — Значит, «козел» и «лжец»?

Я медленно надел шлем, скрывая свои глаза.

— Ладно, куколка. Ты сделала свой выбор. Ты хочешь видеть во мне зверя? Ты его увидишь. Ты думаешь, что Даня — это давление? Ты понятия не имеешь, что такое настоящее давление старшего сына Громова.

Я завел мотор байка. Рокот заполнил всё пространство между нами, заглушая шум моря.

— Садись. Мы возвращаемся. И запомни этот момент, Аврора. Я предлагал тебе «начать заново» по-хорошему. Больше таких предложений не будет. Теперь мы будем играть по моим правилам. А мои правила тебе очень не понравятся.

Я дождался, пока она, бледная и притихшая после своей вспышки, неохотно заберется на сиденье. На этот раз она не обхватила меня за талию. Она вцепилась в поручни байка, стараясь сохранить хотя бы миллиметр дистанции.

Я рванул с места так резко, что ей всё равно пришлось вцепиться мне в спину.

Впереди маячил наш особняк. И я уже видел в окне второго этажа силуэт Дани, он ждал. И он явно был не в духе. Вечер обещал быть кровавым.

Когда мы въехали во двор, свет фар байка выхватил из темноты фигуру Дани. Он уже стоял на верхней ступени крыльца, скрестив руки на груди. Весь его вид вопил о том, что вечер с Кристиной прошел не по моему сценарию или закончился слишком рано. Паранойя брата работала быстрее, чем я рассчитывал.

Я заглушил мотор. В наступившей тишине было слышно только, как остывает металл байка и как часто дышит Аврора у меня за спиной.

Она быстро соскочила на асфальт, едва не споткнувшись, и тут же отступила от меня, словно я был зараженным. Её лицо было бледным, глаза лихорадочно блестели: идеальная картина «жертвы».

Даня медленно начал спускаться по ступеням. Его взгляд метался между мной и Авророй, фиксируя каждую деталь: её растрепанные рыжие кудри, дрожащие руки.

— Где вы были? — голос Даниила был хриплым от едва сдерживаемой ярости. — Она должна была быть дома три часа назад. Мобильный недоступен. Леон, я тебя спрашиваю.

Я медленно снял перчатки, не глядя на брата. Вся та нежность Адама, которую я пытался вернуть на берегу, выгорела дотла. Остался только холод.

— Забирай сестренку, Даня, — бросил я через плечо, направляясь к дверям дома. — Она слишком много болтает. Утомила меня своими жалобами на жизнь. В следующий раз вози её сам, если тебе так дороги её лекции.

Я прошел мимо брата, намеренно задев его плечом.

— Леон! — Даня схватил меня за локоть, заставляя остановиться. — Что это значит? О чем она болтала?

Я медленно повернул голову.

— О том, как ты её душишь, Данечка. О том, как она мечтает сбежать из этого склепа. Учись обращаться с женщинами, брат, а то они имеют свойство плакаться на плече у первого встречного.

Я вырвал руку и, не оборачиваясь, вошел в дом.

***

Аврора.

Я замерла на месте, чувствуя, как слова Леона вонзаются в меня ядовитыми иглами. Он предал меня. Снова. Одним коротким предложением он разрушил ту хрупкую безопасность, которую я выстраивала в отношениях с Даниилом.

Даня медленно повернулся ко мне. Его лицо исказилось гримасой непонимания. Если раньше в его глазах была просто подозрительность, то теперь там горела настоящая, черная обида.

— Ты жаловалась ему на меня? — тихо спросил он, подходя ближе. — Ты поехала с ним черт знает куда, чтобы обсудить, как я тебя душу?

— Даня, это не так... он всё переврал... — я попятилась, но уперлась спиной в холодный бок байка Леона.

— Не так? — Даня резко сократил расстояние, хватая меня за плечи и прижимая к мотоциклу. — Ты смотрела на него сегодня утром, Аврора. Я видел. А теперь ты возвращаешься с ним, растрепанная, со слезами на глазах, и он говорит, что ты ему изливала душу?

Его дыхание, пахнущее кофе и чем-то острым, обжигало моё лицо.

— Ты моя, — выдохнул он мне прямо в губы, сжимая плечи так, что на коже наверняка останутся синяки. — Слышишь? Ты не должна ни с кем никуда ездить. Мне это не нравится, Аврора. Совсем не нравится.

Страх, который сковывал меня весь вечер, внезапно сменился вспышкой ярости. Я устала быть мячом, который братья Громовы пинают друг другу.

— За Кристиной своей следи, — прошипела я, глядя ему прямо в глаза. — И я не твоя, Даня. Слышишь? Я не вещь и не твоя собственность. Отстань от меня!

Я попыталась вырваться, но он среагировал мгновенно. Схватил меня за руку, рванул на себя с такой силой, что я больно ударилась грудью о его твердый торс. Его пальцы впились в моё запястье, как стальные обручи.

— Ты не поняла... — прорычал он, и в его глазах вспыхнула та самая безумная паранойя.

Он попытался грубо поцеловать меня, желая стереть сам факт того, что я была рядом с Леоном. Я почувствовала вкус его ярости и отчаяния.

— Отстань! — я изо всех сил уперлась руками в его грудь и резко оттолкнула, улучив момент, когда он на секунду ослабил хватку. — Не смей меня трогать!

Не оборачиваясь, я бросилась к дверям. Ноги заплетались, сердце колотилось где-то в горле. Я влетела в дом, едва не снеся на ходу вазу в холле, и взлетела по лестнице. На втором этаже я на мгновение замерла — дверь в комнату Леона была приоткрыта. В узкой полоске света я увидела его силуэт. Он стоял там, в полумраке, прислонившись к косяку, и в его руках тускло поблескивал стакан с виски.

Он видел всё. Каждую секунду этого унизительного спектакля на улице.

Я встретилась с ним взглядом лишь на долю секунды, его глаза были холодными и торжествующими, и со всех ног бросилась в свою комнату. Щелкнул замок. Я прижалась спиной к двери, сползая на пол и закрывая лицо руками.

***

Леон.

Я медленно отпил виски, чувствуя, как алкоголь обжигает горло. За дверью послышался топот её ног, а затем приглушенный рыданием звук захлопнувшейся двери.

План работал даже лучше, чем я ожидал. Даня — идиот. Вместо того чтобы проявить гибкость, он включил режим надсмотрщика. Он сам, своими руками, заталкивает её в мои объятия, даже не осознавая этого. Чем сильнее он будет её душить, тем слаще ей покажется мой глоток воздуха.

Я поставил стакан на комод и подошел к зеркалу. Поправил воротник рубашки. Моя маленькая куколка сейчас дрожит за закрытой дверью, ненавидя нас обоих. Но ненависть — это отличное топливо.

Я выждал десять минут, слушая, как шаги Дани тяжелым эхом разносятся по коридору. Он скрылся в своей комнате, захлопнув дверь с такой силой, что в рамах звякнули стекла. В доме воцарилась гнетущая, фальшивая тишина

Я вышел в коридор и бесшумно подошел к её комнате. Достал из кармана запасной ключ. Отец всегда настаивал, чтобы у старшего сына был доступ ко всем помещениям «в целях безопасности».

Замок щелкнул почти беззвучно. Я вошел внутрь. Аврора сидела на полу у кровати, обхватив колени руками. В лунном свете её рыжие волосы казались черными. Она вскинула голову, и в её глазах отразился ужас.

— Уходи... — прошептала она, вжимаясь в кровать. — Леон, пожалуйста, уйди.

Я закрыл за собой дверь на защелку и медленно пошел к ней.

— Ну что, рыжая куколка? — мой голос в тишине комнаты звучал как бархатный приговор. — Почувствовала разницу? Даня хочет тебя сломать, потому что боится потерять. Он трясется над тобой, как над хрупким стеклом, потому что не знает, что с тобой делать. А я тебя уже терял, Аврора. Я знаю, каково это оставить тебя один раз и целый год видеть твое лицо в каждом грёбаном сладком сне. Даня сражается за твое послушание, а я... я уже владею твоей памятью. Ты можешь сколько угодно ненавидеть меня за те сто долларов, но ты никогда не забудешь вкус той ночи.

Я опустился перед ней на корточки, заставляя её смотреть на меня. Она выглядела такой маленькой на фоне этой огромной кровати.

— Твой «защитник» только что чуть не сорвался. Как думаешь, надолго его хватит, прежде чем его одержимость превратится в нечто совсем неприятное?

Я медленно опустился на пол рядом с ней. В комнате пахло её отчаянием и легким цветочным ароматом, который теперь всегда будет ассоциироваться у меня с поражением моего брата.

— Куколка, — тихо позвал я, и она вздрогнула, сильнее вжимаясь в кровать. — Я вижу, как тебе тут плохо. Вижу, как тебе тошно от всего этого. От этого дома, от контроля, от его рук на твоих плечах...

Я протянул руку и, не давая ей опомниться, резко, но плавно притянул её к себе.

— Иди сюда.

Я молча обнял её. Крепко, так, чтобы между нашими телами не осталось воздуха, чтобы она не могла вырваться. Я чувствовал, как она напряглась, готовая ударить, оттолкнуть, закричать «уходи», но моя хватка была стальной. Она билась в моих руках несколько секунд, но я лишь сильнее прижал её к своей груди, давая почувствовать ритм своего сердца: спокойный, уверенный, властный.

Наконец, она обмякла. Тихий, рваный всхлип сорвался с её губ, и она уткнулась лбом в моё плечо, сдаваясь.

Я освободил одну руку и начал медленно гладить её по голове, пропуская рыжие локоны сквозь пальцы. Они были мягкими, словно шелковые нити.

— Ш-ш-ш... всё хорошо, — зашептал я ей на самое ухо. — Помнишь, ты рассказывала мне в чате про ту книгу? Про то, как героиня сбежала из замка, потому что стены давили на неё так же, как на тебя сейчас? Ты тогда сказала, что иногда единственный способ спастись — это довериться тому, кого все считают врагом.

Я почувствовал, как она судорожно вдохнула. Мои слова из прошлого действовали лучше любого обезболивающего.

— Мы ведь обсуждали тот фильм... помнишь? Где море забирало все секреты. Ты так хотела оказаться на том берегу. Сегодня мы там были. Это было по-настоящему, Аврора. Только мы и шум воды.

Я продолжал шептать ей о мелочах, которые знал только я: о её любви к старым фильмам с Хепберн, о том, как она до дрожи боится грозы. Я возвращал её в то состояние абсолютного доверия, намеренно стирая из её памяти тот факт, что я тот, кто однажды оценил её в сто долларов.

— Ты не одна, — я коснулся губами её виска. — Даня видит в тебе трофей, а я вижу тебя. Каждую твою трещинку. И я не дам ему тебя сломать. Оставайся в моих руках, куколка. Здесь безопасно.

Я чувствовал, как её пальцы невольно сжали ткань моей рубашки. Она не хотела меня отпускать. Ловушка захлопнулась, и она была такой мягкой и теплой, что Аврора сама стремилась в её центр.

***

Аврора.

Его голос убаюкивал, стирая грани между настоящим и тем прошлым, которое я так отчаянно пыталась похоронить. Он говорил вещи, которые я когда-то поверяла только своему невидимому другу в сети, прячась под одеялом с телефоном. Как он мог помнить это? Как он мог хранить в голове эти обрывки моих девичьих грез столько времени?

Мне должно было быть противно. Я должна была кричать, биться, требовать, чтобы он ушел. Но после удушающей, ядовитой ревности Дани, после его попыток переделать меня под свои лекала, объятия Леона казались единственным спасением. Он был крепким, надежным, от него пахло дорогим виски и той пугающей уверенностью, которой мне так не хватало.

В этом доме, где всё было чужим и холодным, Леон парадоксальным образом оказался единственным «своим». Тем, кто знал мои страхи и мечты еще до того, как я стала частью этой семьи.

— Почему ты это делаешь? — прошептала я в его плечо, боясь поднять голову. — Зачем ты напоминаешь мне об этом сейчас?

— Потому что я никогда не переставал быть твоим Адамом, — его рука скользнула ниже, поглаживая мою спину, успокаивая, подчиняя.

Я закрыла глаза, позволяя себе эту минуту слабости. Я знала, что завтра будет война. Знала, что Даня не простит мне этой близости с братом. Но сейчас, в темноте моей спальни, под шепот Леона, мне казалось, что я наконец-то дома. Даже если этот дом — ловушка самого опасного хищника в моей жизни.

— Леон... — я выдохнула его имя, и оно прозвучало как капитуляция. — Я так устала. Даня... он выжимает меня. Каждый день — это борьба за право просто дышать без его разрешения. Я не могу больше так жить.

Я чувствовала, как его рука на моей голове на мгновение замерла. Воздух в комнате стал густым, почти осязаемым.

— Ты с ним спишь? — его голос прозвучал буднично, но я почувствовала, как напряглись мышцы на его руках, всё еще сжимающих меня.

Моё молчание затянулось, превращаясь в признание моей полной растерянности. Если я скажу «да», я навсегда стану в его глазах вещью, которую Даня уже распаковал. Его руки на моих плечах станут не защитой, а железными тисками мести. Если скажу «нет», я признаю, что Даниил еще не сломал меня до конца, и это даст Леону право завершить работу. Это покажет, насколько я беспомощна в своей «чистоте», которую они оба хотят присвоить.

— Он запретил мне даже общаться с Денисом, — быстро сменила я тему, пытаясь уйти от ответа.

— Кто это? — в голосе Леона промелькнула опасная нотка.

— Мой парень... ну, он хотел им быть. Он добрый, он из Лицея. Мы просто гуляли пару раз, — я почувствовала, как щеки обдало жаром. — Даня узнал и устроил скандал. Сказал, что если я еще раз его увижу, у Дениса будут проблемы.

Я ожидала сочувствия. Ожидала, что Леон осудит брата за эту тиранию. Но он лишь тихо усмехнулся, и эта усмешка заставила мои волосы на затылке зашевелиться.

— Я бы тоже запретил, — отрезал он.

Я резко отстранилась и посмотрела на него. В лунном свете его лицо казалось высеченным из камня, и в этом камне не было ни капли жалости к какому-то там Денису.

— Но почему? Ты ведь только что говорил о свободе!

Леон не ответил прямо. Он протянул руку и снова коснулся моего лица, ведя большим пальцем по нижней губе. Его взгляд стал тяжелым, как взгляд хищника, который любуется своей добычей перед тем, как окончательно её присвоить.

— Потому что ты обворожительно красивая, куколка, — прошептал он, и от этого комплимента мне стало холодно. — Слишком красивая, чтобы принадлежать какому-то мальчишке из Лицея, который не знает, что делать с таким сокровищем.

Я смотрела в его переливчатые глаза, в которых сейчас не было ни грамма того милого Адама. Он не защищал меня от Дани. Он просто заявлял свои права на то же самое.

— Ты такая же клетка... — прошептала я, пытаясь отодвинуться, но он не позволил.

— Возможно, — его губы тронула едва заметная улыбка. — Но в моей клетке тебе не придется плакать от грубости. В моей клетке ты будешь королевой, Аврора. Тебе просто нужно выбрать правильного Громова.

Он наклонился еще ближе, и я поняла, что Денис, Лицей, моя прежняя жизнь, всё это медленно тонет в этой темной комнате, пока Леон Громов переписывает мою судьбу по своим лекалам.

— Поцелуй меня, — вдруг приказал он. — Сама. Докажи, что Адам для тебя всё еще жив.

В коридоре раздался тяжелый, размеренный шаг. Я замерла, переставая дышать. Это был Даниил. Я узнала бы эту походку из тысячи. Так ходит человек, который считает, что каждый сантиметр этого пола принадлежит ему.

Шаги остановились прямо перед моей дверью. Ручка дернулась один раз, второй. Заперто. Тишина по ту сторону стала звенящей, почти осязаемой. Даня стоял там, за тонким слоем дерева, карауля свою собственность.

Я в ужасе посмотрела на Леона. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, оно выбьет мне ребра. Если Даня поймет, что Леон здесь, в моей спальне, посреди ночи... дом превратится в бойню.

Но Леон даже не дрогнул. Его лицо оставалось маской ледяного спокойствия. Он не выглядел как любовник, которого застукали, скорее как стратег, чей план идет строго по графику. Он медленно приложил указательный палец к моим губам, призывая к молчанию, а затем плавно поднялся с пола.

— Тише, куколка, — одними губами произнес он.

Он не стал прятаться под кровать или в шкаф. Леон подошел к двери и, прежде чем я успела издать хоть звук, щелкнул замком и распахнул её.

Глава 13.

Леон.

Даня, увидев меня, выходящего из спальни Авроры, буквально переменился в лице. Кровь отлила от его щек, а кулаки сжались.

— Ты... что ты там делал? — прорычал он, делая шаг вперед.

Я спокойно прикрыл дверь, щелкнув замком, и встал перед ним, отсекая его от спальни Авроры. Выпрямился во весь рост, глядя на него сверху вниз тем самым взглядом, которым отец смотрит на провинившихся рабочих в порту: холодным, оценивающим, разрушительным.

— Успокойся, Даня, — мой голос был ровным, почти скучающим. — Я зашел проверить, как она. После твоего безобразного выступления на улице девчонка была в истерике.

— Это не твое дело! — Даниил дернулся, пытаясь заглянуть мне за плечо. — Она под моей опекой!

— Она под опекой Громовых, — я жестко перебил его, сокращая дистанцию так, что брату пришлось задрать голову. — И отец вряд ли одобрит, если его подопечная попадет в больницу с нервным срывом из-за твоей неоправданной агрессии. Ты ведешь себя как подросток, Даня. Громко, глупо и слишком... эмоционально.

Даня смотрел на меня волком. Его грудь ходила ходуном. Я стоял расслабленно, засунув одну руку в карман брюк, всем своим видом демонстрируя превосходство.

— Ревность застилает тебе мозг? — я задал этот вопрос тихо, почти вкрадчиво. — Ты влюбился, брат? В нашу названую сестру?

Этот вопрос явно ударил его под дых. Даня на секунду лишился дара речи, его лицо пошло багровыми пятнами от смеси гнева и страха, что его тайную одержимость выставили на свет.

— Ты чё?! — выпалил он слишком громко. — У меня Крис! Ты же знаешь... У нас всё серьезно. Отец уже всё распланировал.

— Тогда к чему этот цирк на крыльце? К чему эти вопли и хватания за руки? Ты выглядишь как брошенный любовник, а не как старший брат. Это жалко, Даня.

Он замер, его губы подрагивали. Я видел, как он судорожно пытается подобрать слова, чтобы оправдать свою вспышку.

— Просто... воспитываю её, — буркнул он, отводя взгляд. — Она своевольная.

— Воспитываешь? — я усмехнулся. — Ты сорвался на крик только потому, что она была со мной. Ты что подумал, Даниил? Что я увез её в отель, чтобы развлечься? Мы просто общались. И я увидел то, чего ты, в своем угаре, не заметил.

Я сделал еще шаг, вжимая его в стену своим присутствием.

— То, что она сейчас выглядит как затравленный зверек, это твоих рук дело. Мне это не нравится. С ней нельзя работать грубой силой, ты только портишь «материал». Она — Громова. По крайней мере, официально так заявлено. Изволь относиться к ней с соответствующим достоинством.

— Я просто смотрю, чтобы она не вляпалась никуда, — он понизил голос до шепота. — Она в первый же день в Лицее парня себе подцепила. Но я всё решил.