- -
- 100%
- +
Доронина разрыдалась, увидев всю замотанную в белые простыни дочь, да и Екатерина Вячеславовна себя не особо-то и сдерживалась от переполняющей её радости. Даже мужчины не стали скрывать эмоций, утирая скупые слёзы.
Их дети были уже глубоко под землёй, в безопасности, в надёжных руках наставников, и можно было не беспокоиться.
– Всё хорошо, – заверила Хельга, – они вернулись, физическое состояние удовлетворительное. Во всяком случае, не хуже, чем после первого Якоря.
Ни Доронины, ни Раткины, счастливые до головокружения, не обратили внимания на странности. Элан и Афалия были замотаны в ткани с головы до ног, только лица, уже расслабленные окутавшей уставших эволэков дрёмой, остались на виду.
Полякова вроде как случайно оказалась у изголовья рыжего плута, и вроде как утирала ему пот со лба полотенцем, а Марина Евгеньевна колдовала над аппаратурой бокса Афалии, прилаживая датчики к телу девушки. Но вся эта деятельность была во многом фикцией – обе женщины просто не хотели кое-что показывать до поры до времени.
– Ну, я так понимаю, – Андрей Николаевич уже смекнул, кто автор переполоха, – Что это светопредставление они же и устроили.
– Да, так и есть, – ответила Александра, – дети стали… эээ… «фокусом» аномалии, и пришлось их быстренько увозить, уводя катаклизм подальше от института и от городов.
– Ну, дела, – не переставал удивляться Доронин-старший, – представляю, чтобы случилось, если бы не ваша решимость и смелость!
Чиновник дал понять, что не сердится на кураторов за поступок – поставить жизни дочери и его возлюбленного на карту, ради спасения всех остальных. Так было нужно, это был единственно возможный вариант, и взрослые люди прекрасно понимали, что наставникам просто не оставалось другого выбора, как рискнуть.
– Мы дико извиняемся за то, что так напугали вас всех этим бегством, – Хельга всё же попросила прощения у родителей эволэков, – Но могу успокоить: такой сценарий развития события был предусмотрен, и соответствующие меры были предприняты задолго до выхода из Океанеса. В любом случае, неожиданностью это не было.
В словах куратора была правда, но эта правда была страшная. Элан и Афалия ещё на этапе моделирования возможных явлений, которые могут сопровождать создание пространственного коридора, без колебания согласились на сделку с судьбой: если встанет вопрос, или умереть им двоим, или всем, то лучше только они.
И хотя всё обошлось благополучно, но и люди, и троица ИР прекрасно понимали – это была игра на грани фола. Любая задержка на секунды по любой из множества причин, любой неудачно попавший под колесо камень, любое дерево, ударившее в машину не под тем углом и не в нужный момент, и конец – выжить в таком смерче даже внутри бронемашины шансов почти никаких.
Но всё обошлось, и по странной человеческой привычке родня списала наставникам этот невероятный риск. А ведь могло быть иначе, а может статься, что и должны бы держать старшие ответ за свои действия. Опасно было, очень опасно! Но, пронесло…
– Фух, пронесло, – облегчённо вздохнула Саша, когда экран погас, оставив их одних в тиши реанимационной палаты.
Эволэки спали, и сеанс видеосвязи был короток, но нервничала член Ученого Совета сильно – одно движение белой ткани, и… Бедные родители и так натерпелись за сегодня и очередной шок был ни к чему. Их дети живы и здоровы, ну, относительно здоровы, как и любой контактёр, оставивший за спиной долгое путешествие по Великой Реке. Этого пока достаточно, но вот остальное…
– Лучше вам им рассказать добровольно, – Амма бесцеремонно задрала край одеяла, разглядывая обнажённого Элана, трясясь при этом от пробирающего смеха, – А то они точно устроят вам весёлые аттракционы – гильотина, и тому подобное.
Сафирова и Полякова невесело переглянулись – объяснения предстоят те ещё. Хотя на руках у них и была видеозапись обращения Лиса и Лисички к своим родным с просьбой понять и простить, но…
Обе женщины не собирались отстраняться от ответственности за случившееся. Поставили их эволэки в известность, или нет – не имеет значения. Они наставники, очень опытные кураторы, образованные, хорошо знающие закоулки душ своих неуёмных подчинённых, прекрасно понимающие их неистребимое стремление открывать новые горизонты. Должны были понять, догадаться, настоять, в конце концов. Теперь уже искать оправдания поздно, да они и не станут так делать. Если пуститься в грех, взвалить вину за случившееся на спящих без задних ног эволэков, то…
Они отчаянно боролись, чтобы избавить ИБиС от мерзавцев, что просочились на самые высокие посты, избавить его от простого принятия роковых событий, от заразившего институт фатализма. И что теперь? Развести руками, мол, мы ничего не знали? А чем они тогда будут лучше покойного Миненкова и уже давно арестованного Ливена?
– Завалы на дорогах разберут через пару дней максимум, – решительно ответила Полякова, – Тогда же откроются и воздушные коридоры. Мы с Мариной встретим их родных и всё расскажем.
Сафирова согласно кивнула – она не спрячется в тёмный угол.
* * *
Жизнь по привычному расписанию, делящему сутки на день и ночь, для вышедшего из погружения эволэка невозможна. Когда душа и тело хотят тогда и отдыхают, когда не хотят – не убаюкаешь ни как.
В едва подсвеченном мраке палаты была видна белая дорожка – Элан как сполз с кровати, так и оставил за собой шлейф белоснежных тканей. Зато теперь в углу, прямо на мягком ворсе ковра, он нашёл самую тёплую постель, о которой только и мог мечтать.
Лесавесима вернулась из долгих странствий в привычное тело на пять дней раньше своего папани, и приковыляла к Элану в палату сразу, как того привезли после нашумевшего «побега». Чувствовала она себя уже куда как лучше, но всё ещё с немалым трудом управлялась собственными конечностями – как ни старалась Хельга гнать моторику лисиц через её тело, но многие элементарные движения напрочь забылись за долгие пять с половиной месяцев отсутствия души и разума летуньи.
Они лежали в обнимку. Дочурка жалась к своему папане, а тот, зарывшись лицом и пальцами в пух, млел от тепла. Они грели друг другу тела и души, то уплывали в сон, то снова возвращались в бренный мир, наполненный ужасным самочувствием и резкими, до тошноты, запахами лекарств.
Первая встреча наяву. Они не плакали от счастья, и не сходили с ума от радости – в Эфирном мире их долго не разлучала судьба, они почти всё время были вместе. А ни он, ни она, уже не делили жизни на части. И там, и тут, они были счастливы, хоть и много нового впитали в себя в течениях Реки, решившись на кардинальный поворот, изведав странный вкус жизни в незнакомой оболочке.
Человеческое тело – это просто ужас…
Летунья никак не могла избавиться от памяти о своём непривычном облике, истаявшем в Океанесе. После первого погружения всегда очень сложно вернуть контроль назад, ведь разум не сразу принимает факт своего возвращения в «старую» физическую оболочку. Уже почти неделя прошла, а даже ходьба даётся с немалым трудом, не говоря уже о полёте. Даже вернувшаяся ещё раньше большая сестра только начинала тренировки по восстановлению мышц…
С такими способностями к передвижению человек не должен был выжить. Не представляю как такие медлительные и слабые существа умудрились протянуть так долго.
Серая молния жаловалась не переставая, а Элан терпеливо слушал её беззвучные упрёки.
Я умом понимала, что пребывание в столь несовершенном теле плохо отразиться на мне, но не представляла, что всё будет настолько мучительно.
Эволэк гладил своему дитю шею, успокаивая крылатую красавицу.
Потерпи немного, скоро всё вернётся на круги своя…
Он звал её с собой, в царство сна. Там почти так же хорошо, как и в Океанесе, можно забыть о тревогах и снова подняться в небеса. Один сон на двоих, одна душа, и одна дорога, зовущая в полёт…
Из приятного забытья, погасившего массу не самых прекрасных ощущений, вырвала чреда сменяющих друг друга запахов.
Элан сначала не реагировал на тревожные сигналы колокольчика, что посылало ему обоняние – открыв раз, другой, глаза он убеждался, что в палате кроме него никого нет. Лесавесима уже давно ушла на тренажёры, Афалию с час назад увезли на процедуры, а он просто лежал, то проваливаясь в короткий сон, то снова возвращаясь к жизни.
Основным катализатором этих возвращений и был запах, точнее запахи. Одни истончались, другие приходили им на смену, но какой-то знакомый никак не желал уходить. Эволэк готов был поклясться, что прекрасно его знает, хотя раньше он не жалил нос так сильно. Аромат цветов и свежей кожи, избавившейся от пота за прошедший долгий день, непередаваемая чистота бессчётных литров горной воды, что щедро омывали стройное и красивое тело, а потом волны восторга и самолюбования: ну разве я ни прелесть?!
– Амма! – собственный голос было не узнать.
Он стал другим, очень мелодичный, но всё же разум после первого сомнения принял всё как есть – это твой голос.
Дверь в реанимационную палату тут же открылась, и телесное воплощение электронной бестии тут же сунуло голову в проём:
– Чего?
Он узнал таки этот запах, и не ошибся, хотя ещё не задавался простым вопросом: что должно было случиться с его обонянием, чтобы почувствовать, и правильно распознать, что ещё более важно, объект, находящийся за плотно закрытой дверью.
– Ты что опять устроила? – Элан приподнялся на локти, уже понимая причину постоянной смены флюидов.
Реанимация была отгорожена от небольшого зала зеркалом. Тёмное со стороны палаты, дабы не тревожить пациентов, оно было прозрачным с другой стороны, чтобы медперсонал мог наблюдать за больными круглосуточно, но при этом не тревожить их без надобности шатанием взад-вперёд через дверь.
Иригойкойя просто в рекордный срок осознал, что его электронная подруга устроила смотрины. Вышедшие из погружения до него эволэки, уже способные ходить, или хотя бы ездить на колясках, один за другим уже битый час посещали зал для медперсонала. А уже оттуда, сквозь прозрачную стену, открывался вид на дремлющее существо, то есть на него самого. Вот и вся закономерность этих перемен – одни соратники и соратницы приходили, другие уходили. И только запах Аммы оставался неизменным, она всё время присутствовала за дверью, регулируя поток экскурсантов.
Естественно, как только автоматика спрятала в стену створку, в палату ворвалась невероятная гамма флюидов, многие из которых ошарашенный мозг даже не мог идентифицировать, но запах нагретой электроники нос уловил прекрасно – в памяти он не истёрся.
– Это ещё что за фотосессия?..
Элан не без труда сел, одеяло, прикрывающее нагое тело, съехало, открыв торс целиком. В тот же миг раздались щелчки камер, сдавленные смешки и удивлённые возгласы.
Что такое злость, настоящая, чистая, неподдельная, его душа вспомнила тут же, полыхнув огнём, а из горла вырвался рык:
– Брысь все от сюда!
Торопливые снимки, сделанные в толчее поспешного бегства, шум возни, возникшей из-за множества спешащих к выходу людей, хохот, всё ударило по ушам. Но больше всего терзал слух голос Аммы:
– Да ладно тебе жмотничать! Дай мне хоть на конфеты и вино заработать?
Тут Элан уже взбесился не на шутку:
– Ты, бессовестная чертовка, ещё и деньги берёшь?!?!
Но порывы тут же вышли боком: взбаламученный организм тут же наказал строптивый разум новой порцией непередаваемых ощущений, и эвоэк снова лёг на постель, тяжело дыша, пытался справиться с дурнотой.
Но Амму призывы к морали не тронули, и хотя рыжий плут одним окриком прервал уже налаженный канал поступления финансовых средств, но и такой итог вызвал у девчонки массу положительных эмоций. Бесёнок в девичьем обличие, уже рухнул к нему на кровать, и сидя у изголовья, весь ушёл в блаженство: она вдыхала аромат бумажных купюр, любовалась сложными узорами.
– Вернулись все? – первый осмысленный вопрос эволэка был не о себе.
– Да, потерь нет. Незапланированные выходы есть, но всего шесть – учитывая сложность задания, это всё равно, что ноль.
Иригойкойя довольно засопел. Теперь погружения действительно стали содержать на порядок меньше риска, чем раньше, но наслаждаться умилением гостья не дала.
– Я, между прочим, тебе жизнь спасла, – обиженно засопела девчонка.
Элан, уже успевший натянуть одеяло на голову, приоткрыл глаз, скосившись на собеседницу.
– Мы с Олей, – Хельгу часто так называли, – и Катей вас двоих балбесов на грузовике спасали от смерча! А тебе денег жалко…
Она покрутила в тонких пальчиках одну особо понравившуюся купюру, бардовый цвет которой выдавал её высокое достоинство.
– Что? – видя, как нахмурился эволэк, спросила Амма, и тут же пояснила, – За право первой нажать на спуск фотоаппарата, за возможность получить первый в истории снимок неведомого существа, можно и раскошелиться!
Тут до эволэка только и дошла по-настоящему суть случившегося. В памяти словно соединились два моста, и Элан принялся судорожно щупать себя. Одеяло заходило ходуном, а потом из-под белоснежного шатра послышались сначала сдержанные смешки, перешедшие в истерический хохот.
– Да, именно! – продолжила девчонка, – Всё получилось именно так, как мы и планировали. Я очень рада, что ты, наконец, заметил перемены в собственном теле.
– А Афи? – Из-под одеяла раздался ещё не способный сдерживать веселье голос.
– Тоже всё прошло удачно. Теперь ты понимаешь, сколько будут стоить ваши снимки? Да любой репортёр левую руку отдаст, не задумываясь… или правую…
Амма секунду помолчала, сморщив лоб:
– Всё зависит от того, какой рукой кто привык сам себе делать приятное.
Из-под одеяла снова показалась голова, и улеглась на подушку:
– Фу, ты такая вульгарная…
Лис уже сладко зевал, устраиваясь поудобней, но подруга не давала уснуть:
– А вы оба больные на голову! О родителях подумали?
Набежавший было сон, как рукой сняло, сердце бешено заколотилось в испуге, и эволэк снова подал голос:
– Они уже видели?
Он даже и не знал, что даст ему любой из двух вариантов ответа? Если да, то что? Уже успокоились, и приняли всё как есть, ведь они не замахивались на основу – осторожничали, как бы чего не вышло? А может, разозлились так, что теперь и говорить со своими детьми не захотят? А если не знают? Ведь в любой момент может открыться дверь, и…
– Да, не пугайся ты так, всё образуется, – Амма погладила его по голове, – Я вас не брошу, и Оля тоже.
Но через щёлочку, оставленную в белом коконе, она видела пару глаз, и написан в них был не только страх, но и тот же вопрос. Девчонка вздохнула, похлопала денежным веером по своим коленкам:
– Нет, они ещё ничего не знают. Вы хороши, но и ваши кураторы приняли решение – не говорить ничего до выхода из погружения.
Она соскочила на пол, и добавила, направляясь к выходу:
– Не знаю, только, хорошо это, или плохо.
В коридоре уже слышался быстрый бег маленьких колёсиков каталки – Афалию уже везли назад в палату, и теперь настал его черёд.
* * *
ИБиС расцвёл флагами, как неведомый цветок подставил яркому солнцу бессчётные лепестки всех возможных оттенков: прошло всего двое суток с момента прорыва аномалии в атмосферу, а вся огромная площадь уже была убрана от принесённого неистовыми ветрами мусора. Собственно, леса института, как и две другие защитные полосы не пострадали – воронка опустилась на землю на безопасном расстоянии. Всё, как и рассчитывали.
Погожий денёк добавлял хорошего настроения, а взгляд радовался, видя безупречные лужайки и клумбы, аллеи и сады, набережные и дорожки. Дом эволэков снова ожил, спрятав под обновлённым обликом следы недавнего взрыва. Ни что, ни с наружи, ни внутри, не напоминало о произошедшей трагедии, только обелиски на Аллее Памяти, да Вайнары, увековечившие память о храбрецах.
Но сегодня никто не скорбел, и даже павшие, думается, не захотели бы, чтобы в такой знаменательный день кто-то ходил с потухшим взглядом, и заплаканным лицом. Сегодня праздник, и они, воины, отдали свои жизни ради этого светлого дня, отдали, чтобы люди радовались, а не убивали себя горем.
У главного входа, ведущего в центральный туннель, бурлил водоворот людей – родных пустили, наконец, к детям. Почти полгода расставания, бессонных ночей, коротких сеансов связи со смертельно уставшими кураторами. Каково это, не видеть дорогих сердцу девчонок и мальчишек так долго, мучиться сомнениями и тревогами? Они были рядом, но бесконечно далеко, они в неприступной крепости, оснащённой по последнему слову техники, но в то же время они на самой передовой, и только железная храбрость бережёт их от смерти. Они были на войне, войне за будущее.
Но стих бой, устало запел горн, и над развалинами поверженного вражеского бастиона гордо реял флаг с Вечным Цветком.
Доронины и Раткины дружно высыпали из машин под жаркие лучи Авроры – был уже конец лета. Улыбаясь знакомым и не очень людям, тут все – одна большая семья, они деликатно лавировали между прибывшими родными и близкими всех работников института. Жаркие объятия, скупые, и не очень скупые, слёзы радости празднично одетых людей заставляли светиться их лица в улыбках. Но взгляды, полные нетерпения, с жадностью ловили в весёлой и шумной толпе знакомые лица, и не находили. А уж, кода дорогу им преградила целая делегация…
Гости даже опешили, почуяв недоброе. Хельга смотрела им в глаза уверенно, но как-то сосредоточенно настолько, что от этой сосредоточенности веяло минусовой температурой. Полякова же, и Сафирова явно не находили себе места. Хоть они уже и взрослые женщины, но простого человеческого желания удрать куда-нибудь подальше, скрыть член Учёного Совета и куратор не могли.
– Что-то случилось? – улыбка у деда Николая погасла одной из первой.
Саша сделала решительны шаг вперёд:
– Даже не знаю, как и объяснить всё случившееся, но я хочу попросить прощения.
Доронина так стремительно менялась в лице, что Эдуард взял маму под руку. Видя, что ещё минута, и женщину придётся отпаивать чем-то антисердечным, Марина поспешила всех заверить:
– Ваши дети живы, и чувствуют себя прекрасно, не поймите нас превратно, просто…
Она сглотнула ком, так что продолжила Хельга:
– Океанес их заметно изменил.
– Что значит, изменил? – Губернатор от изумления не замечал ничего вокруг.
А посмотреть было на что. Собравшиеся эволэки уже знали, в чём причина странного поступка руководства, и замерли, внимательно следя за разыгравшейся сценой.
– Вы можете объяснить, что стряслось? – Андрей Николаевич ещё не потерял самообладание, хотя и прекрасно понял – случилось ЧП, не меньше.
– Это проще показать, чем рассказать.
Все обернулись на голос.
Амма сдержала слово, появившись в нужный момент и в нужном месте. Прилично одетая в платье-колокольчик нормальной, до колена, длинны, василькового цвета, девушка была прелесть как хороша, и непривычно вежлива:
– Добро пожаловать, – неглубоко, но уважительно поклонилась, компенсировав отсутствие положенного жеста со стороны потерявших головы от переживаний людей, – Прошу Вас следовать за мной.
– Кто-нибудь по-человечески может объяснить – что произошло? – Не унималась Екатерина Вячеславовна, пока вся компания стремительно углублялась внутрь комплекса.
– Кроме главной задачи ваши дети успешно решили ещё две, – взялась пояснить Полякова, – Первое, как Вы знаете, они каким-то способом протащили почти от самой Паллады корабль сюда, на Новую Россию. Второе – изменили, немного, но изменили свои тела.
– Как это? – Елизавета Анатольевна недоумённо хлопала глазами.
Амма резко затормозила у нужной двери, и повернулась к родным эволэков:
– То, что вы сейчас увидите, может вас шокировать.
Дверь открылась, и девушка-прелестница первой шагнула вперёд. Следом, уже чуть не трясясь от нахлынувшего возбуждения, в комнату ввалились и гости, а провожатые остались мяться у входа.
Пару секунд все с изумлением осматривали помещение. Никого. Аккуратно расставленные кресла, небольшая пальма, шелест кондиционированного воздуха, мерные покачивания длинных листьев.
– Они что, невидимками стали? – уже закипая, спросил Доронин.
– Нет, они просто сбежали, – ответила Амма, и, скривив гримасу, принялась выталкивать людей из помещения.
Раткины и Доронины припозднились, и их дети, явно умаявшись от сидения в комнатушке, ушли к своим соратникам. Электронная бестия тут же вычислила их местоположение, (в праздники она специально ограничивала охранные системы только наиболее важными зонами, оставляя всё остальное без присмотра – этого требовали этика и такт), и повела нестройную стайку гостей по новому маршруту.
А вёл он прямиком в огромный, ещё больше прежнего, зал, в котором уже были накрыты праздничные столы, а нестройный гомон говорил о многолюдстве. Впрочем, прихода новых действующих лиц никто даже не заметил.
Дружная ватага эволэков и кураторов, естественно во главе со старостами всех четырёх Кланов, уже собралась у сцены, не сводя глаз с необычного действа.
У рояля сидели Элан и Афалия, окружённые товарищами, – ни малейшего сомнения в том, что это их дети у Раткиных и Дорониных не было. Узнав родные лица, они устремились было вперёд, но тут же встали, как вкопанные, поражённые увиденным.
– Я же обещал, что будет светлый! – Рыжий плут задрал довольно большой, но вполне пропорциональный лисий хвост, и чуть склонил голову, любуясь «приобретением».
Раткины застыли, открыв рты от неожиданности. Шерсть действительно была светлой, скорее соломенной, чем чисто рыжей, а элегантные (это слово продиралось в ошеломлённом сознании со скрипом) движения хвоста не оставляли сомнения – это часть его тела, тем более, что эта самая часть постепенно истончалась, исчезая в вырезе коротких шорт бежевого цвета.
– А я хотела стать рыжей! – Голос Афалии мелодично прозвенел.
Песни, что лисицы пели друг другу и Лесавесиме в Эфирном Мире не прошли даром – голосовые связки так же подчинились воле эволэков.
Тут уже стало плохо Дорониным: поднялся второй хвост, до этого скрытый от глаз сторонних наблюдателей припавшим на колено фотографом – Алланна не переставая щёлкала объективом.
Афалия действительно преобразилась, причём не только шерсть, но и волосы на голове приобрели очень красивый оттенок, словно солнце коснулось её локонов, и ушло, оставив безупречные мазки огнём, выполненные истинным художником, с белой кисточкой на кончике.
Девчонки-эволэки катались со смеху, на лицах читалась смесь восторга и страха перед неведомым, но восхищение всё же брало верх. Глядя, с каким огнём в глазах соратницы и наставники разглядывают диковинных зверей, можно было не сомневаться – перемены пришлись им по вкусу. Всё же, эволэки, наверно, не совсем психически здоровы, а зараза быстро передалась и кураторам.
Летуньям же вообще было всё фиолетово – эволэки, естественно, предупредили своих крылатых любимцев о грядущих переменах, и Хилья с интересом тянула носом новый аромат Афилии, а Лесавесима беспрестанно кусала своего папаню за уши, веселясь от души.
Но родителям двух архаровцев было не до веселья. Они ловили голоса своих детей, и узнавали, и не узнавали их одновременно. Но перемены и на этом не кончились.
Оба стали немного курносые, чуточку, но стали, изменились глаза, такие же зелёные и голубые, но казались (а кажется ли это?) больше, чем прежде, придав ещё выразительности взглядам.
Что ещё сразу же бросилось в глаза – это уши. Свои собственные заострились кверху, и немного отодвинулись от черепа, мочки исчезли совсем, а из их основания пробили себе дорогу ещё одни, лисьи, сантиметров на пять выше человеческих, так же покрытые короткой шёрсткой. Сначала эти парные локаторы, так же довольно гармоничного размера и формы, были видны только у Элана из-за короткой стрижки, но и Афлия, поправив красивым жестом длинные локоны, невзначай продемонстрировала такие же изменения.
– Ну, вы даёте! – Марина Серебрякова не без интереса трогала пальцами словно вложенные одно в другое остренькие ушки девушки из высшего общества, – Просто не верю своим глазам!
– А голоса как изменились! – С восторгом заметила присутствующая тут же Ворожейкина, – Спойте, а мы подыграем!
Попытавшихся отнекиваться Элана и Афалию взяли приступом недружных призывов, в стиле бис и браво. В тот же миг члены местной музыкальной группы, почему-то названной «Лиандер», в честь печально известной серии «прыжковых» звездолётов, потерявшей четыре корабля из семи всего в девяти полётах – абсолютный рекорд всех времён и народов, бросились за инструментами.
Иланиэль, стройная брюнетка из Клана Флоры, по всеобщему признанию обладательница самого прекрасного, после Елены, естественно, голоса, стержень и идейный вдохновитель музыкантов, подвинула виновников переполоха, заняв место за фортепьяно, но микрофон отдала «Лисицам». Ромван, весёлый балагур, вышедший из водной среды обитания, плюхнулся на привычное место, и с энтузиазмом оглядел своё хозяйство – целое скопище барабанов и тарелок. Канна, девушка не в меру серьёзная и сосредоточенная, так же из ботанического клуба, традиционно взялась за электронную скрипку, второпях чуть не забыв подсоединить её к розетке. Но самой колоритной фигурой в группе был всё же Андин: высокий и плечистый богатырь, настоящий защитник всех дам Клана Земли, почему-то полюбивший игру на флейте. И хотя играл виртуозно, но смотреть без улыбки на такую трудно сочетаемую пару музыканта и его инструмента, было невозможно. Это тем более забавляло, если учесть, что после каждого неизменно блестящего выступления он краснел от смущения, как какая-то курсистка из института благородных девиц, которую строгая мать поймала на чём-то запретном.