Аутентичный комментарий к роману в стихах А. С. Пушкина «Евгений Онегин»

«XXX

Сам по себе танцевальный раут как элемент социализации просто необходим, — Пушкина заботит проблема нравственности в общественном поведении. Ибо «недостаток нравственности вводит молодых людей в преступные заблуждения» [Пушкин-11, 43].

Как видим, этот, по доброй иронии князя Вяземского, «шут» Пушкин опять соскользнул с важной темы, оттенил её своей волшебной «болтовнёй» [ср. Пушкин-13, 180] [ср. Пушкин-1974:2, 88], которой в романе отведено важное самостоятельное предназначение.

«XXXI

XXXII

Следующие 6 строк детям до 16 лет читать не положено:

А эту строфу, наоборот, нужно бы всем вместе с шедевром «К Алине» (иначе — «Признание») заучить наизусть:

«XXXIII

Тут, уж простите, в следующих 8 строках опять гриф «до 16»:

«XXXIV

Далее характеристика весьма часто, надо полагать, встречающегося в обществе типажа женской личности:

Если совсем буквально — волшебницы большого света есть биологический мусор. Почему-то вспомнилось Священное Писание: «Все народы пред Ним как ничто, — менее ничтожества и пустоты считаются у Него» (Ис.40:17), они «как саранча пред Ним» (Ис.40:22). Почему вспомнилось — не знаю. Как писал сам поэт в заметке «О «Графе Нулине», — «бывают странные сближения».

«XXXV

Как же это красиво звучит в этом стихе, — «ох-тин-ка-спе-шит»! А ведь речь всего лишь о том, что жительница предместья Петербурга Охты, скорее всего, финка по национальности, несёт на продажу утреннее молоко.

Если кто не знает немецкий, «was ist das?» переводится как «что это?», а «vasistas» — это «фрамуга в стене магазина, по сути — окно выдачи товара». Читатель может самостоятельно выбрать наиболее приемлемый для него вариант.

«XXXVI

Попробуем сформулировать смысл последних двух строк строфы XXXVI, в таком виде: «Не напрасно ли он выживал среди светской суеты? Вышло ли у него из этого что-то путное?».

«XXXVII

И на риторический вопрос получаем, соответственно, очевидный ответ, — «Нет».

Обычно Пушкин писал на языке оригинала названия новомодных блюд. Пирог тут — консервированный свиным жиром паштет из гусиной печени, доставляемый из Страсбурга. Набоков описывает мучения, которым подвергались гуси для того, чтобы их печень приобрела необходимую консистенцию.

Вроде бы словосочетание «разлюбить свинец» должно использоваться в значении «перестать вызывать на дуэли» или «прекратить воевать». Однако в романе не описан дуэльный опыт нигде не служившего и не воевавшего заглавного персонажа, на это нет даже намёка. Наоборот, как известно, «с блаженными мужьями он оставался друзьями» [1, XII]. Кроме того, последний четырнадцатый стих прямо соотносится с двенадцатым, в котором он назван «повесой пылким», а также с концовкой предыдущей строфы. Поэтому делаем обоснованный вывод о том, что в данном случае «разлюбить свинец» используется в буквальном значении. Онегину надоело травить себя свинцовыми белилами и лечиться литаргом (окисью свинца) от зуда и сыпей, сопровождающих жизнь пылких повес.

«XXXVIII

Надо понимать, охладел он к биологически опосредованной социальной жизни. Тем более, что другую, например, творческую, подвижническую или просветительскую, он не вёл.

Вот этого всего Татьяна не понимала. Просто потому что не владела информацией. А не владела информацией потому что в Онегине до конца романа так и не разобралась, можно даже сказать, — так и не познакомилась с ним. Как в этих условиях можно копаться в истории их отношений? Их просто нет, — психически незрелой девочке пубертатного возраста почудилось что-то, что она объявила любовью к взрослому чужаку. Тот в первую очередь из-за брезгливости не воспользовался её беспомощным состоянием. А через пару лет её же, только уже прибранную, не смог взять приступом. И самая интересная и поучительная часть их отношений начинается в романе в стихах после слова «КОНЕЦ». Вот вам, вкратце, история отношения Татьяны Лариной и Евгения Онегина. Изложенная в таком виде, иному любителю гладкой литературы она может показаться бестолковщиной. Однако спрятанные за ней зарифмованные волшебной музыкой пушкинского гения мысли могут и должны стать, наконец, для России настоящей Путеводной звездой.

«XXXIX. XL. XLI

XLII

Обращаем внимание на характеристику разговора столичных дворянок. В черновиках Пушкин подбирал к нему следующие эпитеты: «глупый, пустой, ничтожный» [Пушкин, 245]. Возникает вопрос, если болтовня получавших хотя бы некоторое номинальное образование дам была так примитивна, чего же могла поведать Таня, которая в своей деревне учителей в глаза не видела [ср. Вяземский, 216]?

Вдруг иной читатель ещё не понял, не поленимся и повторить, — если даже способные толковать популярных среди декабристов французского либерального буржуазного экономиста Жана-Батиста Сея (1748—1832) и английского теоретика промышленной буржуазии, юриста и основоположника утилитаризма Иеремию Бентама (1748—1832) столичные аристократки объявляются Пушкиным «вздорными светскими причудницами», то как должно охарактеризовать воспитанную на опасном и вредном вздоре [2, XXIX] «дикую, печальную, молчаливую» [2, XXV] Татьяну Ларину, которая на русском «изъяснялася с трудом», а на французском — исключительно романическими штампами?

Заметим, что если вид столичных причудниц у Евгения Онегина рождал «сплин», то «бледный цвет и вид унылой» провинциальной причудницы Татьяны Лариной, пока она не станет богатой княгиней, будет навевать на него сон [3, XI].

К этой строке есть любопытный комментарий, который способен навести нас на крайне важные наблюдения. Приведём его полностью: «Вся сия ироническая строфа не что иное, как тонкая похвала прекрасным нашим соотечественницам. Так Буало, под видом укоризны, хвалит Лудовика XIV. Наши дамы соединяют просвещение с любезностию и строгую чистоту нравов с этою восточною прелестию, столь пленившею г-жу Сталь. (См. Dix années d’exil («Десять лет изгнания». (Франц.)))». Владимир Набоков уверен, что в данных строках Пушкин ссылается на мнение М-ме де Сталь о посещении ею благородного пансиона для девушек во время своего приезда в Россию в июле 1812 года: «Их черты не поражали своей красотой, но их грация была необыкновенной; таковы дочери Востока, со всей благопристойностью, какую христианские обычаи прививают женщинам». Кроме того, — «благопристойность» и «христианские обычаи» должны были сильно позабавить Пушкина, не имевшего иллюзий относительно морали своих прекрасных соотечественниц. Таким образом, ирония описывает здесь полный круг» [Набоков, 180].

Отметим стиль общения, который был присущ нашему великому поэту. Вместо прямых обвинений, которые как правило, деструктивны, поскольку обычно заводят диалог на «минус первый» уровень в модели треугольников Карпмана, — похвала или благодарность, которая, так получается, должна запустить в собеседнике определённый внутренний диалог. Вместо того, чтобы как в первом варианте, инстинктивно защищаться, собеседник начинает размышлять, что, конечно, кратно продуктивно. Разумеется, такой стиль общения предполагает определённый уровень внутренней культуры обоих его участников. И должен стать неотъемлемой составляющей социализации в человеческой популяции.

«XLIII

И вы, красотки молодые,

Которых позднею порой

Уносят дрожки удалые

По петербургской мостовой,

И вас покинул мой Евгений.

Отступник бурных наслаждений,

Онегин дома заперся,

Зевая, за перо взялся,

Хотел писать — но труд упорный

Ему был тошен; ничего

Не вышло из пера его,

И не попал он в цех задорный

Людей, о коих не сужу,

Затем, что к ним принадлежу»

Первая попытка Онегина «писать» напоминает, скорее, смещённую активность и по этой причине успехом предсказуемо не увенчалась. Тем не менее, иные читатели склонны видеть в Евгении значительного поэта. Не справедливо, поскольку необоснованно.

«XLIV

Онегин, как видим, решил упростить себе задачу, — не получилось писать — решил хотя бы читать. Но и тут он потерпел неудачу. В отличие от самого автора поверхностный персонаж читал книги от скуки, «не зная чем занять свой ум», «неумело» [Пушкин. 246]. Опрометчиво выбранная им по своему ментальному уровню популярная развлекательная литература его предсказуемо разочаровала. Предположим, что с его гонором и уровнем образовательного ценза его бы разочаровала любая другая литература.

«XLV

Повторим за автором. Пушкин подружился с прототипом персонажа своего романа, в котором ему, каким он был в то время, понравились черты повесы: модные в то время мечтательность и загадочная таинственность.

В словаре Даля ум определяется как способность мыслить и противопоставляется разуму. Сравните народные: «Умен, да не разумен», «Мужичий ум говорит: надо, бабий ум говорит: хочу», «Горе от ума», «Ум доводит до безумья, разум до раздумья». Получается, автору нравилось в Онегине привычка мыслить «резко». Прилагательному «резкий» соответствуют синонимы: «острый», «колкий», «ехидный», «ядовитый», «грубый», «дерзкий». Если бы Пушкин хотел положительно отозваться об уме своего персонажа, у него были в запасе более уместные определения: «резвый», «острый», «тонкий». Поэтому предлагаем понимать словосочетание «резкий ум» в значении «колкий», «ехидный», «ядовитый», «грубый», тем более, что это соотносится с умением героя «лицемерить», «льстить», «злословить», «казаться», «притворяться», «пугать», «забавлять» [1, X — XII]. Кроме того, такая версия толкования коррелирует с соседним прилагательным «охлаждённый», которое применяется в значениях «равнодушный», «безразличный». Для сравнения, вспомним, что резкое высказывание — это высказывание с обидной прямотой, а резкая критика — это не «умная» критика, а «жёсткая».

По старой русской традиции мы пошли окольными путями, поскольку уже после проделанных выводов нашли в Словаре языка Пушкина прямое определение: «Резкий [ум]» — «3 Отличающийся крайней, излишней прямотой, решительностью, категоричностью суждения» [Словарь, 1056]. Итак, выгуленый «убогим» французом безнравственный и безразличный ко всему Онегин мыслил «категорично», «решительно», «немилосердно» и «жестоко». И Пушкину это нравилось, вероятно, по той причине, что выглядело свежо и современно, — модно. Кроме того, отточенное в светских баталиях имитационное поведение Онегина могло быть просто эффектным.

Озлобление подразумевает активное неприятие жизненных реалий. Между тем, угрюмое настроение ассоциируется с пассивной позицией: плохим настроением, мрачностью и сопровождается просадкой гормонального фона. В романе Евгений Онегин угрюм с начала [1, XXXVIII] и до самого конца [8, XXII]. Даже если перманентная угрюмость, как писал Карамзин в «Письмах русского путешественника», всего лишь дань английской моде, с точки зрения взрослого праздного дворянина можно подозревать латентную ненормальность.

Пушкин был литературным гением, который до сих пор не превзойдён. Онегин же — повеса [1, II] и откровенный тунеядец, не освоивший к концу романа ни одной профессии и даже не знавший чем занять свой тоскливый досуг [8, XXII]. В этом было их кардинальное различие. И то обстоятельство, что их одинаково ждала «злоба» от людей и слепой фортуны (читай — одинаковая судьба) довольно определённо характеризует и людей, и социальную среду в негативном свете. А если иметь ввиду, что они оба входили в класс (!) людей, имеющих относительно широкий доступ к значительным ресурсам, — временным, образовательным, материальным, — можно дать социальному контексту начала XIX более жёсткие и однозначные определения.

«XLVI

Важные строки. Тут речь, конечно, не об оголтелом презрении к людям, — эти строки дают повод задуматься об уровне и характере социального взаимодействия той эпохи.

Термин «прелесть» употреблён в иносказательном, и даже саркастическом, значении, — мало ли, вдруг это для иного читателя не очевидно.

В этих строфах бросается в глаза диаметральное отличие стилей общения Онегина и поэта. Отсылаем читателя к нашему комментарию к [1, XLII]. При этом продолжаем констатировать значительный контраст печатной версии с черновиками, где язык Онегина был «тяжел», эпиграммы «смелые» и «желчные», а вместо «шутки» была «скука» [Пушкин, 248].

«XLVII

Как нетрудно догадаться, речь идёт о сезоне белых ночей.

Эх, как красиво. Не романтично, а именно красиво.

«XLVIII

В черновиках душа пиита была полна «вдохновений» или «впечатлений», — читай, осознанного плана на Роман. Но к IV главе Пушкин, столкнувшись с известными обстоятельствами непреодолимой силы, кардинально именит фабулу произведения. Попутно, надо полагать, уничтожит первоначальный набросок плана и примется корректировать стихи уже написанных песен.

Александр Сергеевич в начале ноября 1824 г. просил брата Лёвушку: «Брат, вот тебе картинка для „Онегина“ — найди искусный и быстрый карандаш. Если и будет другая, так чтоб всё в том же местоположении. Та же сцена, слышишь ли? Это мне нужно непременно». Поскольку «в России все продажно» [Пушкин-11, 45], что-то пошло не так, и в итоге художник переместил Пушкина на Кукушкин мост и развернул задом к Петропавловской крепости. На это наш поэт разразился известной эпиграммой.

Мы предполагаем, что в начале ноября 1824 года Александру Сергеевичу в соответствие с первоначальным планом романа было важно:

— подчёркнуто дистанцироваться от персонажа, поскольку тому в романе, вероятно, предстояло совершать порицаемые законодательством того времени поступки, по крайней мере, он к ним автором старательно подготавливался (см. Таб. 1),