Фиктивный брак. Работа на доверии

— Понял. Кибер-отдел уже взламывает их бухгалтерию. К утру они останутся без денег на бензин.

— Хорошо.

Игорь отключил канал, возвращаясь в реальность. Мишель тем временем совершила первый акт вандализма. Она скинула ботинки прямо у входа. Тяжелые, грязные Dr. Martens с металлическими вставками остались лежать посреди белого мраморного пола. Как две черные, жирные кляксы на чистом листе бумаги.

Игорь посмотрел на ботинки. Потом на неё. Он мог бы приказать охране вышвырнуть обувь на улицу. Мог бы потребовать соблюдения этикета. Но он посмотрел в её глаза — дикие, вызывающие, готовые к драке — и ничего не сказал. Он уже понял, что бороться с ней бесполезно. Она была не гостьей. Стихийным бедствием, которое он сам же и пригласил в свой дом. Оказывается, он любил свой дом.

— Где моя комната? — спросила она, продолжая смотреть ему в глаза.

— На втором этаже. Первая дверь направо. Камера наблюдения отключена, можешь чувствовать себя как в берлоге.

Она фыркнула, поднялась по лестнице, не оглядываясь. Шлепая босыми ногами по ступеням, оставляя на идеальном белом камне едва заметные, но сводящие с ума разводов следы. Игорь остался в холле. Слушал, как её шаги разносятся по коридору. Он знал, что эта ночь станет началом чего-то нового. И, если быть до конца честным с самим собой, он боялся. Не её. А того, что она сделает с его выстроенным годами порядком.

Мишель вошла в гостевую спальню и замерла. Белые стены. Белая кровать с идеально накрахмаленным бельём, пахнущим лавандой. Белые шторы, белый пушистый ковёр, белая мебель. Никаких теней. Никаких углов, где можно спрятаться. Это была не комната. Это была больничная палата для богатых. Где лечат не тело, а лишают воли.

— Что за склеп? — спросила она в пустоту. И её голос дрогнул от внезапной, иррациональной злости.

Она подошла к стене, провела пальцем по идеально гладкой, холодной поверхности и скривилась. Потом открыла встроенный шкаф, достала всё бельё — тонкое, шелковое, бесполезное — и свалила в кучу на полу. Кровать она с усилием сдвинула к стене, сняла матрас и бросила его в центр комнаты. Остатки мебели — тумбочки, кресло, журнальный столик — она просто выволокла в коридор, создавая баррикаду.

Через час комната выглядела иначе. Стены были чёрными. Матовыми, поглощающими свет. Она нашла в подвале, куда пробралась, обойдя датчики движения. Громов потом докладывал, что она просто закоротила их мультитулом через вентиляцию. Баллоны с промышленной краской и перекрасила их за сорок минут. Не заботясь о том, куда падают капли. Краска легла на белые стены неровными, грубыми мазками, как шрамы.

Игорь сидел в своем кабинете на первом этаже, глядя на мониторы. Охрана, мажордом и пара горничных бегали по коридорам с вытаращенными глазами, ожидая приказа остановить безумие. Игорь нажал кнопку интеркома.

— Не мешать ей. Пусть делает что хочет. Все, что попросит — найти и дать. Нет — купить, доставить и дать.

— Но, господин Бронников, она уничтожает интерьер...

— Я сказал, не мешать.

Пусть веселится. Создает вокруг себя темноту, если в белых стенах ей слишком страшно. Игорь понимал это лучше, чем она думала. Сам когда-то, после детдома, годами спал в комнате без окон, потому что боялся открытого пространства.

На стенах её комнаты висели плакаты Sex Pistols, The Clash и The Exploited. В углу, словно насмешка над всем этим капитализмом, стоял бюст Ленина. Вот его она тоже нашла в подвале, и притащила сюда. Паразитка. На полу лежал матрас, покрытый чёрным пледом. Везде валялись схемы, платы, разобранный ноутбук и несколько армейских фляг.

Она остановилась в центре комнаты, оглядела свою работу, вытерла испачканные в краске руки о джинсы и улыбнулась. Была страшно, по-детски довольна.

— Теперь похоже. На дом, — прошептала она.

Игорь пришел к этому Содому, когда персонал наконец перестал бегать туда-сюда с паническими глазами. Он постучал в дверь. Не дождался ответа и вошёл. Замер на пороге. Чёрные стены, бюст вождя мирового пролетариата, плакаты панк-групп. Комната выглядела как логово безумного подростка-гота. Что почти соответствовало действительности.

— И что ты сделала? — спросил он, приподнимая бровь. Стараясь, чтобы в голосе не звучало восхищения её наглостью.

— Исправила, — нагло глядя ему в глаза, ответила Мишель. — Я люблю исправлять чужие ошибки.

Сидела на матрасе, скрестив ноги, и разбирала какой-то прибор. На коленях — плата, в руках — отвёртка. Она не смотрела на него, но он чувствовал её иронию. Густую, как её запах — табак, краска и что-то металлическое. Игорь вздохнул. Знал, что спорить бесполезно.

— Ладно. Только не взрывай дом. У меня тут серверная на цокольном этаже.

— Не обещаю. Но попробую, — буркнула она, не поднимая головы.

Он закрыл дверь. Мишель усмехнулась, поправила ирокез и вернулась к своей плате. Это был датчик движения, который она перепрошивала. Чтобы он не реагировал на её перемещения по дому. Она встраивала себе слепые зоны в его системе безопасности. Он узнал об этом только через два дня, когда Громов с побелевшим лицом доложил о «госте в системе». Игорь тогда только усмехнулся.

Утром Игорь спустился на кухню. Он просыпался в пять утра, как всегда, без будильника. Его тело было машиной, подчиняющейся ритму. Он не пил молочные коктейли — один вид белого, сладкого напитка вызывал у него тошноту и воспоминания о детдомской столовой. Только черный кофе. Горький, обжигающий.

На столе, на идеальной мраморной столешнице, стояла чашка с кофе. Рядом — смятый листок бумаги, вырванный из какого-то технического журнала. Записка: «Здесь нет нормального пива. Исправь».

Игорь прочитал, усмехнулся уголками губ и выбросил записку. Через час в особняк привезли ящики дешевого, жестяного пива. Через шлюзовую камеру, которую охрана восприняла как покушение на государственный секрет. Мишель встретила его в холле, схватила банку, открыла с громким щелчком и одобрительно кивнула Громову. Который стоял рядом, пытался не смотреть на её татуировки.

— Учишься, кроки, — бросила она Игорю, проходя мимо.

— Не называй меня так, — сердито бросил он ей в спину.

— Тогда перестань быть таким кроки. Слишком правильным. Таким мертвым внутри.

Она сделала глоток, морщась от вкуса. Игорь смотрел на неё. Его жена пьёт пиво в его холле, оставляет кольца на мраморе и перекрашивает стены в чёрный цвет. Дожил. Миллиардер Бронников, которого боятся министры, стал заложником девчонки-панка. И самое страшное было в том, что его это не раздражало. Это его будоражило. Да она ему в дочери годится!

Днём горничная вошла в гостиную и застала Мишель с разобранным тостером. Детали лежали на стеклянном столе, провода торчали во все стороны, рядом лежал мультитул. Горничная ахнула и попятилась, прижимая к груди руки.

— Что вы делаете?! — пискляво спросила она, глядя на Мишель как на прокаженную.

— Чиню, — зажимая в зубах зачищенный проводок, ответила Мишель. — Он сломан. Термостат глючил, грел только левую сторону. Бесит.

— Мы вызовем мастера! Из сервиса!

— Угу. Я и есть мастер, — пробормотала Мишель, скручивая провода. — Только я ещё и модифицирую его. Теперь он будет тостером, а если нажать кнопку два раза — жучком для прослушки. На всякий случай.

Горничная побледнела и выбежала из комнаты. Мишель усмехнулась, выплюнула проводок и продолжила возиться с платой. Игорь, наблюдавший за этим через камеру, понял, что она не шутит. Она действительно превращала бытовую технику в средства контрразведки. Она не доверяла этому дому. Готовилась к осаде.

Вечером Игорь вернулся из офиса. В холле играла музыка. Громкая, агрессивная, с грязными гитарными рифами, от которых вибрировали стекла. Он узнал Sex Pistols. «God Save The Queen». Поднялся в гостиную и увидел Мишель, которая стояла у проигрывателя — раритетной, дорогой аудиосистемы, которую он купил, потому что она стоила как автомобиль. И не слушал ни разу. Она задумчиво крутила диск, что-то подпаивая проводами прямо к усилителю.

— Ты даже аудиосистему починить не можешь? — презрительно бросила она, обернувшись. — Она стояла сломанная лет пять. Лампы в усилителе сгорели, а ты даже не заметил.

— У меня нет времени на музыку, — холодно ответил он, чувствуя, как от басов начинает пульсировать шрам на ребрах.

— Это заметно, — кивнула она, вытирая руки о джинсы. — Ты не живёшь, кроки. Ты существуешь. Как этот дом. Картина. Как твоя охрана.

— А ты живёшь? — тихо спросил он, делая шаг к ней. — Ты живёшь, или ты просто бежишь? От всего, от всех, от себя?

Она замерла. В её глазах мелькнула боль, которую она мгновенно скрыла за маской цинизма.

— О, да! — громко сказала она. — И я выживаю. Разные вещи, крокодил. Ты выживаешь, потому что у тебя есть деньги и Департамент рисков. А я выживаю, потому что я быстрее, злее и мне нечего терять.

Она включила музыку на полную мощность. Гитара зазвучала так, что задребезжали окна. Игорь поморщился, но ничего не сказал. Он развернулся и ушел в свой кабинет, где его ждали сводки от Громова. «Деревенские» попытались перехватить одну из его машин на трассе. Машина была пустая. Боевиков нашли в лесу. С простреленными коленями и отобранными телефонами. Игорь подписал приказ о полной финансовой и физической ликвидации их лидеров к утру. Он делал это с холодным лицом, но в голове звучали не сводки, а её слова: «Нечего терять». Ей было что терять. Она просто боялась это найти.

Они встретились на кухне поздно вечером. Дом затих. Охрана сменила посты. Периметр был под замком. Игорь пил виски, Мишель — дешёвое пиво. Сидели по разные стороны высокой барной стойки и смотрели друг на друга. Между ними лежала бездна в два метра мрамора и двадцать лет разницы в возрасте, опыте, мире.

— У меня есть правила, — начал Игорь, глядя в свой бокал.

— Какие? — она прищурилась, ожидая подвоха.

— Тишина после одиннадцати. И не тащи в дом оружие. Я знаю, что ты пронесла нож.

Мишель засмеялась. Звонко, искренне, так, что Игорь невольно посмотрел на неё.

— Правила для тех, кто боится, кроки. Тишина нужна, чтобы слышать, как тикает бомба под твоим домом. А оружие...

— Я не боюсь, — перебил он.

— Боишься, — мерзким, шепелявым голосом парировала она, передразнивая его. — Всего. Особенно жизни. Ты сидишь в этом бункере, окруженный пуленепробиваемым стеклом, и думаешь, что ты в безопасности. А ты просто в могиле. Сам себя заколотил.

Игорь сжал бокал. Хотел возразить, вышвырнуть её, но понял, что она права. Он боялся. Боялся потерять ещё кого-то. Как умерли все, кого он любил.

— Ладно, — он решил уступить, потому что спорить с ней было как бить кулаком по воде. — Тишина не обязательна. Но не взрывай дом. И оружие оставь в комнате.

— Не обещаю. Но попытаюсь, — она подмигнула ему.

Он усмехнулся. Впервые за день.

Ночью Игорь не мог уснуть. Он встал, накинул халат, прошёл по коридору и остановился у двери Мишель. Дом спал. Камеры показывали пустые коридоры. Он приоткрыл её дверь без стука, стараясь не скрипеть петлями.

Увидел, что она спит на матрасе, сжавшись в комок. Подтянув колени к груди. Она казалась совсем маленькой. Ирокез растрепался, лицо было расслабленным, но даже во сне оно носило отпечаток тревоги. Рядом с подушкой, на чёрном пледе, лежал нож. Не большой, тактический. Керамический клинок, который не звенел на рамке металлодетектора. Она протащила его в дом. После тщательного досмотра. Черт подери, всю охрану вон! Она обошла его систему. И была лучше.

Игорь смотрел на неё, и в груди шевельнулось что-то теплое и болезненное. Он хотел накрыть её одеялом. Забрать этот нож и выкинуть его. Но не мог. Это было её единственное правило выживания.

Он тихо потянулся, чтобы закрыть дверь.

— Спокойной ночи, кроки, — раздался её сонный, хриплый голос из темноты. — Что, супружеский долг зовет? Так, дверь-то открыта. И ты у себя дома. Заходи, если не боишься.

Игорь замер. Она не спала. Или проснулась.

— Не называй меня так! — прошипел он, не оборачиваясь. Чувствуя, как к лицу приливает жар, которого не испытывал с подросткового возраста.

И услышал её тихое, хихиканье.

Он закрыл дверь. Вернулся в свою спальню, сел на край огромной, пустой кровати и долго смотрел в потолок. В голове крутились мысли о ликвидации «деревенских», сводках Департамента, биржевых индексах. Но поверх всего этого было лицо девчонки, в комнате с чёрными стенами и керамическим ножом под подушкой.

Вот как с ней общаться, нормально?! Что вообще с ней делать. Она ломала его дом, правила. Вынесла ему весь мозг! Она была хаосом, который он не мог контролировать.

Ладно. Завтра будет новый день.

И новый хаос.

Игорь, сам того не признавая, уже ждал.