Прекрасные времена. Часть 1

Мне дано понимать вас и я имею честь судить справедливо, не уплощая пространство до неимения его в своём я сейчас, и потому я открою вам эту форму света быть судьёй всему видимому им. Он имеет этот суд как пространство организующего начала, побеждающего всякую немость от неверия до истощения воли, и Он это делает в нас. Сей свет есть любовь, и Он не мал, как вы знаете.

Кажется, я созрел сказать вам это сейчас – в моей воле то, о чём вы, или я - я сам засомневался что-то, кто, собственно говоря, об этом заботу в себе несёт. Впрочем, неважно. Так вот, - во многом я благодарен вам, Королева, за неимением другого слова, выражающего это чувство приподнятости и радостного настроения. Для вас моя мысль прозвучит нескладно, но только я повторю её ещё и ещё, из постоянства происходят верные отношения.

Я смещаю ваши представления об этой воле сверху вниз, и мы видим как она искажается, будучи охваченной, обременённой состояниями мглы, значения которой рассеиваются постепенно, уменьшая свои влияния на наши отношения, на наши самостоятельные мысли, и наше слово, - да, слово, сохраняющее их. Мы вредим сами себе, думая, что мы кому-то не нужны или кому-то мешаем, поймите. Мы как чужие дети своему я становимся при этих мыслях, да, я думаю, что это в любом случае так происходит с нами, если мы будем настоятельно советовать /своему эго/ своей совести потерять память. Я превосходно читаю мысли, и знаю, что вы содержите в своих минутах.

7 ноября

Простите, - я не вмешиваюсь в ваши отношения с А., но только бы их нужно поддержать теперь, чем-нибудь. Стройте мысль обо мне таким образом, что-либо подержанное, что-либо бывшее в употреблении или как-то пользуемое прежде может или должно быть хозяйственно осмотренным и освобождённым от усилий тех рук, в которых оно было прежде, чем вы решили употребить его с пользой для себя здесь. То есть, - вы охотно рядились в чужие формы, не зная об этом даже, а теперь они продувают вам уши своими значениями, а это, знаете ли, неправильно! И незачем мириться с этим, поймите. Простая клаустрофобия ничто в сравнении с этим поддувалом, и стойте здесь! Я вам значения дам одного лишнего слова, закабаляющего ваше я-эго здесь. Вы устремленно чувствуете то, что почему-либо воздействует на ваше небо как хлыст погонщика и немеете ещё при этом, как будто вам нечего сказать в ответ на эти искания в вашем небе спины, или нет, не спины, Королева моя, а того, что называется почем воля я куплю. Я бы хотел знать прежде, чем перейти к следующему абзацу здесь, где вы набрались этой храбрости послушания? уж не от меня ли она к вам явилась в образе продуманного устройства жизни для перепевок сообразных моему я мыслей. В нас много, Королева моя, непознанного, и простите, что я это сказал вам в такой форме, бессодержательной, как бы глупость сейчас, которую не стоит принимать на свой счёт. Мы, образно говоря, мыслим своими фобиями, вернее сказать, они нами вертят при определённых условиях, эти запчасти мыслей, на всякий случай приберегаемые, ну да Бог с ними, я отойду от этой темы. Итак, нет той спины, по которой бьёт кнут из-под руки проявляемого в памяти пространства, потому что мы не имеем этой воли в себе – воли подставлять спину или что-то там ещё, я не думаю, что это свойство выражает какое-либо ещё качество, кроме подчинения своего я непонятным аббревиатурам, абсурдом, Королева моя, заполняющими (нетривиально, необъективно) воск любви здесь. Тихое смысловое поле выбрасывает волны, воск плавится под их воздействием, принимая соответствующие формы – соответствующие тому, что мы обнаруживаем, то есть делаем видимым пространству форм в нас самих. Это содержание души под навесом форм может продолжаться сколь угодно долго (я не сказал, что это плохо, - я сказал вам об объективном процессе, не более того) пока порождающее их пространство само не отзовёт эти формы в нас.

Итак, - я продолжаю тут Я хочу, чтобы вы чувствовали волю своей собственной души, а не того, что вам предлагают увидеть во сне косноязычные проекции, не обремененные, так сказать, совестливостью, да. Поскольку я не вмешиваюсь сейчас в те отношения между вами и, соединяя нитью любви здесь процесс узнавания друг друга, произвожу некоторый обмен состояниями, информацией об этих состояниях в поле проявленных реквизитов вашего я, то, таким образом, вы сами помогаете мне их настроить. Я прошу внимания, не более того. Во мне бежит эта ересь недосказанностей и прочей чепухи, из которой я делаю вывод, то есть проявляю поле, которого нет, - а что есть?.. то, что есть – что это такое?.. Это пространство А., в котором нет никаких обязательств в отношениях с вами; оно не производит форм, становящихся отношениями или – выражающими их, и это делает его пространство для вас пустомельным – бесформенным. Страх потерять отношения с вами сделали его таковым. Да, - этот страх исходил из него, создавая абсолютно нелепые представления о сути. Вам казалось, что вы малознакомы и не имеете права, внутреннего порядка воли, интересоваться чем-либо, поверх сообщаемого вам самой, область сознания буксовала, не понимая, с чем – или с кем имеет дело ваше я, находясь в отдалении от приязненного чувства, сильно притом приязненного чувства. Неумелость, невежество в любви – вот причина несостоятельности этого чувства здесь, в нас самих.

8 ноября

Я хочу, чтобы вы понимали меня, - я достоин этого понимания, поверьте. Я добровольно думаю вместе с вами о полнолуниях в душе, и вы и я стали близки благодаря этим мысленным взорам. Правда, о которой я повествую, является той самой верой в мысленное пространство неба, чья суть столь далека нынче, что даже пассионарные волнения не достигают её, или – почти не достигают. Я вернулся на Землю с другой планеты, Королева моя, - считайте, что так, или почти так, потому что я был настолько малопонимаем, или малообучен, может быть, каким-то представлениям о судьбе собственного моего я, что впору считать меня инопланетянином в определённом смысле.

рукописн.

простите за то, что этот сон насторожил вас, его надо изгнать из памяти, бестолковость проповедничества очевидна бывает, когда мы говорим разумные вещи, а сами строим Бог весть что ведь в своём уме. Сон этот юмористичен, по всему, и не надо ложиться спать, не имея в душе тёплой мысли – да, так.

9 ноября

Доброго здравия!

И вам того же желаю!

Да, я принял меры для укрепления своего здоровья незамедлительно, добрая моя Королева. Я хочу, чтобы вы здравствовали, как мне видится это – в полной мере своих сил; они прибывают. Хотите верьте, хотите - не делайте этого, а только я чувствую как они прибывают к вам. Я чувствую это усилие любви быть вам в пользу, самую что ни на есть украшающую ваше я сейчас. И мне, и вам товарищ свет, ясный свет во всём, что нам необходимо для жизни. В нас есть образ вселенной, в которой мы ощущаем своё присутствие – так или иначе, мы ощущаем это присутствие себя. В нас, Королева моя, течёт мировой океан любви и наша сила – или бессилие – зависят от связи с ним. Чем больше мы любим, то есть чем более мы ощущаем эту связь с истинным светом, тем более происходит этот энергетический обмен с силой любви во вселенной. Мы рассудительно полагаем себя вправе располагать собой как принадлежащем нам самим объекте силы, то есть безусловно это так и есть, и мы хотим нравиться себе как этот объект так /как/ он – часть нашей души и мы способны быть с ним в каждой минуте нашего я-здесь. Я вольно трактую определённые символы для вас и потому только могу настоять на обнажении без сомнения важного символа воли для вас. Это символ – ваша любовь к А., в котором скрыта от вас вся изначальная мудрость состояния лучезарного счастья света любви как таковой, и вы, постоянно ощущая её присутствие рядом с вами, Богоугодно приветствуете её в своём я-сейчас. Так. Нам с вами надо сесть рядом и понять присутствие этого символа в вашем эго, добрая моя Королева. Он, этот символ, как нечто, принадлежащее вам самой, нравится, - или угоден можно сказать, не только вам самой. Бесхитростное это понимание направляет ваше отношение к А. в очарованные дали субстанции света в душе, и вы говорите с ангелами, я думаю. Мне даже кажется иногда, что вы осязаете будущность, исходя из суверенитета с ними в себе, или я ошибаюсь, и вы осязаете его, исходя из другого принципа сознания. Как бы там ни было, Королева, но вы должны понять, что ваш символ принадлежит вам самой. Я пугаю ваше эго какими-то игрушками памяти, а вы смотрите на меня сквозь пальцы, считая, что я затеваю нечестную игру в поддавки, чтобы, сбив вас с толку, нашумев, простите за образ, забраться в вашу душу и в ней насорить подлежащими и сказуемыми. Нам надо выразить пространство, которое выражает нас. Апостроф воли принадлежит абсурду сейчас, то есть та часть души, которая видит сон об этом я, верит в настоящее как в пробуждённое будущее, и это немаловажная часть веры.

Наша улица – день, Королева моя. Вы помните как я вам сказал однажды, что вечер – это не наше пространство? Да? Хорошо. Я получаю всё больше свидетельств о временных сдвигах в памяти и так далее, это называется сейчас. То есть время как будто остановилось, или останавливается, остановлено, а идут только стрелки Это происходит, это правда, и будет происходит ещё, так как часовой механизм не подвержен коррозии образа времени. Вот заметьте, Королева моя, как выразительно выглядят те дни, из которых вырастают, или – выходят эти разумные размеры памяти, т.е. их масштабы теперь, и вот последите за моей мыслью – то, что для вас самой было источником, стало истощающим принципом, а то, что было объединяющим началом (ну например, приятное времяпровождение) стало размывать реальность, отделяя всё-таки часть от целого и слагая целые эпизоды пространства из сущей чепухи. Как склад горючего, оставленный без присмотра на виду, становится небезопасен для действительности, так и это действие воли в нас, побуждающей цепляться за найденный результат, заставляет память устраивать фейерверки из собственных складов, понукая, или даже помыкая нами, ради чего? Вы верно спросили меня об этом – для чего наша воля превращает действительную память в набор функций поди-принеси, при этом отождествляя пространство с каким-то загадочным материалом, вроде старой кофты – и носить не хочется, и выбросить жалко. А вот почему. Мы настоящим временем живём тут и оно сокращено стало в нас…

как если бы мы хотели бежать, а мы сидим и едим суп или рыбную котлету, а сами верим, что уже давно бежим.

11 12 ноября

Бог никогда не устрашает, Он делает всё, что(бы) мы были счастливы, чтобы мы умели понимать тут друг друга, а не важничать как следствие какой-нибудь причины. Он беседует с нами для того, чтобы мы становились лучше, чтобы мы искали взаимопонимание в сердцах наших, и это Его стезя, а не какая-нибудь другая.

~

Я думаю об этом так, вы ошибаетесь из-за неполученной вовремя информации, а это важно понять, чтобы ваше поле было полноценным и не истощалось более на изделия не ваших рук, а так шло, чтобы оно было бы как полное небо здесь.

Зеленоградская

Я думаю, что нам пора понять [что Марс безоружен перед этой громадой] какое пространство обуреваемо. Беспринципной ложью будет сказать, будто мы отступаем или бежим с поля боя, мы просто хотим понятийно закрыться от этой суммарной зависимости в нас, которая всё же существует, хотим мы этого, или не хотим; в нас есть воля, которая знаменует пространство своим присутствием здесь, и эта воля принадлежит нам обоим, тебе и мне. Я, как выраженное поле твоих минут здесь, немо слежу за плоскостью экрана, по которому бегут чьи-то волны; я знаю, чьи они, кому принадлежат их частоты и почему их следует удалить отсюда, как искажающие состояние мы. Я сказал это, чтобы наше пространство, пропуская сквозь себя эти волны, могло спокойно и правильно резонировать, пойми, с подлинной волей Бога о нас, которая единственна.

Что повелевает, что делает нас малой величиной, что это такое, по разуму ответ должен идти, по его настойчивой просьбе о нас, которая облагораживает память, делая её чище, делая её свободнее от замшелых призраков чьих-то обид, чьих-то поразительно искажённых форм сознания или недостойных помыслов, от затёртых до оскомины минут, не нужных нам самим, пойми это, какое небо, таков и символ его, просто память, провзаимодействовав с этим небом, стала площе, проще, стала значительнее в конкретном плане самонадеянности, внятности не прибавилось, а эго расширило свои владения за счёт приобретения пространственных адресов, за счёт умаления их в себе, в своих интересах, о которых я умолчу нынче как о недостойных говорения, упоминания даже недостойных. Неостановимо небо идёт, и не то блажь, что я говорю с тобой о себе в этом небе, другое, противоестественный ход событий, в которых я оказался прежде чем понять это, стал причиной моего отчуждения. Я понял, как искусная ложь может создавать обстановку нетерпимости к любому периоду жизни в душе, к любому проявленному пространству сейчас, и мне хочется оправдаться перед тобой за неё. То, что происходило, не являлось моей волей, это была воля другого лица - другого относительно моей совести, оно устремленно переживало мою память в себе, и что бы я ни говорил, что бы ни делал, всё становилось частью его души, которая сминала мою свободу состояния, - он ограничивал её своим размером души, не имея, по сути, на это права. Я жил под его началом как самый обыкновенный вертопрах, будучи при этом совершенно свободен от самого себя - будучи уверен в этой свободе так называемой, и то, что было между нами (мной и им), наверное, называлось дружба, открытость, приязненность, состояние невредимости отношений, любование даже друг другом в чём-то. Ты замолчала во мне – ты знаешь об этом?.. Я не вижу снов о тебе и не слышу твой голос. В нём не было силы ума, в этом союзе нас с ним, только умение подчинять. Соединение это было основано на состояниях вместе. Мне хотелось, очень хотелось рассказать тебе об этом раньше, но я трепетал от мысли, что ты подумаешь, что мы с ним как-то иначе соединены. Я головно размышляю сейчас об этом. Эта свобода – признак неведения о себе, неведения о своей значимости, о своём состоянии с Богом минут, я так думаю. Я становлюсь инертен, может быть, в определённой точке сознания.

14 15 ноября

Я вас люблю. Я сознаю себя любящим, моё сердце сумеет доказать вам это, - оно само вам скажет о моей любви, будучи во власти чувства. Я не становлюсь хуже от этого признания в ваших глазах, я переживаю его вместе с вами, как сильное моё волнение, думая об обнажении этого чувства перед вами, я хлопочу о несомненности, только об этом я думаю, говоря вам о том, что я чувствую, видя вас в зеркале своего я. Я хочу нравиться вам, я хочу, чтобы вы чувствовали то же, что чувствую я, да, - я хочу, чтобы вы это чувствовали, то, что я испытываю при приближении к вам; мои нервы бывают напряжены в такие минуты от волнения, и я надеюсь, что вы понимаете, что это волнение, исходящее от меня, передаётся вам, оно освещает, настраивает, оно помогает понять того, кто рядом, кто хочет быть рядом, кто хочет поговорить с вами о своих чувствах и при этом немо смотрит в глаза, не умея вымолвить этих слов почему-то, пряча их от вас и при том многократно повторяя их про себя.

Во мне сила света идёт, во мне она сияет несказанным мотивом любви во всём, что я вижу перед собой. Я сознаю себя найденным в этом мире любви, по силе моей воли. Очень важно это понять, Королева моя, я столько думал об этом, столько раз пытался понять право искательства в своей любви. Мне хочется подлинного понимания во всём моём я сейчас, во всём, пространственно значимом я, которое отчасти принадлежит и вам, проявляя в вас силу моих минут.

Я потребительски отнёсся к данному мне полю проявления, я постоянно сетовал на его несовершенство во мне, ничего при этом не делая для его утучнения, я просто жил в нём, не имея в виду никакого конкретного образа, представляя себя чуть ли не похитителем этого поля, а оно было ведь моим собственным, и это мне пришлось понять, будучи его носителем, я истощил его знамения, переживая волю чьих-то минут здесь во вне, и я стал плакать об этом, Королева моя, я стал просить о возвращении мне этого поля моего я, чтобы я мог восполнить его в себе своей любовью. Мои сомнения принадлежат Богу, Он видит их, понимая моё несовершенство в Себе, понимая, что я ропщу из-за этого несовершенства и не смею обогатить себя Его любовью, из-за этого состояния я не смею Его просить о себе, но вот сила сознания любви стала возвращаться ко мне, и я воспрял, Королева моя, я стал понимать, что мы есть единое пространство здесь в воле Его и мы хотим быть вместе осознанно тут, понимая что мы делаем.

Нравственная экономия безнравственна, по сути, она ставит нас на колени по пояс в воде и мы захлёбываемся своими чувствами, своим унизительным положением, сопровождаемым какой-то снобской моралью, - из чего делаются деньги; я пожинаю какие-то плоды, поражённый их обилием в своей душе, я знаю, что эти плоды сохраняют привкус той стадии развития своего я, в которой я небрежен был, в которой я был занят своими пустыми оболочками сознания и не жил единой мыслью с пространственным организмом воли, я сознаю это, но вот что тут проявляет мои минуты во взаимодействии с вами, мои приторные мысли об обретении смысла или мои насквозь продушенные программы, я конкретен быть хочу во всём – даже в мелочах. Во мне нет воли строить пространство из лабуды сознания, которая как что-то бесполезное возникает из беспричинных потуг на обретение моего я.

15 ноября 1

ул. Дружбы

1.

Я не должен вводить вас в заблуждение, это состояние сна не имеет ко мне никакого отношения, то есть, собственно, то, что так называется, сон во сне - так назовём это сейчас, и что бы вам ни казалось об этом соединении вашего я-поля с конгломератами причин яви беспробудных пьяниц, Королева моя, безотчётно беспробудных, пожалуйста, не делайте никаких выводов об этом, то есть не стройте причин там, где вы их не имеете. Я говорю вам об этом сегодня как о парадоксальном явлении для вас же в конкретике мысли. Может быть, несколько странно прозвучит одно предложение (-) не менять формы сознания и двигаться в нём дальше, поверх, так сказать, образа пространства, в котором несиюминутное состояние будет предлагать образ другого поля я-здесь, другого соединения с высшим смыслом, да я думаю мне незачем упрекать вас в непонимании конкретики этого другого, просто сильно высохшая река, пересохшая, может быть, точнее, не нуждается в поисках брода через неё, да я заметил это сам, Королева, сам, представьте, увидел как плазменные эти шнуры хлестали небо, тучи рвались, искромсанные, и лёд с грохотом валился на землю, ну и довольно того, лёд, пространственный такой лёд, пластинка такого льда может исказить любое пространство, извините за сказанное онеправдовах, в этом роде, о неблагонадёжности такого пространства говорить нечего, о недополучении им воли тоже, и вместе с тем общая мысль здесь тоже идёт, какое небо такова и картина этой мысли, а что я вам говорил! Королева, будем мы с вами хлеб любви есть, и при том достойный, а отнюдь не надкусанный. Господь мудр, Королева, и Его труд в мудрости нас оберегает от плохого неба над нами, и вы, как я думаю, знаете это сами. Так вот, Королева, я ведь вам А.-то не так просто показал для трудов вашей души или там жадных взглядов, я думаю теперь, что память эта взбрыкнула сама, отказываясь воспринять, или – воспринимать – жалчайший образ пространства. В вагоне ехали двое, один из них был моим отражением, вот и догадайтесь кто ехал в этом вагоне вместе с ним; наверное, это был я сам. Я не требую от вас изменённого состояния души, поймите, я… Я почему-то подумал, что мы вернулись в надёжное пространство – да, в наше собственное, из которого мы ушли, чтобы не давать его в обиду - я так выразил это действие размалёванного суррогата, который неопрятно лез в дверь нашего дома, думая, что он важный гость в нём, что мы счастливы принимать его в своём доме, знаешь, кто это был? Кто стремился «протыриться» в наше хозяйство любви под видом желанного гостя или неуёмного работодателя, являясь, по сути, сотканным из наших сновидений, или представлений о вещах, кажущихся тем более неуместными, чем более мы о них думаем в себе самих. Кто присвоил себе это небо, думая, что оно – его собственное небо и в нём можно что угодно делать, говорить, стучать, кривляться, присваивать себе труды предыдущих причин этого неба и так далее. Я долго думал, прежде чем назвать это имя. Мне, Королева, кажется, что следует отдать должное его сладчайшему сну в вас самой, то есть хорошенько подумав, хватить себя по лбу, сказав при этом ах, да - ведь это так и было, ведь мне только казалось, что я - вещь, я не вещь, я другое небо здесь, чем эта вещь. Связанное солнце; и вы и я, будучи вовсе не в сновидении сейчас, должны понять какое небо растаяло, обнаружив себя над нами в потоке тишины, той самой трепещущей в руках как сила, как сильное красивое небо в нас. Что порождает это чересчур плотное поле, которое примеряет пространство на себя, которое давит душу тупыми заверениями. Господи! да ведь я с Тобой силён, а не с этим полем, ах, да что там, Королева моя, говорить об этом ещё. Я потому так долго топчусь на этом месте, что всё ещё идут туманы, устилая пути наших мыслей, пути наших упрятанных, или – спрятанных тут в чьи-то головы идей. Я с вами стремлюсь это понять правильно, никого не осаждая и не желая ничего дурного. Я просто велю сердцу биться ровно, проявляя эти сигналы [моего личного я], вернее, его суррогатного пространства под присмотром чьих-то любопытных глаз в него. Способ восстать – знать разумные состояния с небом я в себе самоё; я думаю, это лучший способ. Я в разуме своего неба иду сейчас, и я чувствую это сам. Как воспоминание утраченного, уворованного во мне пространства здесь, и я знаю, что оно моё, что оно мне самому принадлежит как благо для моего я, данного мне от Бога.

16 ноября

Я полагаю, что важно понять какое это пространство, в чём его соль, так сказать, и почему мы сами… в нас самих есть его позывные, его арсенал, или, нет. Я бы хотел, Королева моя, чтобы вы понимали своё состояние. Сегодня день, хороший день для нас с вами. Мы сами сопрягаемся в нашем я с внешним миром любви здесь, и это даёт нам право на простые позитивные вещи, на пробуждение чувств, исходящих из любви нашего я в нас же, на проявленные инициативы содружеств и множество других приятных вещей, к которым мы, может быть, не очень привычны, а они есть для нас с вами. Я поэтический адрес имею для вас и в нём дух времени отражён как синоним нашего я, как настоящее время мы-здесь сейчас, и что же я слышу в ответ?.. на свои признания вам, чем-то я переживаю ведь вашу безответность мне сейчас, чем-то я думаю о ней в себе самом, или это кажется вам, моё небо вам кажется. Вы силитесь душу отъять свою у тех, недостойных пародий даже, ибо они сами пародия, а я вам говорю – она ваша, и живите с ней в добре и веселье сейчас, и память свою имейте, а не от тех лиц. Дорогое это небо, Королева, - очень дорогое, и что на дороге оно не валяется, это я вам точно могу сказать. В любви жизнь свет, в любви счастье и польза тоже в ней, и даже сила памяти. Как вы строите свою память из любви, так она к вам и идёт сейчас, я думаю. Я весел хочу быть с вами, Королева, и я думаю, радость вам нужно дать, которую ни с чем не спутаешь, не отложишь в дальний угол судьбы своего я. Право на искание есть свет. Мне надо пожелать вам удачи тут, такой вот, самой настоящей удачи жизненного потока любви, в нём есть всё, необходимое…

…я жахнул кулаком по столу и крикнул: не сметь подходить с тараном из чужих воль к моему я, я не позволю!.. Пусть память остынет от нагрузки, пусть она отсеет вербальные эти смысловые липучки, от которых душа никнет, становясь вялой, бесцветной, простите, Королева, что я говорю это вам сейчас, прежде я не мог пробиться сквозь их слой, засоривший ваше небо барахлом, память придирчиво осматривала его, становясь на сторону наблюдателя пространства мы, как бы исподволь проявляя всевозможные про и контра, так сказать, применимости, я там кое-кому в глаз дал, за вас в себе заступаясь, так что и сам с синяком оказался, небольшим. Мы должны быть уверены в правомочности своих поступков, а не делить их результаты на чьи-то ещё пространства здесь. Я пугаю вас невнятицей образа памяти, из которого вырисовываются эти Пандоры с ящиками, да притом помавающие призывами молчать о том о сём, да клеветой на самоё себя прикрываться от изобилия душевных тех сил, я не хочу более примеров для подражания, во мне их нет и в вас пусть не будет примеров этих. Я отчаянно машу руками, думая, что вы меня видите, а вы меня не видите, оказывается, вам мой облик приязненного пространства ни о чём не говорит почему-то. Я приветствую вас в этом облике, почувствуйте это. Память понимает, что её нужно беречь от слов-паразитов, от механического повторения одинаковых формул, от придуманных пространств воли я, эта поруганная честь не вашего я-сейчас говорит здесь какими-то претенциозными состояниями с вами самой, мне не хочется более оправдываться перед ней ничем, ну ничем, ни коробкой конфет, ни своими состояниями, вообще ничем. Я знаю, что говорю. Образ сильной воли не всегда бывает прямо понят нами, иногда он носит в нашем воображении прямо противоположный смысл какой-то одинокой души, одиноко бредущей в своём поле-пути здесь, и это понятийное обыкновение проступает на поверхности самым жалким образом здесь, в котором кроется столько горечи и обиды, впрочем, я велю вам отвернутся сейчас от этого образа в себе. Сильная воля – это пространство в любви к своему я, которое есть весь этот мир здесь. Мы в состоянии понять это с вами как качество я сейчас, и оно в полной мере принадлежит вам самой как сознание я-здесь воля и эта воля моя, она есть свет из чаши моего я. Она есть применённость для того пространства, в котором я вижу свою волю задействованной в оболочках сознания. Минувший день был уроком украденной воли сознания из вашего я, и потому новый день, принимая на обороте чьи-то позы за подлинное содержание судьбы, может оказаться в тумане или, не оказаться в нём, если наши усилия превзойдут ту волю о нас. Я понимаю, Королева, как абсурдно это заявление, лежащее между строк тут, поэтому – пристегните ремни, мы снова полетим в Лондон, на этот раз вместе. Мы снова окажемся в той чуткой атмосфере любви, приязни и совершенного любования друг другом, в которой мы проявляемся как искренние люди; это важно для нас с вами. Я хорошо помню тот день, в котором мы старались быть независимы друг от друга – как два морских ежа, оба колючи, круглы и оба лежат на дне к тому же, ничего не зная об этом сами, но вот пришёл отлив, море отступило, волны с шумом унесли все наши предположения о текущем моменте истории и мы выглядим довольно странно, признаться, в новом для нас положении, продолжая раздуваться от осознанной необходимости, которой нет как почему-либо текущего принципа воли, в котором плохая видимость заменяла горизонт здесь, это пространство удаления от того, что мы называем собой, и это почему-то ничуть не смущало наше воображение, которому нечем было возразить этой самой видимости. Уж я-то знаю! Королева моя, почём сорт этой пшеницы и кто её сеет в полусоставах слов на плоских крышах наших я. А то, что взойдёт, тотчас убрано будет с этих полей.