- -
- 100%
- +
Быстро, как будто боится задержаться.
***
Следующий день. 7:58 утра.
Школьные коридоры ещё пусты, лишь эхо моих шагов отражалось от стен. Я остановился перед кабинетом 205, в руках — два листа бумаги. Первый — двадцать безупречных примеров mixed conditionals, выведенных моим самым аккуратным почерком с таким старанием, что пальцы до сих пор ныли от зажима ручки. Второй... второй я перечитывал трижды перед тем, как решиться его отдать.
Дверь приоткрыта.
— Заходите, Иван.
Её голос прозвучал изнутри, ровный и холодный, как сталь. Или ледяная крошка под ботинком. Я толкнул дверь плечом, чувствуя, как адреналин начал разгоняться по венам.
— Ну что, готовы к проверке?
— Всегда.
Я опустил перед ней первый лист. Она бегло просмотрела его, пальцы слегка постукивали по столу — нервно или просто задумавшись?
—«Если бы вы дали мне намёк, я бы сейчас не боролся.» — Читала она вслух. Губы слегка искривились. — Остроумно.
— Старался.
—«Если бы она не была такой устрашающей, больше людей вызвались бы добровольцами.» — Её голос стал чуть тише. — Погранично.
— Но не нарушает правила.
Она отложила лист и наконец подняла на меня взгляд. Глаза — такие же прозрачные, как вчера, но теперь в них читалось что-то ещё. Как будто сквозь них можно было разглядеть каждую мою мысль.
— А это что?
Я положил на стол второй лист.
«Если бы вы действительно хотели, чтобы я остановился... вы бы не подыгрывали.»
Она медленно сняла очки, и я заметил крошечное красное пятнышко на переносице — след от слишком тугой оправы. Протёрлп линзы краем блузки, и этот простой жест почему-то заставил моё сердце биться чаще.
— Вы переходите границы.
— Вы их передвигаете.
Её рука внезапно схватила моё запястье. Её пальцы обжигающе теплые, несмотря на прохладу утра. Мурашки пробежали по коже, спустились по позвоночнику.
Хватка твёрдая, но не грубая — скорее демонстративная.
— Последнее предупреждение.
Я наклонился ближе, чувствуя, как её дыхание касается моей кожи.
— Или что?
Её глаза вблизи ещё прозрачнее — как лёд, сквозь который видно бурю.
Она отпустила мою руку, медленно выпрямилась, и вдруг её лицо стало серьёзным, почти строгим.
— Ты талантлив, но безрассуден. Зачем тебе это?
— Может, мне просто скучно?
— И это выход? Флирт с учителем?
— А что, есть варианты лучше?
Она внезапно встала, и я заметил, как складки её юбки колышутся при движении. Обошла стол и остановилась в полушаге от меня.
— Ты действительно думаешь, что контролируете ситуацию?
Я почувствовал, как участился пульс, кровь застучала в висках, в горле пересохло.
— Пока что всё идет по плану.
Она наклонилась ближе, и теперь я отчётливо видел золотистые вкрапления в её глазах, словно кто-то рассыпал там солнечные блики.
— Вот твой план, Киселёв, — её голос звучал тихо, но четко. — Пытаешься вывести меня из равновесия, чтобы доказать себе... что? Что ты особенный? Что правила для тебя не писаны? Твоя проблема в том, что ты путаешь храбрость с бравадой.
— А ваша?
— Я слушаю.
— Вы считаете, что знаете, как я устроен, но даже не пытались разобраться.
Между нами повисла тишина. Где-то за окном кричали чайки, их голоса доносились приглушенно, словно из другого мира.
Она прищурилась, и в этом жесте было что-то почти кошачье.
— Хорошо. Разберёмся.
Я не ожидал такого поворота.
— Прямо сейчас?
— Не готов к честному разговору?
— Всегда готов.
Она кивнула в сторону двери, и солнечный луч скользнул по её шее, высветив тонкую цепочку, почти скрытую под воротником.
— Тогда пойдём.
— Куда?
— На ту самую крышу, которую ты так кокетливо отметил в своём «доп задании».
Моё сердце пропустило удар.
— Вы серьёзно?
— Раз уж любишь играть с границами... — она уже надела лёгкое пальто, — покажу, где проходит настоящая черта.
Мы вышли в пустой коридор. Она шла впереди, её каблуки отчётливо стучали по кафелю, и я не мог оторвать взгляд от того, как складки её юбки колышутся в такт шагам. Я следовал за ней, пытаясь понять, в какой момент потерял контроль над ситуацией — или может, никогда его и не имел.
Солнечный свет, пробивающийся через окна, рисовал на полу длинные полосы, и её силуэт продвигался сквозь них, то растворяясь в тени, то снова появляясь.
Я не знал, куда она меня ведёт, но знал, что назад дороги нет.
Глава 6. Ваня
Чёрная металлическая лестница на крышу скрипела под нашим весом, будто недовольная вторжением. Каждый шаг отдавался глухим эхом в узком проходе, словно само здание предостерегало нас. Я шёл позади, заворожённый её движением — лёгким, почти невесомым. Её пальто развевалось на холодном ветру, то прилипая к стройным ногам, то взмывая вверх, обнажая то мимолётный проблеск лодыжки, то соблазнительный изгиб бедра.
Запах её духов — древесный, с горьковатой ноткой, как осенний парк после дождя — смешивался с резким ароматом ржавого металла, создавая странно возбуждающий контраст. Это сводило с ума: нечто живое и тёплое среди холодного, мёртвого.
«Если она оступится...» — мелькнула бессознательная мысль, и тут же моя рука сама потянулась вперёд, чтобы подстраховать. Но пальцы лишь сжали пустоту — она шла уверенно, не оглядываясь, её пальто развевалось тёмным знаменем, будто брошенный вызов и мне, и ветру, и самой высоте.
Мы вышли на плоскую часть крыши, и ветер сразу ударил в лицо, обжигая кожу ледяными пальцами. Щёки вспыхнули румянцем, а дыхание спёрло в груди от неожиданной силы порыва. Он пробирался под одежду, заставляя мурашки бежать по спине, но я не мог пошевелиться — вид парализовал.
Весь город лежал перед нами — серые, поржавевшие крыши, блестящие стёкла офисов, в которых отражались клочковатые облака, будто небо упало и разбилось. Далёкие машины ползли, как букашки, а тёмное море сливалось с горизонтом, свинцовое, неумолимое. Воздух был густым от предчувствия дождя, влажным, обволакивающим, как чьё-то тяжёлое дыхание.
Она подошла к самому краю. Без тени страха, будто это был не обрыв четырёхэтажного здания, а всего лишь порог класса. Её пальто трепетало на ветру, как крылья птицы, готовой сорваться в полёт.
— Ну что, бунтарь? — её голос звучал иронично, но в уголках глаз пряталась искорка азарта, тлеющая, как уголёк. — Всё ещё считаешь, что высота — это романтично?
Мой первый шаг был неуверенным — бетон под ногами казался зыбким, ненадёжным. Второй — твёрже. Край крыши оказался ближе, чем казалось снизу. Высота ударила в виски, заставив сердце колотиться так, будто оно вот-вот вырвется наружу. Ладони стали влажными, а в горле застрял ком.
— Боишься? — спросила она, не поворачиваясь.
— Вы проверяете?
— Я спрашиваю.
Её профиль на фоне свинцового неба выглядел нереально чётким, как гравюра.
— Да, — признался я, чувствуя, как слово застревает в горле. — Но не высоты.
— Тогда чего?
Я не ответил. Вместо этого шагнул вперёд, пока носок ботинка не оказался в сантиметре от края. Сердце колотилось так, что, казалось, его стук разносится эхом по всей крыше.
— Знаешь, в чём разница между тобой и мной? — Её рука внезапно схватила меня за запястье. Тёплые пальцы, несмотря на холод, впились в мою кожу, оставляя на ней следы, которые, казалось, будут гореть ещё долго, как татуировка.
— В чём?
— Я знаю, где проходит грань между смелостью и идиотизмом.
Я почувствовал, как её ноготь слегка впивается мне в запястье — настолько, чтобы оставить белёсый след, но не больно. Только метку.
— А я эту грань ищу, — выдохнул я, замечая, как её зрачки расширяются, поглощая радужку. — Методом проб и ошибок.
— Поиски проходят успешно? — усмехнулась она, отворачиваясь. Её взгляд устремился куда-то вдаль.
— Если я сделаю шаг вперёд... — начал я, чувствуя, как кровь стучит в висках, а в груди разливается что-то странное тёпло, густое, как смола.
— Не сделаешь.
— Почему вы так уверены?
Она повернулась ко мне. Ветер трепал её волосы, высвобождая прядь, которая теперь танцевала у щеки, как живая. Солнце, пробиваясь сквозь облака, отражалось в её глазах — два золотых осколка во льду.
— Потому что настоящая смелость — не в безрассудстве. — Её голос звучал чётко, перекрывая шум ветра. — А в умении остановиться.
Её дыхание было ровным, спокойным. В отличие от моего — прерывистого, сбивчивого. Я видел, как её грудь плавно поднимается и опускается под тонкой тканью блузки, и мне вдруг захотелось прикоснуться, почувствовать это тепло.
Я посмотрел вниз. Асфальт казался таким далёким и таким твёрдым, манящим и пугающим одновременно. В животе похолодело, будто кто-то вылил туда лёд.
— Оставь эти глупости. — Её рука легла мне на плечо, и от этого прикосновения по спине пробежали мурашки. — Ты умнее, чем пытаешься казаться. Зачем тратить потенциал на эти дурацкие игры?
— Вы правы, — сказал я тихо, и мои слова тут же унесло новым порывом, как будто ветер спешил стереть их.
Ветер усилился, принеся с собой первые капли дождя. Она вздрогнула, и я невольно шагнул ближе, закрывая её от порыва своим телом, чувствуя, как её тепло смешивается с моим холодом.
— Вы промокнете, — пробормотал я, глядя, как капля дождя скатывается по её щеке, как слеза.
— И ты тоже, — она провела пальцем по моей мокрой брови, и этот жест был настолько неожиданно нежным, что у меня перехватило дыхание. — Завтра в восемь. С эссе. И без дурацких выходок.
— А тема?
Она улыбнулась, и в этот момент тучи разошлись, осветив её лицо солнцем — и я увидел, как в её глазах вспыхивают искорки.
— «Как отличить храбрость от глупости».
Она уже повернулась, чтобы уйти, скользнув каблуком по бетону, когда я вдруг спросил:
— Почему вы вообще решили подняться сюда?
Елена Николаевна остановилась. Не оборачиваясь, ответила, и ветер донёс её слова до меня, уже почти сорвав их:
— Чтобы ты понял: некоторые границы лучше не переступать.
Когда её шаги затихли на лестнице, я остался стоять на краю, чувствуя, как холодный ветер пронизывает насквозь, забираясь под одежду, цепляясь за кожу. Её слова крутились в голове, как назойливая мелодия, а на запястье всё ещё горели следы от её пальцев. Я закрыл глаза, вдохнул полной грудью воздух, пахнущий морем и её духами, и только тогда медленно отошёл от края.
Дождь усиливался, но мне было всё равно. На губах оставался солоноватый вкус — то ли от дождя, то ли от той единственной капли, что скатилась с её пальца.
Кружка с кофе стояла на её столе ровно в 7:58. Точность — как выстрел. Как вызов. Я специально пришел раньше, подготовившись — два стакана, моё эссе поверх стопки тетрадей, шариковая ручка параллельно краю стола. Каждая деталь — намеренная, как расставленные фигуры перед шахматной партией.
Дверь открылась без стука.
— Вы научились пунктуальности, — её голос прозвучал за моей спиной, низкий, чуть хрипловатый от утреннего кофе или, может, от недосыпа.
Я не обернулся, продолжая разливать кофе — чёрный, без сахара. Пар поднимался тонкой дымкой, растворяясь в холодном воздухе кабинета.
— Научился отличать важное от второстепенного.
Она обошла стол, сняла пальто. Сегодня её волосы были распущены — солнечный свет играл в прядях, как тогда на крыше, цепляясь за светлые локоны. Я поймал себя на том, что слежу, как одна прядь падает ей на плечо, изгибаясь по линии ключицы.
— Ваше эссе.
— «Как отличить храбрость от глупости», — кивнул я, отодвигая листы. — Три тысячи знаков. Без шпаргалок и переводчика.
Она взяла верхний лист, читала молча. Я наблюдал, как её взгляд скользит по строчкам, как слегка дрогнула бровь на одном месте, как губы сжались в тонкую ниточку на другом.
— «Граница между смелостью и безрассудством...» — она процитировала мои слова, — «...проходит не по краю крыши, а здесь» — её пальцы коснулись виска, и я вдруг представил, как эти же пальцы впиваются в моё запястье снова, оставляя следы.
— Вы же сами сказали.
— Я сказала многое. Вы слышали только то, что хотели.
Кофе между нами дымился. Я вдруг осознал абсурдность ситуации: мы сидим здесь, как два заговорщика, будто эти стены помнят каждый наш взгляд, каждую недоговорённость.
— Почему вы вообще обратили на меня внимание? — спросил я неожиданно для себя, и вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как предгрозовая тишина.
Её пальцы замерли на странице.
— Потому что узнала.
— Узнали?
— Себя. В твоём возрасте.
Она отложила эссе и впервые за все наши встречи улыбнулась по-настоящему — не саркастично, не снисходительно, а так, будто вспомнила что-то давно забытое. Уголки её глаз слегка сморщились, и я вдруг понял, что она красивее, когда не пытается это скрывать.
— Только я прыгала с более высоких крыш.
Звонок на урок прозвучал слишком неожиданно, слишком резко, как выстрел. За дверью уже слышались голоса учеников, смех, шарканье подошв по полу. Время кончилось.
— Значит, я проиграл? — вставая, я намеренно оставил свой стакан кофе нетронутым. Чёрное зеркало, в котором отражалось её лицо.
Она посмотрела на него, потом на меня. В её взгляде было что-то новое — не снисхождение, не раздражение, а... понимание?
— Нет. Просто игра закончилась.
Я задержался у двери, обернувшись в последний раз. Она уже снова сидела за столом, её пальцы перебирали мои листы, и солнечный свет падал на них, делая кожу почти прозрачной.
Я вышел, не закрывая дверь.
В коридоре было шумно, но в ушах всё ещё звучал её голос.
«Просто игра закончилась.»
***
Я полулежал на диване у Гены, вязнув в потёртом кожзаме, который лип к оголённым предплечьям. Глаза сами собой закрывались — веки налились свинцом от усталости и алкогольной мути, плавающей в крови. Я слегка зажмурился, пытаясь отгородиться от резкого света лампы. Гул голосов вокруг превратился в равномерный шум, как морской прибой за стеклом.
И вдруг — тишина. Резкая, неестественная.
Я даже не сразу осознал, что происходит, пока не услышал скрип двери.
— Ген, ты не видел.. — женский голос, низкий, чуть хрипловатый, оборвался на полуслове.
Я медленно приподнял веки — и мир перевернулся.
В дверях стояла она. Елена Николаевна.
Но не та, что строго поправляет очки у доски. Не та, чей голос ледяными иглами впивается в самое сердце на уроках. Не та, чьи пальцы сжимали учительский стол, когда я пытался шутить.
Эта была другая.
Мокрая от душа, с каплями воды, скатывающимися по шее в декольте. Тонкая сорочка, почти прозрачная — обрисовывала каждый изгиб тела, не скрывая ни плавной линии бедер, ни округлости груди. Она запахнула халат — слишком поздно, слишком небрежно — и шёлк лишь подчеркнул то, что пытался скрыть.
Я забыл, как дышать.
Мокрые волосы змеями спускались по плечам, оставляя влажные следы на ткани. Босые ноги — изящные, с бледно-розовыми пальцами — слегка поёживались от прохлады.
И этот аромат... Не её обычные духи с горьковатой ноткой, а что-то тёплое, домашнее — гель для душа с ванилью, шампунь с жасмином — он заполнил комнату, смешался с дымом и алкоголем, ударил в голову.
Когда она повернулась к Гене, я невольно проследил, как шёлк халата обтянул её грудь, как подчеркнул линию талии, как лёг на бёдра.
— Блин, предупредил бы, — пробормотала она, и только тогда заметила нас. Её голос звучал смущённо, но без паники.
Её глаза — такие знакомые и такие чужие сейчас — скользнули по нашим лицам, и я почувствовал, как горло перехватывает.
— Привет, ребята.
Гена закашлял, косо смотря то на неё, то на нас:
— Вы... знакомы?
Она слегка прикусила губу — я никогда не видел её такой неуверенной.
— Они у меня в классе.
Я чувствовал, как кровь приливает к лицу, как сжимаются кулаки, как в груди разливается жар.
А она — босая, мокрая, почти беззащитная — и смотрит на меня так, словно видит впервые.
Глаза скользили по ней, как по раскалённому лезвию — каждый открытый участок кожи будто обжигал сетчатку. Свет из коридора выхватывал из полумрака плавный изгиб шеи, покатые плечи, тонкую линию ключиц. В голове назойливо крутился вопрос: а что под этой полупрозрачной сорочкой?
И от догадки, что, скорее всего, ничего, в груди резко сжалось, как будто кто-то ударил под дых. Губы пересохли, и я машинально облизнул их, чувствуя горьковатый привкус пива и собственную нервозность.
Где-то внизу живота дёрнулась тугая пружина — сначала робко, затем всё настойчивее, пока волна жара не разлилась по всему телу, сжимая внутренности раскалёнными тисками.
Уши буквально горели, а в висках стучало — глухо, настойчиво, как будто что-то отчаянно пыталось вырваться наружу.
Я резко отвёл взгляд, но было поздно.
Тело предательски реагировало.
Штаны становились теснее с каждой секундой. Член наполнялся кровью почти болезненно быстро, пульсируя в такт бешеным ударам сердца.
Блять, нет, только не сейчас!
Руки сами потянулись к подушке, схватили её с дивана с такой силой, что пару пуговиц отлетели с глухим стуком. Прижал к коленям, но это только усилило давление.
Сердце колотилось так, будто я только что пробежал стометровку. Дыхание сбилось, грудь поднималась и опускалась чаще, чем нужно. Лицо... Чёрт, лицо наверняка пунцовое.
Я плотно сжал веки, но под ними всё равно мелькали обрывки увиденного.
— Чё ты замер, как вкопанный? — Валя ткнул меня локтем в бок, и я чуть не подпрыгнул от неожиданности.
— Да фигня, — выдавил сквозь стиснутые зубы. Пальцы впились в подушку, ногти почти рвали ткань.
Глаза яростно цеплялись за экран телефона, но периферия предательски ловила движение: Елена Николаевна наклонилась за чем-то, и халат разошёлся, открывая голую щиколотку, плавный изгиб спины...
И снова этот проклятый импульс ниже пояса. Глубже. Сильнее.
«Историчка... экзамены... мёртвые котята... лягушки в формалине, про которых рассказывал Сушин...»Мозг лихорадочно искал спасения:
Но чем отчаяннее я пытался отвлечься, тем ярче вспыхивали образы: её пальцы, застёгивающие халат, капля воды, скатывающаяся по шее в декольте, лёгкая дрожь бёдер при каждом шаге.
И этот взгляд... Такой...
Чёрт.
Живот свело судорогой. Знаю, что если сейчас встану — всё станет очевидно.
Время растягивалось, каждая секунда — пытка. Где-то вдали звучал смех, но он будто доносился сквозь толщу воды — глухой, бессмысленный.
Единственное, что имело значение сейчас — не дать себе потерять контроль. Но тело больше не слушалось.
— А вы не забыли про контрольную завтрашнюю? — её голос звучит неожиданно строго, но в углах губ пряталась едва заметная улыбка. Она повернулась ко всем, и её взгляд — тёплый, тягучий, как мёд, изучающий — скользнул по мне.
Горло пересохло ещё сильнее. Я сглотнул, чувствуя, как кровь снова приливает к лицу.
Она всё поняла. Должна была понять. Эти проклятые штаны, это предательское напряжение внизу живота — разве можно это скрыть?
— Да ну тебя, Ленка, вы не в школе сейчас, — рассмеялся Гена, развалившись на диване, — ты чего хотела то вообще?
Она слегка приподняла бровь, и я заметил, как мокрая прядь волос прилипла к её шее.
— Да попросить , чтоб ты хотя бы клал на место вещи, которые берешь. А лучше моё вообще не трогай.
Её голос звучал устало, но без злости. Но для меня каждое её слово — как удар под дых. Её пальцы нервно теребили пояс халата, и я невольно следил за этим движением, представляя, как развязывается узел, как ткань распахивается...
— Ой, не нуди, — бросил он, и швырнул ей зарядку. — Вот зарядка твоя.
Она фыркнула, поймала её на лету одной рукой, халат снова затрепетал, открывая мгновенный проблеск бедра, и развернулась к выходу. Но я всё ещё не мог расслабиться. В голове только одна картинка: её босые ноги на полу, мокрые волосы, полупрозрачная ткань...
И стало только хуже.
— Почему в твоём доме наша училка по английскому? — Глеб выпалил вопрос, который жжёг мне язык с момента её появления.
Гена лениво потянулся и зевнул:
— Так это сеструха моя, Ленка.
— Ты раньше не говорил, что у тебя есть сестра, — выдавил я, чувствуя, как лицо снова заливает жаром.
— Да вы как-то и не спрашивали.. — он пожал плечами и повернулся ко мне. Его взгляд скользнул вниз, к подушке на моих коленях, и губы растянулись в ухмылке. — А ты чего такой красный?
— Догадайся.
— Ты че на сеструху мою запал? — заржал он. — В тюрьму её хочешь отправить?
— Да в какую тюрьму?
— В обычную. Ты школьник, а она — училка твоя.
— Мне почти восемнадцать, если ты не забыл.
— И ты всё равно школьник, — он открыл новую бутылку пива и протянул мне. — Я ж так-то не против, если у вас с ней там что-то будет, но ты не подставляй её.
— Да я и не собирался, — я отмахнулся от бутылки, чувствуя, как щёки горят. — Макееву что-то никто мозги не промывал по этому поводу, че началось то?
Рывком встал, неестественно сгорбившись, и быстрым шагом направился к выходы из комнаты, чувствуя, как всё ещё горю и как идиотски это выглядит.
— Куда? — Макеев крикнул вслед.
— В туалет, блин!
Выскользнул из комнаты под гогот друзей и глубоко вдохнул в коридоре. Хотелось биться головой о стену.
Дебил, она же просто в халате, это вообще ничего не значит!
В ушах стучала кровь, а внизу живота всё ещё тлеет тот самый огонь.
Я зашагал по коридору, сжимая кулаки до хруста в суставах, пытаясь задушить, загнать вглубь это дикое, животное желание, которое разрывало меня изнутри. Каждый шаг отдавался глухим стуком в висках, а в груди что-то бешено колотилось, словно пыталось вырваться наружу.
Чем больше я убеждал себя, что ничего особенного не произошло, тем ярче в памяти вспыхивали увиденные образы.
Я врезался в дверь ванной плечом, яростно дернул ручку и захлопнул её за собой с таким грохотом, что стекло в раме задрожало.
Опёрся о раковину, сжимая её края так, что суставы побелели от напряжения. В зеркале передо мной — чужое лицо: Щёки, пылающие багровым румянцем. Глаза, расширенные, почти чёрные от возбуждения. Губы, пересохшие, обветренные от тяжелого дыхания.
И этот проклятый, неуёмный жар внизу живота, что пульсировал с каждым ударом сердца.
Приходится признаться самому себе: просто «переждать» не получится.
Я сжал зубы до боли, упёрся ладонями в холодный фарфор и закрыл глаза, но даже за веками продолжали танцевать её образы.
Дышал тяжело, прерывисто, будто только что сдал все нормативы по физре. В ушах стучало, в висках пульсировало, а внизу всё ещё горело, будто меня подожгли изнутри.
Надо успокоиться. Прямо сейчас.
Но чем больше я пытался не думать о ней, тем отчётливее представлял. Как она стоит передо мной, чуть наклонив голову, как её пальцы медленно развязывают пояс халата, как ткань соскальзывает с плеч, обнажая гладкую кожу…
— Блять!
Мой кулак обрушился на кафель с немой яростью, но даже острая боль в костяшках не могла перебить это безумие.
Вода. Нужна ледяная вода.
Я дёрнул кран, подставил лицо под ледяные струи. Капли шипели на раскалённой коже, скатывались по шее под воротник, но не приносили облегчения.
Она сейчас там… за этой дверью... в нескольких шагах…
— Вань, ты там живой?
Голос Вали пробился сквозь дверь, заставив меня вздрогнуть всем телом
— Да! Минуту!
Мой голос предательски дрогнул, выдавая всё.
— Ладно, не торопись, — язвительно усмехнулся он. — Только знай, если ты там… «занят», лучше убери за собой.
— Иди нахуй, Макеев!
Его ржание растеклось по коридору и врезалось прямо в мой воспалённый мозг.
Чёрт... Чёрт... ЧЁРТ!
Скрип половиц за дверью. Снова шаги.
— Ты там как?
Гена. Не Макеев.
Его костяшки простучали по дереву тяжёлым, предупредительным ритмом.
— Не словил инфаркт, надеюсь?
— Живой! — ответил я, сжимая горло, чтобы скрыть хрип. — Просто… голова болит.
— Ага, «голова», — фыркнул он. — Ладно, вылезай. Ленка чай разливает. Если, конечно, сможешь сейчас на неё смотреть без последствий.
Последнее слово он произнёс особо отчётливо, впиваясь в меня сквозь дверь. Мой желудок сжался в тугой узел.
Она там. Сейчас. В той же тонкой сорочке? Или…
— Иди без меня, — прошипел я, вдавливая ладони в веки, чтобы выдавить её образ
— О, так серьёзно? — Друг замолк на секунду, затем дверь приоткрылась на щёлочку. Его голос упал на октаву, стал тише, но твёрже. — Слушай, если ты реально не можешь себя контролировать — оставайся тут. Я ей скажу, что тебя вырвало после алкоголя.
Он не смеялся. Это не шутка. Предупреждение.
Я медленно повернулся, встретил его взгляд в щели.