- -
- 100%
- +
— Я не…
— Не ври, — он резко дёрнул дверь на себя, заставляя меня отпрянуть. Его лицо неожиданно серьёзное, жёсткое. — Ты в моём доме, а она — моя сестра. Если ты сейчас выйдешь в таком состоянии, всем будет хреново. Особенно тебе.
Где-то на кухне — звон ложки о кружку. Её смех. Лёгкий. Раскатистый. Невинный.
Мои пальцы непроизвольно сжались в кулаки.
— Я… понял, — выдавил в ответ.
Гена изучающе смотрел на меня, затем кивнул.
— Хороший мальчик. Сиди, «отдыхай». Через десять минут выйдешь — будешь говорить, что плохо стало. Я её пока на балкон выманю.
Он захлопнул дверь перед моим носом, и я с грохотом упал на крышку унитаза, сжимая голову в руках.
Что, чёрт возьми, со мной не так? Она же… она вообще ничего такого не делала!
Но тело не обманешь.
И мысль о том, что остальные всё поняли, заставляла корчиться от стыда.
Я сидел на крышке унитаза, стиснув зубы до хруста, пока пульсация в висках медленно переходила в тупую, ноющую боль. Через несколько минут услышал, как Гена нарочито громко, почти театрально объявил на кухне:
— Лен, давай на балкон, там прохладно. А то у нас тут один пациент с «отравлением»…
Её смех — лёгкий, искристый, будто звон хрустального бокала — растворился в воздухе, смешиваясь с шарканьем босых ног по полу.
Я вытер лицо полотенцем — холодная ткань обжигала раскалённую кожу. Глубокий вдох. Выдох. Ещё один. Выхожу.
В коридоре — пустота, но из кухни доносился аромат чая с мятой — свежий, бодрящий, но почему-то ещё больше взвинчивающий нервы. На столе — две кружки. Одна, судя по всему, для меня.
— Ну что, воскрес? — Валя поднял бровь, развалившись на диване с вызывающей ухмылкой.
— Отвали, — буркнул я, но чай взял. Горячий. Сладкий. С мятой. Прямо как…
Так, нет. Не думать о ней.
Плюхнулся на диван и намеренно сед боком, поджимая ногу, чтобы не выдать лишнего. Но Глеб уже прищурился, потягивая пиво с тем выражением, от которого хотелось провалиться сквозь землю.
— Вань, ты…
— Я в норме, — соврал я, хватаясь крепче за кружку, чтобы занять предательски дрожащие руки, чтобы отвлечься, чтобы...
— Ага, конечно, — фыркнул Макеев. — Ты там в туалете…
Я швырнул в него подушкой со всей дури.
Комната взорвалась смехом, но мне не до веселья.
— Так, пацаны, — Гена вернулся с балкона один, хлопаюнуд в ладоши с такой интонацией, что все сразу замолкли. — Кто-то тут слишком перевозбудился, так что заканчиваем посиделки. Всем домой.
— О, а где сестра? — Егор ухмыльнулся, проводя языком по зубам. Нагло, провокационно.
— На балконе. И если кто-то из вас посмеет ей сейчас хоть слово сказать — я лично выброшу его с этого балкона. Понятно?
— Всё, валим, — Валя поднимается, швыряя в меня пустую банку из-под пива. — Ванёк, ты завтра в школу вообще пойдёшь? Или будешь дома «болеть»?
— Заткнись, — я бросился на него, но Гена резко встал между нами, как стена, упираясь ладонью мне в грудь.
— Всё, разошлись.
Через пять минут квартира опустела. Остались только мы с Геной.
— Ты остаёшься ночевать, — заявил он тоном, не терпящим возражений.
— Что? Нет, я…
— Ты остаёшься. Потому что если ты сейчас пойдёшь по темноте с такими мыслями — либо сам куда-нибудь врежешься, либо к ней в окно полезешь.
Я открыл рот, чтобы возразить, но…
Он прав.
— Ладно, — сквозь зубы ответил я.
Друг кивнул, налил себе ещё пива и плюхнулся на диван.
— Кстати, — говорит слишком небрежно, но в голосе звучит сталь. — Завтра у вас контрольная, да?
— Да.
— И Ленка её будет проводить.
— Я знаю.
— И она будет в своём строгом костюмчике. И каблуками. Может быть, даже с галстуком.
Я сжал кулаки. Он издевается.
— Ген…
— Просто предупреждаю, — он ухмыльнулся, но в глазах — ни капли веселья. — Потому что если ты завтра в классе устроишь такой же цирк, как сегодня…
Дверь балкона открылась. Елена зашла — и весь воздух будто вышибло из моих лёгких.
На ней теперь домашние шорты и футболка не подчеркивают её фигуру, в отличие от предыдущего и вскружившего мне голову образа, а, наоборот, скрывают её.
Решила переодеться из-за того, что в доме посторонние? Или из-за того, что поняла истинную причину моего поведения?
Её взгляд скользнул по мне, и я чувствовал, как кровь снова приливает к лицу, как живот сводит от этого взгляда, как пальцы непроизвольно дёргаются, желая коснуться…
— О, ты ожил, — заметила она с лёгкой усмешкой. — Надеюсь, завтра на контрольной тебе не станет плохо.
— Я…
— С ним всё будет нормально, — перебил Гена. — Потому что он теперь будет очень хорошо себя вести. Правда, Ванёк?
— Да, — хрипло выдавил я, чувствуя, как горло сжимается от напряжения.
Она задержала взгляд на мне на секунду дольше, чем нужно, и вдруг… улыбнулась.
Не просто вежливо, не снисходительно, а с едва заметным вызовом, с намёком, который заставил моё сердце биться как бешеное.
— Рада это слышать.
И ушла в свою комнату.
Я обречён.
Дверь за ней закрылась с тихим щелчком, но в моей голове грохот, будто сорвало крышу.
Чёрт, она точно знает, что происходит у меня в голове… и, кажется, ей это нравится.
Друг пил пиво, наблюдая за мной через край бутылки.
— Если прямо сейчас у тебя снова встанет — я тебя прибью.
— Да не встанет! — соврал я, резко перекрещивая ноги и хватая телефон, лишь бы отвлечься.
Но экран расплывался перед глазами. Всё, что я видел — это её мокрые волосы, тонкий халат, скользящий по бедру…
«Рада это слышать».
Что, чёрт возьми, это значит? Насмешка? Провокация? Или…
— Иди спать, — бросил друг, прерывая мои мысли. — Диван уже разложен.
Я кивнул, но не двигался. Тело напряжено, как струна, каждый нерв будто оголён.
— Ген… — голос звучал хрипло, и я тут же прикусил язык.
Он поднял бровь.
— Что?
«Она с кем-то встречается»? — хотел спросить я, но это было бы самоубийством.
— Ничего.
Гена зевнул, потянулся и встал.
— Ладно, я валюсь. Только, блять, не шуми. И не вздумай… — он жестом показал неприличное движение в районе паха, — этим заниматься, пока все спят.
— Да иди ты!
Он рассмеялся и ушёл, оставляя меня в полутьме гостиной. Но темнота не спасала.
Я плюхнулся на диван, закрыл глаза — и сразу же видел её.
На балконе.
Она облокачивалась на перила, её пальцы сжимали холодный металл, а внезапный порыв ветра цеплялся за ткань халата, заставляя её трепетать, как парус.
И он расходился, открывая...
— Блять!
Я резко сел, стискивая кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Нет, так нельзя. Её брат в соседней комнате, это…
Но тело не слушало доводов разума. Кровь пульсировала в висках, стучала в паху, затуманивала сознание.
Я встал, тихо шагнул к окну и прижал раскалённый лоб к ледяному стеклу. Надо успокоиться. Надо забыть.
Но тут — скрип. Тихий, едва слышный. Шаги.
Я замер, затаив дыхание. Из коридора донёсся шёпот, от которого по спине побежали мурашки:
— Киселёв, ты почему не спишь?
Господи, за что мне это?
— Покурить хотел, — голос хриплый, — но подумал о том, что мне пока что лучше не надо.
— А почему не ложишься дальше спать? — её голос раздался ближе, как и шаги.
Зачем? Зачем она прошла в комнату?
— На вид засмотрелся. — сказал первое, что пришло на ум, и уже понял, что облажался.
Позади раздался лёгкий смешок, от которого живот свело новой судорогой.
— На соседний дом?
Я не отвечал, а она подошла и встала рядом, но не слишком близко. Так, чтобы не смущать нас обоих, и при этом иметь возможность не шептать, а тихо разговаривать и не разбудить единственного спящего в доме в этот момент.
— А вы почему не спите? — задал вопрос, надеясь только на то, что в полутьме не видно моих красных щёк и, тем более, эрекции.
— Проверяла ваши тетради.
— Так долго?
— Работа учителя такая, — усмехнулась она, и в голосе звучала усталость. — Пока ученики спят, учителя трудятся.
— А ученики... не всегда спят, — вырывалось у меня, и я тут же прикусил язык.
Она замерла. Даже дыхание будто остановилось. Потом — едва уловимый смешок.
— Я заметила.
Два слова. Всего два. Но они ударили по мне, как током.
Она знает. Не просто догадалась — видела. Видела, как я сжимал подушку на диване, как убежал в туалет, как сейчас дрожу от её близости.
Я повернулся к ней — медленно, будто под дулом пистолета.
Она стояла в полуметре, смотрела не на меня, а в окно, но её пальцы слегка сжимали край подоконника. Я чувствовал тепло её тела, запах шампуня.
— Ваня… — её голос стал тише.
Сердце замерло. Она впервые назвала меня не по фамилии или полным именем.
— Вы…
— Завтра контрольная, — перебила она, наконец поворачиваясь. В темноте её глаза казались ещё глубже. — Ты готов?
Вопрос будто бы обычный, но оттого, как она его произнесла, по спине пробежал новый табун мурашек.
— Нет, — честно ответил.
Она улыбнулась.
— Потому что голова занята другим?
Сердце пропустило удар.
— Может быть.
Губы Елены приоткрылись — она явно не ожидала такой прямоты. Но вместо того, чтобы отругать, она сделала шаг ближе.
— Я всё понимаю, сама недавно была подростком, — улыбнулась она, заправляя прядь волос за ухо, — Поэтому если ты пока что не готов.. — она замолчала на секунду, подбирая слова, — по разным причинам, можешь завтра не присутствовать на контрольной. Позже я дам тебе возможность написать её.
— Почему? — я искренне удивился её предложению.
— Не хочу создавать для тебя стрессовую ситуацию. Лучше переждать и с холодной головой вернуться к учёбе, чем нервничать и не написать работу.
— Стрессовую ситуацию? — мой голос звучал хрипло.
Она не ответила сразу. Её пальцы слегка сжали подоконник, ногти впились в дерево.
— Да.
— А если я… не хочу пережидать?
Она замерла.
Она предложила мне не приходить. Потому что знала, что я не смогу думать о контрольной. Потому что понимала, что в голове у меня — только она.
И это… невыносимо.
— Я приду, — сказал твёрдо.
Елена подняла бровь.
— Уверен?
— Да.
Я не понимал, что заставляет меня говорить это. Может, остатки алкоголя в крови. Может, безумие, которое пульсировало в висках с тех пор, как я увидел её в этом проклятом халате.
— Даже если тебе будет… сложно сосредоточиться?
Голос её звучал мягко, но в нём был вызов. Как будто она проверяла меня.
Я сдал кулаки.
— Я справлюсь.
Она смотрела на меня долго, потом вдруг улыбнулась — не насмешливо, а почти… с одобрением.
— Тогда… — в её глазах — не учительская строгость, а что-то опасное. — Тогда завтра ты сядешь на последнюю парту и не посмотришь в мою сторону ни разу.
— А вы?
— Я буду вести урок. Как обычно.
— Как обычно? — я сделал шаг ближе. Нарушил дистанцию. Сердце колотилось так, что, казалось, она слышит его стук. — То есть… в костюме?
Её дыхание сбилось.
— В костюме.
— И каблуках?
— Ваня… — в её голосе появилось предупреждение, но слабое.
Я уже почти касался её. Тепло от её тела обжигало.
— Вы же знаете, что будет, если я завтра вас увижу.
— Должна ли я этого бояться?
— Нет.
Она снова улыбнулась — не учительница, а та самая девушка с мокрыми волосами и полупрозрачной сорочкой.
— Тогда, может, тебе стоит всё-таки пойти спать?
— А вам?
— Мне ещё тетради проверять.
И сделала шаг назад.
— Спокойной ночи, Ваня.
— Спокойной… — голос сорвался.
Она развернулась и ушла, её босые шаги почти неслышны. Но перед тем как скрыться в коридоре, она обернулась.
— И… постарайся всё-таки поспать. Завтра будет тяжело.
И исчезла.
Я остался у окна, сжав подоконник так, что пальцы немели. Завтра будет тяжело.
Что она имела в виду? Контрольную? Или…
Я закрыл глаза и медленно выдохнул.
Нет. Я не сдамся. Я приду.
И что бы она ни надела — хоть этот чёртов халат, хоть строгий костюм с галстуком — я выдержу.
Я должен.
Глава 7. Ваня
Уснуть у Гены, где за тонкой стеной была её комната, оказалось невозможным.
В четыре часа утра я тихо поднялся с дивана, стараясь не скрипеть половицами, оделся и выскользнул на пустынные улицы, надеясь, что холодный воздух и долгая дорога домой прогонят наваждение. Но даже когда я уже запер за собой дверь своей комнаты, она продолжала преследовать меня.
Комната тонула в сизом полумраке, лишь желтоватый отблеск света от уличного фонаря пробивался сквозь щель в шторах, рисуя на стене трепещущие тени. Я сбросил одежду на стул и рухнул на кровать, но простыня тут же сбилась в мятую кучу — будто и неживая ткань не выносила моего беспокойства.
Сон не шёл. Вместо этого перед глазами снова и снова всплывал её образ. Снова она.
Её халат, распахнутый от резкого движения, обнажающий голые бёдра. Тонкие бретельки ночной сорочки, соскальзывающие с хрупких плеч. Капли воды на шее, медленно стекающие в вырез…
Я зажмурился, но картинки стали только ярче, чётче, невыносимее.
Вот она наклоняется — вырез предательски открывает округлость груди. Вот она смеётся, запрокидывая голову, и губы её — такие мягкие, такие мокрые…
Горячая волна прокатилась по телу. Я почувствовал, как низ живота наполняется тяжестью, как тело предательски отзывается под одеялом. Штаны стали тесными, ткань напряглась, выдавая моё состояние. Рука сама потянулась вниз, пальцы нервно зацепили резинку трусов.
Сердце забилось чаще, дыхание стало прерывистым, шумным.
Когда пальцы скользнули под ткань и наткнулись на уже твёрдый член, из груди вырвался стон. По телу пробежала искра, прожигающая до самых пят.
Ладонь обхватила набухшую плоть, и фантазия ожила ярче реальности с пугающей яркостью:
Её пальцы в моих волосах...
Её голос, шепчущий что-то запретное, стыдное...
Её тело, прижимающееся ко мне, жаркое, податливое, дрожащее...
Ритм ускорился. Кровь стучала в висках, пульсировала внизу живота, разливалась раскалённым металлом по всему телу.
Я стиснул зубы, но не от стыда — от невыносимого напряжения, от сладкого предвкушения.
Фантазия рисовала новые картины:
Вот она стоит передо мной, медленно развязывая пояс халата.
Вот она опускается на колени, глаза горят во тьме.
Вот её губы…
Последний рывок — и мир взрорвался белым светом. Волны удовольствия накрыли с головой, оставляя после себя тяжесть в конечностях, липкий жар, частое сбитое дыхание и дрожь в кончиках пальцев.
Когда я открыл глаза, потолок плыл перед взглядом.
Стыд? Нет, не сейчас. Только сладкая истома и смутная надежда, что завтра на уроке она не заметит моего горящего взгляда, не уловит дрожи в голосе, не догадается, что именно — вернее, кто именно — был в моих мыслях этой ночью.
Пальцы нащупали телефон — липкий от пота, горячий, будто всю ночь его сжимали в конвульсиях. Я швырнул его на подушку, заглушив пронзительный сигнали тут...
Воспоминания нахлынули, яркие, обжигающие:
Её халат, едва прикрывающий изгибы тела...
Мои дрожащие руки, впившиеся в подушку...
Фантазии, такие живые, что от них до сих пор горят щёки...
Я медленно поднялся с кровати, ощущая странную пустоту в груди и лёгкость в голове, будто после долгого плача. Душ. Срочно нужен душ.
Ледяные струи обрушились на тело, заставляя кожу покрываться мурашками, но они не могли смыть навязчивые образы. Я запрокинул голову назад, закрыл глаза, позволяя воде стекать по лицу, шее, груди. Точно так же, как тогда капли скользили по её коже...
Первый урок — английский. Контрольная. И она.
Может, стоит и правда остаться дома?
Нет, если я останусь, значит, признаю своё поражение. Хотелось доказать ей, но что именно? Я пока что не понимал.
Пальцы дрожали, когда я натягивал худи. Когда чистил зубы, в зеркале встретил собственный взгляд — глаза горели каким-то странным, лихорадочным блеском. Собирая учебники, внезапно замер, представив, как она вчера стояла перед зеркалом, поправляя эту проклятую сорочку...
— Черт!
Тетрадь со свистом пролетела по комнате, шлёпнувшись об стену. Я тут же подхватил её, разглаживая помятые страницы дрожащими пальцами. Так нельзя. Совсем нельзя. Надо взять себя в руки.
На кухне кофе горько пах в чашке, но ком в горле не давал сделать ни глотка. Я прилип к окну, смотря, как на мокром после дождя асфальте играют солнечные зайчики. Обычное утро. Обычный день. Всё как всегда.
Последняя проверка в зеркале прихожей — бледное лицо, тени под глазами, но в целом... Нормально. Выгляжу нормально.
Если не считать этого бешеного пульса, стучащего в висках, и лёгкой дрожи в коленях, когда я представлял, как она сегодня войдёт в класс...
***
Звонок на урок прозвенел пять минут назад, а я всё ещё прижимался к холодной стене в коридоре, будто она — единственное, что удерживало меня от падения. Через дверь доносился её голос — ровный, спокойный, профессиональный, словно вчерашнего вечера никогда не существовало.
— Разложите листочки. На работу — 40 минут. Шпаргалки и телефоны уберите, я всё вижу.
Я вдохнул так глубоко, что грудь распирало, выдохнул — медленно, через стиснутые зубы. Пальцы впивались в ладони, оставляя на коже полумесяцы от ногтей, но боль не помогает.
Заходи. Просто зайди. Сядь. Не смотри на неё.
время остановилось.Но когда дверь поддалась под моей дрожащей рукой, всё внутри оборвалось,
Она у доски. На ней чёрный пиджак, обтягивающий фигуру так, что виден каждый изгиб. Юбка чуть выше колен, которая при каждом шаге открывала ещё сантиметр бедра. Каблуки, от которых ноги казались бесконечно длинными, искусно подчёркивали каждую линию и превращающие её походку в смертоносное оружие. И этот проклятый галстук — узкий, строгий, который так и просился в мои пальцы, чтобы...
— Опоздали, Киселёв. Садитесь.
Голос — лёд. Но уголок её рта подрагивал — едва заметно, почти неуловимо, но я заметил. Она помнит вчерашнее. Она всё знает.
Я бросил взгляд на последнюю парту. Одно свободное место — у окна. Валя что-то черкал в тетради, а Глеб ухмылялся, наблюдая, как я медленно иду сквозь класс, как преступник — к месту казни.
— Вань, ты как будто на эшафот идёшь, — прошипел он мне в след.
На парте оказался листок с заданием.
— Приступайте, — бросила она, возвращаясь к учительскому столу.
Я не писал. Я смотрел на её ноги, перекрещенные под столом — чулки с едва заметным швом сзади, на тонкую полоску обнажённой кожи между юбкой и чулком, на то, как она медленно проводит языком по нижней губе, проверяя работы...
Она делала это специально. Должна была. Иначе быть не могло.
Иначе это безумие.
Иначе зачем было надевать этот галстук именно после вчерашнего разговора, когда раньше она его не носила? Зачем так медленно перелистывать страницы, заставляя материю пиджака напрягаться на груди? Зачем смотреть на меня в тот момент, когда я не могу отвести глаз?
— Киселёв.
Её голос разрезал тишину класса, резкий, чёткий, но с едва уловимым подтекстом, от которого по спине пробежали мурашки.
Я вздрогнул, поднял взгляд — и сразу утонул в её глазах. Светлых, глубоких, наполненных едва скрываемым азартом.
— Вы пишете?
— Да.
— Тогда почему ручка лежит на парте?
Тихий смешок одноклассников разлился по классу, жгучий, как кипяток, обжигая мне уши.
Я схватил ручку, ощущая, как жар разливается по щекам, сползает на шею, прячется за воротником, заполняет грудь.
— Извините.
Она опустила голову к тетрадям, но я заметил, как её плечи содрогаются от сдержанного смеха, как губы сжимаются, чтобы не выдать улыбку.
Смеётся. Чёрт возьми, она смеётся над моим состоянием.
Глеб поднял бровь, его взгляд скользнул между мной и учительницей, пытаясь уловить намёк. Уля подавилась от смеха, кашляя в кулак, но глаза её горели от восторга.
Я упёрся взглядом в первую же строчку, но буквы плыли перед глазами, сливаясь в бессмысленные закорючки.
«Раскройте скобки, поставьте глаголы в нужную форму.»
Боже, как же это сейчас неважно.
Я стиснул зубы, выводя буквы так резко, что листок мялся под напором, а ручка рвала бумагу, оставляя царапины.
“She (to know) everything.”
Она всё знает.
Елена Николаевна сидела, скрестив руки, и смотрела уже не на работы, которые необходимо проверить, а прямо на меня. Солнечный свет скользил по её шее, цеплялся за прядь волос, упавшую на воротник, пиджака, подчёркивая линию ключицы.
Я медленно провёл языком по пересохшим губам, ощущая горький вкус собственного бессилия.
Её зрачки расширились, поглощая радужку, становясь почти чёрными.
— Осталось 5 минут, — сказала она, но это звучало как намёк. На что? Я не знал.
Глеб пнул меня под партой, заставляя вздрогнуть.
— Ты краснеешь, как первоклассница, — прошипел он, а его глаза сверкали.
Я бросил на него взгляд, полный ненависти, но тут…
Звонок, резкий, пронзительный.
Елена Николаевна вздохнула, начала собирать листочки листочки, и я уже подумал, что ад закончился, но:
— Киселёв, зайдите после уроков. Обсудим вашу работу.
Класс взорвался громогласным «оууу», смехом, подмигиваниями. А в моей груди — бешеная дробь, кровь стучала в висках, живот свело от смеси страха и предвкушения.
Её слова упали мне в спину, пока я выходил из класса, будто раскалённые угли. Каждое — обжигающее, оставляющее след на коже, проникающее глубже, внутрь. Коридор гудел от шума перемены, но в ушах — только этот голос, низкий, с едва уловимым дрожанием, которое заставляло сердце сжиматься в груди.
Валя тут как тут, схватил меня за плечо, его лицо расплылось в нахальной ухмылке.
— Ну что, уже ждёт тебя на индивидуальный урок? Добился таки внимания.
Я отбросил его руку так резко, что он споткнулся, едва удерживая равновесие.
— Отвали.
Он застыл, брови взлетели к волосам, глаза расширились — не ожидал такой резкости.
Глеб молча протянул мне жвачку, его взгляд тяжёлый, понимающий.
— Чтобы не трясло, — бросил он, отводя от меня Макеева чуть в сторону, словно загораживая меня от лишних глаз.
Я судорожно развернул пластинку, проглотил резкую мяту, которая обжигала горло, но не могла перебить вкус её слов на языке.
Дальше — туалет, лёд из-под крана, вода, льющаяся на лицо, на шею, за шиворот, пока ладони не начали неметь, пока кожа не покрылась мурашками.
Но ничто не смыло её взгляд. Тот самый, который прожигал меня насквозь, который знал, о чём я думал, чего боялся, чего хотел. Тот самый, который обещал, что всё только начинается.
Последние уроки — настоящая пытка. Физика, химия, история — всё сливалось в монотонный гул, будто я находился под водой. Я не слышал учителей, не видел доски. Перед глазами — только её пальцы, перебирающие листочки, и этот проклятый галстук, который так безупречно лежал на груди, подчёркивая каждый вздох...
— Заходите.
Дверь кабинета приоткрыта ровно настолько, чтобы заманить меня внутрь. Я толкнул её ногой, входя без стука, нарушая все правила.
Она сидела за учительским столом, подперев подбородок рукой, и смотрела на меня через очки, которые почти не носила на уроках. Оправа слегка скользила по переносице, и этот простой жест почему-то показался мне неприлично интимным.
— Закрой дверь, — произнесла тихо, но так, что мурашки побежали по спине.
Я захлопнул дверь спиной, не отрывая взгляда, чувствуя, как дерево впивается в лопатки.
— Садись.
— Я постою.
Губы её дрогнули — едва заметно, но я поймал этот момент, эту крошечную слабость.
— Как хочешь.
Тишина снова сомкнулась над нами, густая, напряжённая, как предгрозовой воздух.
Она медленно сняла очки, отложила их в сторону, и я увидел, как её пальцы слегка дрожат. Потом — раз, два — стянула с волос заколку, и светлые пряди упали на плечи, как золотистый водопад. Один локон застрял на губе, и она не спеша сдула его.
Я сжал кулаки до хруста костяшек.
— Ты не написал работу, — наконец произнесла она, перебирая бумаги.
— Ты знаешь почему.
— В классе я для тебя — Елена Николаевна. Прошу обращаться уважительно.
— В классе. А сейчас?
Она встала. Шаг. Ещё шаг.
Юбка обтягивала бёдра, подчёркивая каждый изгиб, каблуки глухо стучали по полу, как удары моего сердца. Она остановилась в сантиметрах, так близко, что я чувствовал её дыхание — тёплое, с лёгким запахом кофе и чего-то сладкого, возможно, помады.
— Сейчас ты опоздал. Опять. И мы всё ещё в классе, в школе.
Я не дышал.
Она подняла руку и поправила галстук у своего ворота — движение настолько привычное, настолько учительское, что у меня свело челюсть. Её пальцы скользили по шёлку, и я представил, как это — развязать его, снять, почувствовать кожу под ним...