Измена: За Порог В Одном Белье

Глава 2

Первое, что ворвалось в сознание, был не запах кофе или шум просыпающейся Москвы за окном, а резкий, почти болезненный солнечный луч. Он пробился наглым золотым мечом сквозь щель между тяжелыми шторами гостиной Полины, ударил прямо в глаза, заставляя зажмуриться и застонать.

Где я?

Секундное, блаженное неведение, когда мозг еще не успел подгрузить файлы вчерашней ночи. Потолок – белый, с лепниной по углам, незнакомый. Спина затекла от неудобной позы на диване, который, хоть и был гостеприимно расстелен, явно не предназначался для комфортного сна взрослого человека, привыкшего к ортопедическому матрасу размером с небольшую европейскую страну.

А потом память вернулась. Лавиной. Обрушилась безжалостно, погребая под собой остатки сна и хрупкое подобие покоя. Холодный, хлещущий по лицу майский дождь. Ледяной, полный презрения взгляд Глеба. Его голос, ровный, спокойный, оттого еще более страшный: «Сними… Пошла вон».

Мерзкий холод мраморного пола подъезда под босыми ногами. Тонкое, почти неощутимое кружевное белье, единственное, что осталось на мне – клеймо унижения, подарок от него же, из Милана. Огни ночного города, расплывающиеся перед глазами сквозь пелену слез и дождя. И лицо незнакомца в свете фар такси, его молчаливое сочувствие, его куртка, пахнущая чем-то неуловимо спокойным…

Я резко села на диване, сердце заколотилось так сильно, что отдалось гулом в ушах. Все тело ломило, словно меня избили. Хотя… разве не так? Он избил меня – не физически, нет, до этого он никогда не опускался, предпочитая более изощренные методы, – но морально. Растоптал, раздавил, вышвырнул, как надоевшую игрушку.

Я опустила взгляд на себя. На мне была не моя одежда. Мягкие фланелевые штаны в клетку, явно Полины, и свободная серая футболка с выцветшей надписью «Keep Calm and Carry On». Какая ирония. Сохранять спокойствие. Сейчас это казалось такой же несбыточной мечтой, как полет на Марс.

Тишина в квартире давила. Было раннее утро, солнце только-только начинало золотить крыши старых домов напротив. Я осторожно сползла с дивана. Ноги коснулись теплого паркета. Хоть что-то теплое в этом новом, враждебном мире. На стуле рядом висела она – темная куртка таксиста. Мое единственное прикрытие прошлой ночью.

На цыпочках я прошла в ванную. Маленькая, но уютная, с разноцветными полотенцами и смешным ковриком в виде кота. Я включила воду, стараясь не шуметь, плеснула ледяной водой в лицо, пытаясь смыть остатки сна и вчерашнего кошмара.

Посмотрела в зеркало над раковиной. Оттуда на меня смотрела незнакомка. Бледная, с огромными, запавшими глазами, под которыми залегли темные тени. Губы потрескались, на щеке – красноватый след, то ли от слез, то ли я сама себя расцарапала ночью. Волосы, высохшие без фена, висели спутанными светлыми прядями. Жалкое зрелище. Это я? Евлалия Воронцова, еще вчера – жена одного из самых успешных девелоперов Москвы, хозяйка роскошного пентхауса, женщина, чьей жизни завидовали многие? Теперь – просто Лала. Без дома, без денег, без будущего. В чужой пижаме. В чужой квартире. В чужой жизни.

Я почистила зубы щеткой, которую Полина предусмотрительно оставила для меня на раковине – новой, в упаковке. Простой жест заботы, от которого снова предательски защипало в глазах. Как же давно я не чувствовала такой простой, бескорыстной заботы? Глеб… его забота всегда была другой. Контролирующей. Покупающей. Он дарил мне дорогие вещи, возил на курорты, оплачивал счета, но за всем этим стояло одно – «ты моя, ты принадлежишь мне, ты должна быть благодарна». А здесь… здесь была просто дружба. Настоящая.

Когда я вышла из ванной, Полина уже была на кухне, заканчивая собираться на работу. Она стояла у плиты, помешивая что-то в турке, от которой шел божественный аромат свежесваренного кофе. На ней был строгий домашний костюм, но она явно спешила.

– О, проснулась? – она обернулась, и на ее лице мелькнула тень тревоги, но она тут же заставила себя улыбнуться. – Как спалось? Кофе будешь? Я тут сырники пытаюсь изобразить, правда, не уверена в результате.

Она старалась вести себя как обычно, не акцентировать внимание на моем состоянии, на вчерашней ночи. Эта ее внешняя собранность немного передалась и мне.

– Да, спасибо, Поля, – кивнула я, садясь за небольшой кухонный стол. – Спала… не очень. Но спасибо тебе. За все.

– Перестань, – она отмахнулась, ставя передо мной чашку с дымящимся кофе. – Для чего еще нужны подруги? Ешь давай. Тебе силы нужны. У нас сегодня много дел.

Сырники оказались немного подгоревшими, но пахли уютом. Я заставила себя съесть один, запивая его горьким, крепким кофе. Кусок застревал в горле, но я понимала – Полина права. Мне нужны силы. Предстоял долгий, тяжелый день. Первый день войны.

– Вот, держи, – Полина протянула мне стопку своей одежды. – Джинсы, свитер. Должно подойти, мы с тобой примерно одного размера, только ты повыше. Можешь пока носить, потом разберемся.

Я взяла одежду. Мягкий кашемировый свитер, удобные джинсы. Снова чужое. Но сейчас это было не унизительно, а… трогательно. Я переоделась в гостиной, пока Полина заканчивала свои сборы. Ее одежда действительно подошла, хоть и сидела немного свободнее, чем моя привычная. Но в ней было тепло. И как-то спокойнее.

Пока Полина была еще дома, я решила проверить свои счета, воспользовавшись ее ноутбуком. Руки дрожали, когда я вводила логин и пароль от своего онлайн-банка. Того самого, где лежали мои скромные личные сбережения – гонорары за редкие реставрационные заказы, которые я брала скорее для души, чем для заработка. Глеб всегда смеялся над моим «хобби», но не запрещал. Мелочь, на булавки. Но сейчас эта мелочь была моей единственной надеждой.

Страница загрузилась. Я затаила дыхание, глядя на строчки счетов. И сердце рухнуло в пропасть. Напротив каждой карты, каждого счета – и моего личного, и совместных, и даже старой зарплатной карты, про которую я почти забыла, – горела красная надпись: «Счет заблокирован. Операции невозможны». В деталях – сухая формулировка: «Блокировка по запросу основного владельца / службы безопасности банка».

Он не просто выгнал меня. Он не просто унизил. Он методично, холодно, расчетливо перекрыл мне все пути к существованию. Оставил без единого рубля. Без возможности купить даже бутылку воды или билет на метро. Полная, абсолютная финансовая кабала. Вот оно – истинное лицо его «любви» и «заботы». Контроль. Тотальный контроль. И беспощадность к той, кто посмела усомниться в его власти.

Паника подступила к горлу ледяным комом. Что делать? Как жить? Я закрыла лицо руками, пытаясь сдержать рвущиеся наружу рыдания. Бесполезно. Слезы снова хлынули, на этот раз – слезы бессилия, отчаяния, страха перед будущим.

В этот момент завибрировал телефон Полины, лежащий на столе. Видеозвонок. Милана. Моя вторая подруга. Я глубоко вздохнула, пытаясь взять себя в руки, стерла слезы и нажала на кнопку ответа.

На экране появилось ее лицо – яркое, с копной огненно-рыжих волос, обрамляющих бледное веснушчатое лицо с огромными зелеными глазами. Она была в своей мастерской на Чистых Прудах, на заднем плане виднелись холсты, мольберты, какие-то арт-объекты.

– Лалка! Привет! Поля сказала, ты у нее? Что случилось?! Она толком ничего не объяснила, сказала, ты сама расскажешь! Ты какая-то бледная… Этот козел Воронцов опять что-то учудил?!

Милана всегда была такой – вулкан эмоций, ураган страстей. Ее сочувствие было искренним, но бурным, иногда даже чрезмерным. Я попыталась рассказать ей, что произошло, стараясь говорить как можно спокойнее, но голос все равно срывался. Реакция Миланы была предсказуемой.

– ЧТО?! Он выгнал тебя?! Ночью?! В белье?! Да я его… я его порву на куски! Я приеду и морду ему набью! Нет, я сейчас же напишу пост в инстаграме! Пусть все знают, какая он скотина! Соберем пикет у его офиса! Сожжем его Гелендваген!

Ее пылкие, но совершенно нереальные предложения вызвали бы улыбку в другой ситуации, но сейчас они лишь подчеркивали мою беспомощность.

– Мила, успокойся, пожалуйста, – вмешалась Полина, которая услышала крики Миланы и подошла к ноутбуку. Она как раз уже была готова уходить, в строгом брючном костюме, с портфелем в руке. – Никаких постов и пикетов. Это только навредит Лале. Глеб – опасный человек, у него везде связи. Нужно действовать умно, а не на эмоциях. Я уже звоню адвокату. Лала, ты как? Держишься?

– Держусь… – прошептала я. – Поля, он… он все карты заблокировал. Все. У меня ни копейки.

Милана ахнула. Полина помрачнела еще больше.

– Вот урод! Я так и думала. Значит, план такой. Максим Игнатьевич сейчас на совещании, но его помощница записала нас на завтра на утро. Сегодня – приходим в себя. Я вечером принесу немного наличных, тебе на первое время. Милка, ты можешь что-нибудь по работе для Лалы узнать? Какие-нибудь заказы на реставрацию? Мелочь хотя бы?

– Конечно! – тут же откликнулась Милана. – У меня есть знакомый антиквар на Арбате, вечно ноет, что реставраторов толковых нет. Я ему позвоню прямо сейчас! И еще в паре галерей поспрашиваю! Лалка, не вешай нос! Мы его сделаем, этого Воронцова! Ты у нас талант! Ты справишься!

Их поддержка – такая разная, но такая нужная – немного согрела душу. Я не одна. У меня есть они.

– Так, я побежала, – сказала Полина, взглянув на часы. – Мне действительно пора. Ты тут осваивайся. Вот ключи. Отдыхай. Прорвемся!

Она ободряюще сжала мое плечо и выскочила за дверь, оставив меня одну в тишине своей квартиры. Милана тоже отключилась, пообещав перезвонить, как только что-то узнает.

Тишина давила. Я подошла к окну. Москва просыпалась. Внизу спешили по своим делам люди, ехали машины. Обычная жизнь, которая текла своим чередом, не замечая моей личной катастрофы. Солнце уже поднялось выше, заливая комнату ярким, почти летним светом. Май в этом году выдался теплым. И таким жестоким.

Я снова села за ноутбук Полины. Закрыла страницу онлайн-банка с унизительной надписью «Счет заблокирован». Пустота снова начала заполнять все вокруг. Воспоминания нахлынули с новой силой. На этот раз – не только вчерашний ужас, но и то хорошее, что было. Наша свадьба – я, счастливая, в белом платье, он – красивый, влюбленный (или мне так казалось?), клянется в вечной любви. Наши путешествия – Рим, Париж, Мальдивы… Он умел быть щедрым, умел устраивать сюрпризы. Уютные вечера дома – мы смотрели кино, пили вино, разговаривали… Были же разговоры? Или это тоже была иллюзия?

Боль от этих воспоминаний была почти физической. Как это могло так закончиться? Так уродливо, так грязно? Неужели все это была ложь с самого начала? Или он изменился? Или изменилась я?

Может, я действительно стала скучной, предсказуемой, той самой «обыденностью», от которой он сбежал к яркой, хищной Изольде Бельской (я не знала ее имени, но Полина быстро пробила по своим каналам владельца рубиновых сережек, мелькавших в светской хронике рядом с Глебом)?

Мысли метались, жалили, терзали. Чувство вины боролось с обидой, любовь (или то, что от нее осталось) – с ненавистью. Хотелось найти ему оправдание, понять его мотивы, но перед глазами снова вставала сцена у двери – его холодные глаза, его приказ, мое унижение.

Нет. Этому нет оправдания. Никакого.

И тогда, сквозь боль и слезы, сквозь сомнения и страх, начало прорастать что-то другое. Холодное, твердое, как сталь. Ярость. Чистая, незамутненная жалостью или любовью. Ярость на него – за предательство, за ложь, за жестокость. И ярость на себя – за свою слепоту, за свою слабость, за то, что позволила так с собой обращаться.

Хватит. Хватит быть жертвой. Хватит плакать и жалеть себя. Он растоптал меня? Хорошо. Я поднимусь. Соберу себя по осколкам. И стану сильнее. Умнее. Жестче. Я докажу ему. Докажу себе. Докажу всему миру, что Евлалия Воронцова... нет, не Воронцова, а Романова – это не просто красивое приложение к успешному мужу. Я – личность. Я – талантливый реставратор. Я – женщина, которая способна выстоять и победить.

Он хотел войны? Он ее получит.

Я вернулась к ноутбуку. Открыла поисковик. «Найти работу реставратором Москва». «Курсы повышения квалификации реставрация». «Как начать свое дело». Руки все еще дрожали, но пальцы уже уверенно стучали по клавишам.

Вечером вернулась Полина. Уставшая, но решительная.

– Так, новости. Встреча с Максимом Игнатьевичем завтра в десять. Он сказал готовиться к тяжелой борьбе, Глеб наверняка подключит лучших юристов. Но шансы есть, особенно если доказать факт твоего изгнания и финансового давления. Свидетели?

– Только ты, Поля. И тот таксист, но как его найти?

– Будем искать. Далее. Я принесла тебе немного наличных, – она положила на стол пачку пятитысячных купюр. – На первое время. Вернешь, когда сможешь. И еще, – она достала из сумки свой старый смартфон, – вот, держи. Мой старый, но рабочий. Симку купим завтра. Тебе нужна связь.

– Поля, я… я не знаю, как тебя благодарить…

– Перестань. Мы подруги. Теперь главное – план. Первое – работа. Любая, для начала. Второе – твои вещи и документы. Завтра Максим Игнатьевич составит официальный запрос адвокату Глеба. Если откажут – будем вызывать полицию и вскрывать квартиру с участковым. Третье – жилье. У меня ты можешь остаться неделю, ну две максимум. Потом нужно будет что-то искать. Студию, комнату – неважно, лишь бы свой угол.

Мы сидели на кухне допоздна, обсуждая детали, взвешивая риски, строя планы. Полина была моим штабом, моим мозговым центром. Ее уверенность и прагматизм заражали

– И последнее, Лала, – сказала она уже перед сном, глядя мне прямо в глаза. – Месть – это, конечно, хорошо. И он ее заслужил. Но не позволяй ей сжечь тебя изнутри. Твоя главная цель сейчас – выжить. Встать на ноги. Построить свою жизнь заново. А лучшая месть – это твой успех и твое счастье. Без него. Помни об этом.

Я кивнула, чувствуя, как внутри что-то окончательно становится на свои места. Да. Выжить. Стать сильной. И счастливой. Вопреки ему. Ради себя.

Глава 3

Тяжелое, свинцовое утреннее небо давило на виски не хуже воспоминаний о той самой ночи. Я проснулась рывком, словно от толчка, хотя в гостиной Полины царила абсолютная тишина. Тело затекло, диван, еще вчера казавшийся спасительным убежищем, сегодня ощущался пыточным ложем, каждая пружина которого впивалась в ноющие мышцы. Но это была не та боль, что парализует. Это была злая, тупая боль унижения, которая странным образом отрезвляла.

Вчерашняя ярость, клокотавшая внутри после разговоров с подругами и осознания своего полного финансового краха, за ночь не испарилась. Она словно перегорела, оставив после себя холодный, твердый пепел. Пепел, из которого, как я отчаянно надеялась, мог родиться феникс. Или хотя бы просто женщина, способная дать сдачи.

Я заставила себя сесть. Голова кружилась, во рту стоял привкус вчерашнего ужаса и дешевого коньяка Полины, который мы выпили почти до дна в попытке заглушить мою боль. Я оглядела комнату – книги на полках, плед, небрежно брошенный на кресло, стопка бумаг на журнальном столике. Чужая жизнь. Чужой порядок.

А моя жизнь – это хаос, руины, из которых нужно было как-то выбираться.

Полины уже не было. На кухонном столе стоял термос с дымящимся кофе и лежала записка, написанная ее четким, уверенным почерком: «Лалка, держи хвост пистолетом! Умчалась на работу, буду вечером. Кофе тебе сварила. Звони, если что. Целую, твоя П.»

Рядом лежала скромная сумма наличными – несколько пятитысячных купюр. Моя щедрая, моя прагматичная Поля. Она всегда знала, что слова поддержки хороши, но реальная помощь – еще лучше. Я смотрела на эти деньги, и к горлу снова подкатил комок – смесь благодарности и жгучего стыда за то, что я, взрослая женщина, жена (пусть и бывшая) миллионера, теперь завишу от подачек подруги. Но гордость сейчас была непозволительной роскошью. Эти деньги – мой стартовый капитал в новой жизни.

Я медленно подошла к зеркалу у прихожей. Вчерашняя незнакомка смотрела на меня все так же осуждающе, но что-то изменилось в ее взгляде. Пропала растерянность, уступив место холодной, стальной решимости. Да, я разбита. Да, я унижена. Но я не сломлена. Еще нет.

Нужно было действовать. Сегодня – встреча с адвокатом. Максим Игнатьевич. Звучит солидно. Полина сказала, он лучший в Москве по бракоразводным делам, особенно сложным, с большими деньгами и влиятельными мужьями. «Стервец первостатейный, – добавила она вчера с мрачным удовлетворением, – но именно такой нам и нужен. Он из Глеба душу вытрясет».

Я натянула вчерашние джинсы и свитер Полины. Они снова показались чужими, но теперь я воспринимала их иначе – как броню, как униформу солдата, идущего на войну. Я сделала макияж – тщательно замазала темные круги под глазами, подкрасила ресницы, тронула губы почти незаметным блеском. Нужно было выглядеть не жертвой, а человеком, готовым бороться за свои права. Хотя внутри все сжималось от страха перед неизвестностью.

До офиса адвоката на Старом Арбате я добиралась на метро, впервые за много лет. Ощущения были странными – толпа, гул, запахи чужих жизней. Я чувствовала себя неуютно, непривычно, словно выброшенная из аквариума рыбка. В своем мире я передвигалась на машине с водителем или на такси бизнес-класса. Этот мир – мир обычных людей, спешащих по своим делам, – казался мне теперь чужим и немного враждебным.

Офис Максима Игнатьевича располагался в старинном особняке, за массивной дверью с начищенной медной табличкой. Внутри – тишина, дорогая мебель из темного дерева, запах кожи и едва уловимый аромат дорогих сигар. Секретарь, молодая девушка с безупречным маникюром и холодными глазами, проводила меня в кабинет шефа.

Максим Игнатьевич оказался мужчиной лет пятидесяти, с цепким взглядом умных, чуть прищуренных глаз, сединой на висках и идеально сидящим костюмом. Он не предложил мне кофе, не рассыпался в любезностях. Просто указал на кресло напротив своего огромного стола и начал задавать вопросы. Короткие, точные, бьющие не в бровь, а в глаз.

– Брачный договор? – его голос был сухим, лишенным эмоций.

– Нет, – прошептала я. Глеб тогда сказал, что это формальность, оскорбляющая их «великую любовь». Я, дура, поверила.

– Совместно нажитое имущество? Недвижимость, счета, акции, бизнес? Что оформлено на вас лично?

– Ничего… Почти. Квартира его, машина его… Счета общие, но он основной владелец. У меня была только небольшая мастерская дома, мои инструменты, материалы… И личные сбережения, которые он заблокировал.

– Мастерская дома? Документы на оборудование, чеки на материалы сохранились? Хоть что-то, подтверждающее вашу профессиональную деятельность и вклад?

Я покачала головой. Все чеки, все бумаги остались там, в пентхаусе. Я никогда не думала, что это может понадобиться. Моя работа была для меня отдушиной, а не источником дохода, Глеб всегда подчеркивал, что «обеспечивать семью – мужская обязанность».

– Факт измены доказуем? Свидетели, фото, переписка?

– Сережка… Запах духов… Но это не доказательства, – я замялась, не решаясь рассказать про Изольду, про то, что Полина уже узнала ее имя. Зачем? Это только унизит меня еще больше.

– Изгнание из дома. Свидетели? Консьерж? Камеры наблюдения в подъезде, на улице?

– Не знаю… Возможно… И тот таксист, который меня подобрал. Но я не знаю, кто он.

– Полицию вызывали? Факт зафиксирован?

– Нет… я… я была не в том состоянии…

Максим Игнатьевич слушал меня молча, постукивая дорогой шариковой ручкой по столу. Его лицо оставалось непроницаемым, но я видела, как в его глазах гаснет даже тот слабый огонек профессионального интереса, который был вначале. Ситуация была хуже некуда. Безнадежна.

– М-да, – протянул он наконец, откидываясь в кресле. – Ситуация, прямо скажем, незавидная, Евлалия… э-э…

– Воронцова, – подсказала я фамилию, от которой мысленно уже отреклась. – В девичестве Романова.

– Евлалия Андреевна, – поправился он. – Ваш муж, Глеб Сергеевич Воронцов, – весьма влиятельная фигура. И он явно не намерен играть по правилам. Блокировка счетов – законна, если он основной владелец. Доказать факт измены без прямых улик сложно. Доказать факт вашего изгнания, тем более в таком… виде, без свидетелей и фиксации – практически невозможно. Он выставит вас неуравновешенной истеричкой, устроившей скандал и сбежавшей по своей воле. А его адвокаты… поверьте, у него лучшие адвокаты в Москве. Они перевернут все с ног на голову.

Я слушала его, и ледяной холод снова сковал сердце. Все мои надежды на справедливость, на то, что закон на моей стороне, рассыпались в прах. Я была абсолютно беззащитна перед ним.

– Значит… значит, ничего нельзя сделать? – прошептала я, чувствуя, как слезы снова подступают к горлу.

– Я этого не говорил, – тон Максима Игнатьевича стал чуть жестче. – Нельзя опускать руки. Но нужно быть реалисткой. Быстрого и легкого решения не будет. Это будет война. Долгая, грязная, изматывающая. Вам придется бороться за каждый рубль, за каждую вещь. И вам нужны будут доказательства. Любые. Переписки, записи разговоров, финансовые документы, свидетели его неадекватного поведения, его измен, его… возможно, не совсем законной деятельности. Все, что может его скомпрометировать. Это ваш единственный шанс получить хоть что-то приличное при разделе имущества и защитить себя от его дальнейших атак.

Он посмотрел на меня в упор.
– Вы готовы к такой войне, Евлалия Андреевна? Готовы идти до конца? У вас хватит сил? И… средств? Мои услуги стоят дорого.

Я сидела, раздавленная его словами, его трезвой оценкой ситуации. Война. Грязная. Изматывающая. Готова ли я? Хватит ли у меня сил? А главное – денег? Пачка купюр, оставленная Полиной, казалась теперь такой жалкой, такой ничтожной по сравнению с теми суммами, которые понадобятся на эту битву.

Но отступать было некуда. Вспомнилось лицо Глеба, его холодные глаза, его приказ. Вспомнился ледяной дождь, стыд, отчаяние. И та ярость, которая родилась из этого пепла.

– Да, – сказала я твердо, поднимая на него глаза. Голос уже не дрожал. – Я готова. Я буду бороться.

Максим Игнатьевич кивнул, в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

– Хорошо. Мне нравится ваш настрой. Полина Игоревна предупредила о вашей финансовой ситуации. Учитывая обстоятельства и ее рекомендацию, я готов пойти на уступки по оплате. Но работать придется много. Начнем с официального запроса о возврате ваших личных вещей и документов. Посмотрим на его реакцию. И начинайте собирать информацию. Все, что сможете найти.