- -
- 100%
- +
Остаток дня я провела за ноутбуком Полины, погрузившись в мучительный и унизительный процесс поиска работы. Сайты вакансий пестрели предложениями, но ни одно из них не подходило. Реставратор антикварной мебели – профессия редкая, требующая не только навыков, но и репутации, связей, портфолио. Всего того, чего у меня сейчас не было.
Мое скромное портфолио, которое я собирала по крупицам, осталось на моем личном ноутбуке, там, в пентхаусе. Фотографии работ, которые я иногда выкладывала в соцсетях, были любительскими, не передающими всей тонкости дела. Рекомендации? От кого? От Глеба, который считал мою работу блажью? Или от тех редких клиентов, контакты которых тоже остались в недосягаемой зоне?
Я рассылала резюме, написанное наспех с помощью Полины прошлой ночью, в котором обтекаемо указывался «опыт работы по частным заказам». Ответов не было. Тишина. Или вежливые отказы: «К сожалению, на данный момент вакансий нет», «Ваша квалификация не соответствует нашим требованиям», «Нам нужен специалист с опытом работы в музейной реставрации».
Каждый отказ бил по самооценке, по только-только зарождающейся уверенности. Может, Глеб прав? Может, без него я действительно никто? Пустое место?
Я позвонила в несколько антикварных салонов и реставрационных мастерских, которые нашла в интернете. Голос дрожал, когда я представлялась и спрашивала о работе. Ответы были вежливыми, но неутешительными. Рынок узкий, конкуренция высокая, все места заняты. В одной мастерской пожилой мастер, выслушав меня, вздохнул: «Девушка, да кто ж вас так возьмет, без портфолио, без рекомендаций? Нынче время такое, никому кота в мешке не надо. Приносите примеры работ, тогда и поговорим».
Приносить примеры работ… Легко сказать.
К обеду я была совершенно вымотана. Не от физической усталости, а от моральной. От ощущения безысходности, от того, что я бьюсь головой о стену. Я сидела на кухне Полины, тупо глядя в окно на спешащих куда-то людей, и чувствовала, как отчаяние снова подступает к горлу.
И тут зазвонил телефон – тот самый, который дала мне Полина, с новой, никому не известной симкой. Я вздрогнула. Кто это мог быть? Адвокат? Милана? Или… он? Глеб? Узнал номер?
Сердце заколотилось. Я посмотрела на экран. Номер был незнакомый. Я нажала на кнопку ответа, поднесла телефон к уху, боясь услышать холодный, насмешливый голос мужа.
– Алло? – мой голос прозвучал сипло.
– Евлалия Андреевна Романова? – спросил незнакомый мужской голос. Приятный баритон, вежливый, но деловой.
– Да… это я. А кто это?
– Меня зовут Степан Аркадьевич Орловский. Я владелец небольшой антикварной галереи на Пречистенке. Мне ваш контакт дала Милана Арсеньева, фотограф. Она сказала, вы – реставратор мебели и ищете работу или заказы?
Я замерла, не веря своим ушам. Милана! Моя сумасбродная, но такая верная Милка! Она нашла!
– Да… да, это я! Ищу! Очень! – выпалила я, чувствуя, как по щекам снова катятся слезы, но на этот раз – слезы облегчения и благодарности.
– Отлично, – голос Орловского оставался спокойным, но в нем послышались теплые нотки. – У меня как раз есть один интересный объект. Старинное кресло, карельская береза, начало девятнадцатого века. Требуется деликатная реставрация обивки и полировки. Сложная работа, не каждый возьмется. Милана очень вас рекомендовала, сказала, у вас золотые руки и тонкий вкус. Вы могли бы подъехать завтра, посмотреть? Обсудим детали, условия.
– Да! Конечно! Завтра! В любое время! – я была готова ехать прямо сейчас.
– Договорились. Тогда жду вас завтра в час дня у себя в галерее. Адрес я пришлю сообщением. До встречи, Евлалия Андреевна.
– До встречи, Степан Аркадьевич! Спасибо! Огромное спасибо!
Он повесил трубку. Я сидела, сжимая телефон в руке, и улыбалась сквозь слезы. Шанс. Маленький, хрупкий, но шанс. Работа. Настоящая работа по специальности. Возможность доказать – себе, Глебу, всему миру – что я чего-то стою. Что я могу.
И тут телефон пиликнул снова. Номер Глеба. Я похолодела. Рука дрогнула, но я заставила себя ответить. Нельзя показывать страх. Нельзя давать ему повод думать, что он победил.
– Да, – сказала я как можно ровнее.
– Как дела, Лалочка? – его голос был вкрадчивым, почти ласковым, но от этой фальшивой нежности по спине пробежал мороз. – Как тебе свободная жизнь? Небось, уже по теплой постельке и вкусным ужинам соскучилась?
Я молчала, стиснув зубы.
– Я тут подумал… Может, я погорячился? Все-таки шесть лет вместе… не чужие люди. Может, встретимся, поговорим? Обсудим все спокойно? Ты ведь знаешь, я щедрый. Можем договориться по-хорошему. Без адвокатов, без скандалов. Приезжай сегодня вечером. Я буду ждать. В нашем ресторане, помнишь? На Патриарших. В восемь. Не опаздывай.
Он говорил так, словно делал мне великое одолжение. Словно я должна была броситься ему на шею от благодарности за возможность «договориться по-хорошему». Унизить, выбросить, лишить всего, а потом – «приезжай, поговорим, я щедрый». Какая наглость! Какое чудовищное самомнение!
– Нет, Глеб, – ответила я холодно, стараясь, чтобы голос звучал как можно тверже. – Я не приеду. Ни сегодня, ни завтра. Все наши дальнейшие разговоры – только через адвокатов. Моего адвоката. И твоего.
На том конце провода повисла тишина. Потом я услышала его тихий, злой смешок.
– Вот как? Адвоката уже нашла? Быстро ты. Ну что ж, Лала. Как хочешь. Только потом не жалуйся. Ты сама выбрала войну. А на войне, как известно… – он сделал паузу, и голос его стал ледяным, – пленных не берут. Не забывай об этом.
Он повесил трубку. Я сидела, глядя на погасший экран. Руки дрожали, но это была уже не дрожь страха. Это была дрожь ярости. Война так война. И я буду драться. До конца.
Вечером вернулась Полина. Я рассказала ей про звонок от Орловского, про Глеба. Полина расцвела от новости про работу, но помрачнела, услышав про угрозы Глеба.
– Он не шутит, Лала, – сказала она серьезно. – Этот человек способен на все, если его загнать в угол или уязвить его самолюбие. Будь предельно осторожна. И никаких встреч с ним наедине, слышишь? Только с адвокатом.
Мы снова сидели на кухне, обсуждая планы. Полина помогла мне найти в интернете фотографии моих старых работ, которые я когда-то выкладывала на своей странице в соцсети. Качество было не ахти, но это хоть что-то, чтобы показать Орловскому. Мы продумали, как я буду добираться завтра до галереи, что говорить, как вести себя.
– Ты справишься, – сказала Полина на прощание, когда я уже укладывалась спать на диване. – Ты сильная. Гораздо сильнее, чем ты думаешь. И чем он думает.
Я закрыла глаза. Ярость внутри немного утихла, сменившись странным, холодным спокойствием. Да, я боялась. Но страх больше не парализовал. Он стал топливом. Топливом для моих дальнейших свершений. И завтрашний день – встреча с Орловским, это лишь первый шаг к полной независимости от Глеба.
***
❤️ Нравится книга? Подпишитесь на мою страницу по этой ссылке: https://litnet.com/shrt/X-Tt Просто нажмите кнопку "Отслеживать автора" вверху профиля! Плюсик к карме и +100 к моей мотивации работать еще больше ради Вас! ❤️
Глава 4
Тишина давила на барабанные перепонки гулким, вязким вакуумом, непривычным после долгих лет жизни под аккомпанемент приглушенных звуков системы «умный дом», едва слышного гула вентиляции и далекого шума мегаполиса за панорамными окнами пентхауса.
Здесь, в небольшой, уютной, но такой чужой квартире Полины на Проспекте Мира, тишина была другой – живой, наполненной скрипом старого паркета, мерным тиканьем часов на стене и предрассветным шепотом города за окном.
Я проснулась задолго до будильника, резко вынырнув из короткого, тревожного сна, в котором снова и снова прокручивались осколки вчерашнего дня.
Голос Глеба по телефону – вкрадчивый, фальшиво-ласковый, а потом ледяной, полный неприкрытой угрозы: «Ты сама выбрала войну… пленных не берут».
Сухие, безжалостные слова адвоката Максима Игнатьевича, развеявшие последние иллюзии о легком разводе и справедливом разделе: «Доказать сложно… Глеб влиятелен… Готовьтесь к долгой, грязной борьбе… Вам нужен компромат».
Унизительные отказы в реставрационных мастерских, где на меня смотрели как на пустое место без портфолио и рекомендаций. И наконец – тоненький лучик надежды, звонок от Степана Аркадьевича Орловского, владельца галереи на Пречистенке, которому Милана умудрилась меня сосватать. «Старинное кресло… карельская береза… подъезжайте завтра, посмотрим…»
Завтра наступило. Сердце сжималось от смеси панического страха и отчаянной, почти болезненной надежды. Это мой шанс. Возможно, единственный. Шанс доказать – не Глебу, нет, ему я уже ничего доказывать не хотела, – а себе, что я чего-то стою сама по себе. Что мои руки, мой опыт, моя страсть к старинным вещам – это не просто «милое хобби», как презрительно называл это муж, а профессия, которая может меня прокормить. Хотя бы прокормить. О большем я пока и не мечтала.
Я лежала на диване, тело ломило от неудобной позы и пережитого стресса. За окном серело небо, обещая еще один типично московский майский день – прохладный, пасмурный, с угрозой дождя. Вставать не хотелось. Хотелось снова зарыться под одеяло, спрятаться от этого нового, враждебного мира, в который меня так безжалостно вышвырнули. Но вчерашняя холодная ярость, родившаяся из пепла унижения, не утихла. Она тлела внутри ровным, злым огоньком, заставляя двигаться.
Полины не было. Она, вечный трудоголик, наверняка умчалась на работу еще затемно, оставив на кухонном столе очередную записку своим четким, юридически выверенным почерком: «Лалка, удачи сегодня у Орловского! Помни, ты лучшая! Завтрак в холодильнике, кофе в термосе. Целую, твоя П.»
Я заставила себя выпить кофе, почти не чувствуя вкуса. Потом села за ноутбук Полины. Портфолио. Боже, какое портфолио? Все мои фотографии, все наработки остались на моем личном компьютере, там, в той прошлой жизни, за захлопнувшейся дверью пентхауса.
Единственное, что пришло в голову вчера вечером, когда мы с Полиной лихорадочно пытались собрать хоть что-то, – это мои старые, полузабытые аккаунты в соцсетях. Заброшенный блог на LiveJournal, который я вела еще в студенчестве, выкладывая туда первые неумелые попытки реставрации. Старый альбом ВКонтакте с фотографиями «для друзей», где мелькали мои работы, снятые наспех, на телефон, при плохом освещении, часто вперемешку с котиками и цветочками.
Я открыла эти пыльные архивы своей прежней, наивной жизни. Вот оно – кресло «до» и «после», разница видна, но качество снимка ужасное, все в тенях, цвет искажен. Вот фрагмент инкрустации на старинной шкатулке – красивая работа, тонкая, но на фото блики, пылинки, и общий вид изделия непонятен.
Вот я сама, улыбающаяся, стою в своей маленькой мастерской (Глеб тогда еще разрешал мне занимать угол в одной из комнат), на заднем плане – полуразобранный комод, какие-то баночки с лаком…
Любительщина. Стыдная, жалкая любительщина. Как я могу показать это Орловскому, владельцу респектабельной галереи? Он же просто рассмеется мне в лицо.
Руки опустились. Отчаяние снова подступило к горлу. Может, не ехать? Сказать, что заболела? Сказать, что передумала? Но тогда что? Снова рассылать резюме без ответа? Жить на деньги Полины? Нет. Это не выход. Нужно идти. Даже с этим убогим подобием портфолио. Нужно хотя бы попытаться.
Я скопировала несколько самых приличных, на мой взгляд, фотографий на флешку. Потом начала мучительно выбирать одежду.
Что надеть, чтобы выглядеть профессионально, но при этом не жалко? Вещи Полины – стильные, деловые, но они сидели на мне чуть мешковато, кричали о том, что они чужие.
Моей собственной одежды у меня не было – только то унизительное кружевное белье, которое сейчас вялым комком лежало где-то в корзине для грязного белья в ванной Полины, да мужская куртка таксиста, все еще висевшая на вешалке в прихожей.
Мысль о куртке и о ее владельце вызвала мимолетную волну тепла. Его спокойные глаза, его молчаливое сочувствие, его неожиданная доброта той страшной ночью. Кто он? Почему помог? Эти вопросы так и остались без ответа, но само воспоминание о нем придало немного сил. Не все в этом мире – Глебы. Есть и другие люди.
Я остановила свой выбор на строгих темно-синих брюках и белой блузке Полины. Да, немного не по размеру, но строго, почти официально. Волосы собрала в низкий хвост. Минимум косметики – только чтобы скрыть синяки под глазами и придать лицу хоть какой-то цвет.
В зеркале отразилась бледная, серьезная женщина с испуганными, но решительными глазами. Не реставратор с именем, но и не заплаканная раздавленная жертва. Просто человек, которому очень нужна эта работа.
До Пречистенки я добиралась на метро, экономя каждый рубль из Полининых денег.
Галерея Степана Аркадьевича Орловского располагалась в тихом переулке, за скромной дверью без кричащей вывески. Внутри царила атмосфера респектабельной тишины, прерываемой лишь скрипом старинных половиц.
Пахло воском, полированным деревом и пылью веков. Стены были увешаны картинами в тяжелых рамах, в витринах тускло поблескивало старинное серебро, фарфор, стекло. Мебель – темная, массивная, явно с историей. Здесь не было показной роскоши пентхауса Глеба, но чувствовалось подлинное богатство – богатство времени, искусства, традиций.
Меня встретил сам Орловский – мужчина лет пятидесяти с небольшим, сухощавый, с проницательными, чуть прищуренными глазами за стеклами очков в тонкой роговой оправе. Одет он был неброско, но элегантно – мягкий твидовый пиджак, кашемировый джемпер, идеально выглаженные брюки.
Он не был похож ни на моего адвоката, циничного и жесткого, ни на Глеба, с его аурой агрессивной власти. В Орловском чувствовались интеллигентность, глубокие знания и, возможно, легкий снобизм ценителя прекрасного.
— Евлалия Андреевна? Прошу вас, – он указал на два старинных кресла у небольшого столика. – Милана мне о вас рассказывала. Сказала, у вас редкий дар чувствовать дерево, понимать душу старых вещей.
Я села, чувствуя, как колотится сердце. От его слов стало немного теплее, но и страшнее – оправдать такую рекомендацию! Я достала ноутбук Полины, открыла папку с жалкими фотографиями.
— Степан Аркадьевич, я должна сразу объяснить… У меня сейчас нет доступа к моему основному портфолио, оно осталось… в другом месте. Все, что я могу показать, это несколько старых снимков, качество ужасное, но…
Я замялась, голос предательски дрогнул. Орловский взглянул на экран, быстро пролистав фотографии. Его лицо оставалось непроницаемым.
— Да, качество оставляет желать лучшего, – констатировал он спокойно. – Но кое-что увидеть можно. Рука чувствуется. Технику знаете? С разными породами дерева работали? Лаки, политура, маркетри?
Он начал задавать вопросы. Точные, профессиональные. О методах снятия старого покрытия, о способах борьбы с древоточцем, о подборе шпона, о тонкостях золочения… Я отвечала, и чем больше он спрашивал, тем увереннее становился мой голос. Я знала ответы. Я любила это. Это было мое. Моя территория, где я чувствовала себя не приложением к Глебу, не жертвой обстоятельств, а специалистом.
Орловский слушал внимательно, иногда кивая, иногда задавая каверзные уточняющие вопросы. Он явно проверял меня, но не унизительно, а скорее… с интересом. Как эксперт оценивает другого эксперта.
Наконец, он удовлетворенно хмыкнул.
— Что ж, теория у вас на уровне. Посмотрим, как с практикой. Пойдемте, покажу вам пациента.
Он провел меня в небольшую комнату в глубине галереи, служившую, видимо, мастерской или складом. Здесь пахло скипидаром, лаком и столярным клеем – знакомые, почти родные запахи. Посреди комнаты, накрытое белой простыней, стояло оно. Орловский аккуратно снял покрывало.
Кресло. Изящное, на гнутых ножках, с высокой спинкой и резными подлокотниками.
Карельская береза, ее неповторимый перламутровый рисунок угадывался даже сквозь потускневший, потрескавшийся лак. Начало девятнадцатого века, ампир, возможно, петербургская работа.
Вещь была прекрасна в своей изначальной гармонии, но время и небрежное обращение оставили на ней свои безжалостные следы. Обивка – некогда, видимо, дорогой шелк или бархат – выцвела, истерлась до дыр, пружины сиденья просели. Дерево было исцарапано, в нескольких местах виднелись темные пятна, похожие на следы от воды или чего-то еще, мелкие сколы на резных элементах нарушали общую линию.
— Работа деликатная, Евлалия Андреевна, – повторил Орловский, внимательно наблюдая за моей реакцией. – Чуть передавишь при расчистке – испортишь патину. Не тот лак подберешь – убьешь блеск карельской березы. Ткань нужна аутентичная или очень близкая по стилю и фактуре. И с пружинами придется повозиться. Не каждый возьмется. А те, кто возьмется, ломят такие цены, что проще новое купить. Но я не хочу новое. Я хочу вернуть к жизни именно это кресло. У него есть история. Душа.
Я молча подошла ближе. Мои пальцы сами потянулись к дереву – гладкому, но холодному, хранящему память десятилетий. Я провела ладонью по резному подлокотнику, ощущая под пальцами неровности сколов. Осторожно приподняла край истлевшей обивки, заглядывая внутрь, оценивая состояние каркаса, пружин, набивки.
Глаза горели профессиональным азартом, руки чесались немедленно приступить к работе. Я уже видела, как оно будет выглядеть после реставрации – снова сияющее перламутровым блеском дерева, обитое благородной тканью, гордое, изящное.
Я начала говорить. Быстро, увлеченно, забыв о своей неуверенности, о страхах, о Глебе. Говорила о том, как нужно будет аккуратно снять старый лак, не повредив древесину, как обработать от возможных вредителей, как заделать сколы и трещины, используя технику подгонки вставок из той же породы дерева. Как подобрать правильную морилку, чтобы выровнять тон, и какой шеллачный лак даст тот самый, нужный блеск и глубину. Как перебрать и укрепить пружинный блок, заменить набивку на традиционный конский волос. И какая ткань – возможно, репс или дамаст с неброским классическим рисунком – идеально подойдет к стилю эпохи и красоте самой березы.
Орловский слушал молча, его глаза за стеклами очков внимательно следили за моими руками, за выражением моего лица. Когда я закончила, он помолчал немного, а потом медленно кивнул.
— Хорошо. Очень хорошо, Евлалия Андреевна. Вы действительно… чувствуете вещь. Беру вас на пробу. – Он назвал сумму аванса. Она была скромной, учитывая сложность работы, но для меня сейчас – целым состоянием. Прожиточным минимумом на ближайший месяц. – Вот, возьмите. Остальное – по завершении. Срок – две недели. Думаю, вам придется работать здесь, у меня, перевозить его рискованно. Место я вам организую. Справитесь?
— Да! – выдохнула я, чувствуя, как по щекам катятся слезы облегчения. – Да, Степан Аркадьевич! Я справлюсь! Я вас не подведу! Спасибо!
Он чуть заметно улыбнулся уголками губ.
— Я надеюсь. Милана вас очень рекомендовала. Не хотелось бы в ней разочаровываться.
Я взяла протянутые им купюры. Они были настоящими, теплыми от его рук. Первая моя зарплата. Первый шаг к независимости. Первый бой, который я, кажется, выиграла. Чувство головокружительного облегчения смешивалось с тяжестью огромной ответственности. Не подвести. Ни Милану, ни Орловского. Ни себя.
Я вышла из галереи на улицу, прижимая к груди папку с описанием заказа и зажав в кулаке драгоценные купюры. Накрапывал мелкий, противный дождь, небо было серым, но мне казалось, что светит солнце. Я сделала это! У меня есть работа! Настоящая!
Усталость навалилась внезапно, как только схлынул адреналин. Целый день на ногах, нервное напряжение… Хотелось только одного – добраться до Полиной квартиры, упасть на диван и хоть немного отдохнуть. Но метро… снова толкаться в душном вагоне, чувствовать на себе взгляды… Нет. Сегодня я могу позволить себе маленькую роскошь. Я достала телефон Полины, открыла приложение такси.
Машина приехала на удивление быстро. Белая, чистая Kia K5. Я села на заднее сиденье, назвала адрес на Проспекте Мира и устало откинулась на спинку, прикрыв глаза. Погруженная в свои мысли – планы по реставрации, расчет материалов, радость от первой победы, – я не сразу обратила внимание на водителя.
Музыка в салоне была тихой, ненавязчивой – какой-то спокойный инструментальный джаз. Не радио. В воздухе витал легкий, едва уловимый аромат кофе и чего-то еще – чистого, свежего. Я открыла глаза и посмотрела в зеркало заднего вида.
Сердце сделало кульбит и ухнуло куда-то вниз.
За рулем сидел... ОН.
Он тоже поймал мой взгляд в зеркале. Легкая, едва заметная улыбка тронула уголки его губ. Внимательные глаза смотрели спокойно, но с искоркой… узнавания? Удивления? Или чего-то еще?
— Мы снова встретились, – голос его был таким же тихим и ровным, как и в ту ночь. Но теперь в нем слышались теплые нотки.
— Видимо, судьба, – пробормотала я, чувствуя, как краска заливает щеки. Это было уже слишком. Два раза подряд. В огромной Москве. Случайность? Или…?
— Как ваш день? – спросил он, снова глядя на дорогу. – Кажется, сегодня он много лучше, чем прошлая наша встреча?
Его деликатность поражала. Он помнил. Но не лез с расспросами, не напоминал об унизительных обстоятельствах нашей первой встречи.
— Да… гораздо лучше, – ответила я, сама удивляясь своему внезапному порыву поделиться. – Я… я нашла работу. Вернее, первый заказ. Реставрация старинного кресла.
— Реставрация? – в его голосе прозвучал неподдельный интерес. – Это потрясающе! Сложно, наверное? Требует огромного терпения и знаний.
Мы разговорились. Вернее, говорила в основном я, увлеченно рассказывая про карельскую березу, про ампир, про предстоящую работу. Он слушал внимательно, задавал вопросы – и они были на удивление толковыми, не дилетантскими. Он спросил про особенности полировки шеллаком, про то, как отличить подделку от оригинала, про то, где искать аутентичные ткани для обивки. Откуда простой таксист может знать такие вещи и задавать такие вопросы?
Его звали Кирилл.
Я снова украдкой разглядывала его в зеркало. Спокойный профиль, сильные руки на руле. Чистая, но простая одежда. И часы. Сегодня я разглядела их лучше. Стальной корпус, темный циферблат, строгий дизайн. Не кричащие, не золотые, но безошибочно дорогие. Такие часы не носят обычные таксисты, работающие по ночам. И этот идеальный порядок в машине, и музыка… И эта его осведомленность в искусстве...
— А вы… вы увлекаетесь антиквариатом? – осторожно спросила я.
— Немного, – он чуть пожал плечами, уклончиво. – Люблю красивые вещи с историей. У них есть душа, как бы сказал Орловский.
Орловский?! Он что, был там? Следил за мной? Или это просто совпадение, что он употребил то же слово?
— Орловский… Вы его знаете? – спросила я напрямик, чувствуя, как холодеют кончики пальцев.
— Наслышан, и не раз подвозил к его лавке пассажиров... по долгу службы... – так же спокойно ответил он. – Известный коллекционер. С непростым характером, говорят. Но вы, кажется, нашли с ним общий язык? Это хорошо. Очень рад за вас.
Он снова ушел от прямого ответа. Загадка только сгущалась. Кто он? Почему он появляется в моей жизни в самые знаковые моменты? Почему так интересуется мной, но ничего не рассказывает о себе?
Мы подъехали к дому Полины. Я достала из сумки деньги – часть драгоценного аванса.
— Сколько с меня?
— Я же сказал, не нужно, – он снова мягко остановил меня. – Считайте это моим небольшим вкладом в возрождение искусства. И инвестицией в ваш будущий успех.
Он улыбнулся – теплее, чем раньше, почти открыто.
— А если серьезно, Евлалия… можно я буду вас так называть? Лала – слишком… по-домашнему, наверное?
— Да, конечно, – кивнула я, снова смутившись.
— Если вам понадобится помощь… ну, скажем, перевезти это ваше кресло потом… или еще что-то… Не мебель же вам самой таскать? – он протянул мне маленькую визитку. Простую, из плотного белого картона. На ней было только имя «Кирилл» и номер телефона. Ни фамилии, ни должности. – Звоните. Не стесняйтесь. Буду рад помочь.