Измена: За Порог В Одном Белье

Глава 5 (от лица Глеба Воронцова)

Холодное, почти стерильное солнце поздней весны заливало кабинет сквозь панорамное стекло от пола до потолка. Москва расстилалась внизу – серо-стальная, прошитая нитями дорог, увенчанная иглами Сити, которые отсюда, с высоты семидесятого этажа башни «Империя», казались почти игрушечными. Мой город. Город, который я подчинял, покупал. Город, где каждый камень, казалось, знал свое место и своего хозяина.

Я стоял у окна, спиной к огромному столу из черного мореного дуба, на котором царил идеальный, почти хирургический порядок. Бокал с янтарным односолодовым виски приятно холодил ладонь. Вкус – сложный, дымный, с нотками торфа и вереска – был единственным удовольствием, которое я позволял себе в рабочее время. Он помогал приглушить глухое, сосущее раздражение, которое тлело где-то под ребрами с самого утра.

Лала. Евлалия. Даже имя ее звучало как насмешка – мягкое, старомодное, совершенно не соответствующее той холодной, упрямой искорке, что я видел в ее глазах в ту последнюю ночь. Перед тем, как вышвырнуть ее вон.

Впрочем, искорка эта была лишь предсмертным всполохом. Я был уверен, что урок усвоен. Что она сидит сейчас у своей подружки-юристки, заливаясь слезами, проклиная меня и одновременно жалея себя, беспомощная, раздавленная, осознавшая наконец, кто она такая без меня. Никто. Пустое место. Красивая обертка, из которой вынули дорогое содержимое – мое имя, мои деньги, мою защиту.

Но утренний доклад Семенова, начальника моей службы безопасности, внес диссонанс в эту привычную картину мира. Лала не просто плачет. Она действует. Адвокат. И не какой-нибудь заштатный клерк, а сам Максим Игнатьевич. Старый лис, акула бракоразводных процессов, человек с репутацией бульдога, который вгрызается в глотку противника и не разжимает челюстей, пока не получит свое. Откуда у нее деньги на него? Неужели подружка Полина оплатила?

Или… нет, это исключено. Все ее счета, до последней копейки, были надежно заморожены моим звонком в банк еще позавчера утром. Ни одна мышь не проскочит. Значит, Игнатьевич взялся за дело на перспективу? Рассчитывает откусить кусок от моего состояния при разделе?

Наивные.

Я отпил виски. Лед тихо звякнул о хрусталь.

Дерзость. Какая неслыханная дерзость с ее стороны. После всего, что я для нее сделал. Вытащил из ее провинциальной пыли, отмыл, одел, вывел в свет. Сделал из серой мышки почти леди. Дал ей жизнь, о которой она и мечтать не смела. А она… она посмела поднять голову. Посмела усомниться во мне, устроить истерику из-за какой-то дешевой сережки, а теперь еще и нанять адвоката? Пытаться что-то отсудить у меня? У меня?!

Раздражение снова поднялось волной, смешиваясь с холодным, расчетливым гневом.

Она не понимает. Она совершенно не понимает, с кем связалась.

Она думает, это игра? Что можно вот так просто уйти, хлопнув дверью (вернее, будучи выставленной за дверь), а потом предъявлять какие-то права? Права есть только у сильного. У того, кто платит. У того, кто держит в руках все нити. А она – всего лишь марионетка, которая возомнила себя кукловодом.

Нужно было ее немного встряхнуть. Напомнить о реальности. О том, кто здесь устанавливает правила. Мои мысли текли привычно, холодно, просчитывая ходы.

Усилить давление. Перекрыть последние лазейки. Заставить почувствовать настоящий холод, настоящую безысходность. Чтобы поняла. Чтобы приползла.

В этот момент на столе тихо пискнул селектор. Голос секретарши – молодой, чуть заискивающий – прозвучал в динамике:

– Глеб Сергеевич, простите, что беспокою. Вам звонок от господина Орловского, галерея антиквариата на Пречистенке. Соединять?

Орловский? Я нахмурился. Степан Аркадьевич. Пыльный антиквар, сноб, вращающийся в кругах старой московской интеллигенции. Мы пересекались пару раз на каких-то скучных благотворительных аукционах, куда меня затаскивала Изольда. Зачем я ему понадобился? Неужели решил предложить очередную «уникальную» картину для моей коллекции? Или денег взаймы попросить? Эти ценители прекрасного вечно сидят без гроша.

– Соединяй, Леночка, – бросил я в селектор, делая еще глоток виски.

– Глеб Сергеевич? Добрый день. Орловский беспокоит. Простите за вторжение… Неловко вас отвлекать по такому, в общем-то, пустяковому вопросу…

Голос антиквара был вежливым до подобострастия, но в нем слышались нотки растерянности.

– Говорите по существу, Степан Аркадьевич, – прервал я его, не терпящий пустой болтовни.

– Да-да, конечно… Дело в том, Глеб Сергеевич… ко мне вчера обратилась одна молодая дама… реставратор. По рекомендации, от Миланы Арсеньевой, фотографа, может, знаете такую? Так вот, эта дама… Евлалия Андреевна… фамилия… Романова, кажется… но я засомневался и чуть позже узнал, что она бывшая Воронцова… или не бывшая... в общем, хотел прояснить ситуацию...

Я замер, бокал застыл на полпути ко рту. Романова. Евлалия Андреевна. Бывшая Воронцова. Значит, не просто ищет работу. Уже нашла? У этого? Невероятно. Скорость, с которой она пыталась барахтаться, начинала вызывать не только презрение, но и легкое, почти незаметное удивление.

– И что же эта дама? – спросил я как можно ровнее, скрывая свое истинное отношение за маской холодного любопытства.

– Я… я дал ей небольшой заказ, Глеб Сергеевич, – Орловский явно нервничал, видимо, уже жалея о своем звонке. – Старинное кресло, карельская береза… Она произвела впечатление знающего специалиста, говорила очень толково… И Милана так ее хвалила… Но потом я подумал… все-таки фамилия… связи… Может, я поступил неосмотрительно? Не хотел бы я ненароком… э-э… доставить вам какие-то неудобства, Глеб Сергеевич… Вы ведь человек занятой, влиятельный… А тут…

Я слушал его сбивчивый лепет, и губы мои кривились в злой, презрительной усмешке. Вот оно. Мир тесен. А мир больших денег и связей – еще теснее. Орловский, видимо, по своим каналам быстро выяснил, кто такая «бывшая Воронцова», и теперь трусливо пытался подстелить соломки, опасаясь моего гнева. Как предсказуемо. Как скучно.

– Успокойтесь, Степан Аркадьевич, – мой голос сочился ледяным спокойствием. – Никаких неудобств вы мне не доставили. Пока. Евлалия Андреевна действительно… переживает сейчас не лучший период. Развод, знаете ли. Отражается на… эмоциональном состоянии. Нервы. Нестабильность. Иногда это сказывается и на работе. На качестве. На сроках. Вы понимаете, о чем я?

Я сделал паузу, давая ему возможность переварить прозрачный намек. Судя по тишине на том конце провода, он все понял правильно.

– Да… да, Глеб Сергеевич… Кажется, понимаю… – пробормотал он. – Это… это очень прискорбно. Талантливая девушка, вроде бы…

– Талант – это еще не все, Степан Аркадьевич. Нужна надежность. Стабильность. Ответственность. Чего у Евлалии Андреевны сейчас, к сожалению, в дефиците. Но это, разумеется, ваше дело, с кем сотрудничать. Я лишь… по-дружески, так сказать… делюсь информацией. Чтобы вы потом не удивлялись, если что-то пойдет не так.

– Благодарю вас, Глеб Сергеевич! Искренне благодарю за… за предупреждение! Я… я все учту. Непременно. Спасибо, что уделили время. До свидания.

Он торопливо повесил трубку. Я поставил бокал на стол. Холодное удовлетворение разлилось внутри. Один звонок. Пара намеков. И хрупкий мирок ее надежд уже трещит по швам. Этот Орловский теперь десять раз подумает, прежде чем давать ей новые заказы или даже платить за этот. А скорее всего, просто найдет предлог, чтобы отказаться от ее услуг. Минус один.

Нужно продолжать. Методично, шаг за шагом. Отсекать все пути, все возможности. Загнать ее в угол. Туда, где единственный выход – вернуться ко мне. На коленях.

В дверь постучали. Вернее, это был не стук, а легкое, уверенное царапанье наманикюренных ногтей по дереву. Изольда. Всегда без предупреждения. Всегда с видом хозяйки положения.

– Можно, любимый? – она просунула в щель свою идеально уложенную белокурую голову, сверкнув холодными голубыми глазами.

– Входи, – бросил я, не поворачиваясь.

Она скользнула в кабинет, как пантера – гибкая, грациозная, хищная. На ней было что-то невообразимо дорогое и облегающее, цвета фуксии, подчеркивающее каждый изгиб ее точеной фигуры. Шлейф тяжелых, сладких духов – тех самых, что я предпочитал в последнее время, – ударил в нос, на мгновение вызвав неприятную ассоциацию с той ночью, с Лалой, с ее обвинениями. Черт.

Изольда подошла к столу, лениво провела пальцем по глянцевому журналу, который я даже не заметил среди деловых бумаг. VOGUE. Сентябрьский номер.

– Глебушка, ты видел? Какое колье! – она ткнула пальчиком в рекламную страницу, где на фоне бархата сверкала россыпь огромных бриллиантов. – Оно мне совершенно необходимо к новому платью от Диор. Ты же мне его подаришь, правда, милый?

Ее голос был капризным, мурлыкающим, но за этой игривостью скрывалась стальная хватка женщины, привыкшей получать все, что она хочет.

Изольда была моим трофеем, моим статусным аксессуаром. Красивая, дорогая, известная в узких кругах владелица модной галереи на Патриарших. Она идеально смотрелась рядом со мной на приемах, ее связи в мире искусства иногда бывали полезны. Она была предсказуема в своих желаниях – деньги, бриллианты, светские рауты. Ее легко было контролировать, покупая ее лояльность очередным дорогим подарком. Но иногда ее ненасытность утомляла.

Я мельком взглянул на колье. Безвкусное, кричащее. Но цена, несомненно, впечатляла. Цена ее преданности.

– Посмотрим, Зола, – ответил я уклончиво.

Она надула губки, идеально очерченные яркой помадой.

– Ну, Гле-е-еб… А еще я хочу на Мальдивы. Прямо сейчас. Устала от этой серости.

Мальдивы. Опять.

В памяти вдруг всплыл другой образ. Лала. Тихая, скромная Лала, которая радовалась букету полевых ромашек больше, чем бриллиантам. Которая просила не Мальдивы, а поездку в Суздаль, побродить по старым улочкам, посмотреть на церкви. С которой можно было просто молчать, и это молчание не было неловким. С ней было… проще. Да, до отвращения скучнее. Предсказуемее.

В ней не было этого хищного блеска Изольды, этой показной роскоши, этой жажды жизни (или жажды денег?). Но было что-то другое. Какая-то… надежность? Уют? То, чего мне никогда не хватало, и что я сам же разрушил своей скукой и жаждой новизны.

Черт, о чем я думаю? Ностальгия? Смешно. Лала – прошлое. Ошибка. Досадная помеха.

– Ты опять думаешь о своей мышке? – голос Изольды стал жестким, колючим. Она безошибочно угадала направление моих мыслей. Или просто ревновала по привычке. – Надеюсь, ты ее уже вышвырнул окончательно? А то эти слухи… Вчера у Петровских все только и шептались. Неприятно, знаешь ли. Моему имиджу это вредит.

– Твоему имиджу вредит твоя глупость, Зола, – отрезал я холодно. – Не лезь не в свое дело. Занимайся своими галереями и тряпками.

Я достал из внутреннего кармана пиджака портмоне, вынул платиновую кредитную карту. Бесконтактную, безлимитную. Бросил ее на стол перед Изольдой.

– Купи себе свое колье. И на Мальдивы слетай. Одна. Мне нужно работать.

Ее глаза хищно блеснули. Обида мгновенно испарилась, сменившись торжеством. Она подхватила карту, как голодный зверь – добычу. Провела язычком по пухлым губам.

– Какой ты у меня щедрый, Глебушка, – промурлыкала она, наклоняясь ко мне через стол и посылая воздушный поцелуй. – Я знала, что ты меня любишь.

Она развернулась и вышла, покачивая бедрами, оставляя за собой шлейф приторных духов и ощущение пустоты. Любовь. Какое пошлое, бессмысленное слово. Любовь покупается. Как и все остальное в этом мире. Вопрос только в цене.

Я снова нажал кнопку селектора.

– Леночка, соедини меня с Семеновым. Срочно.

Через секунду в трубке раздался четкий, лишенный эмоций голос начальника моей службы безопасности.

– Слушаю, Глеб Сергеевич.

– Семенов, – мой голос стал жестким, не терпящим возражений. – Значит так. Объект «Л». Усилить контроль. Мне нужно знать каждый ее шаг, каждый вздох, каждый контакт. Повесить на нее «хвост» круглосуточно, но незаметно. Телефон – на полную прослушку. Квартира подружки – тоже проверить на предмет «жучков», если есть возможность. Адвокат Игнатьевич – собрать на него все, что можно. Любой компромат. Любая грязь. Антиквар Орловский – позвонить ему еще раз. От меня. Объяснить популярно, что сотрудничество с Воронцовой может крайне негативно сказаться на его… спокойствии. И на сохранности его антиквариата. Намекнуть на проблемы с налоговой, пожарными, чем угодно. Пусть откажется от ее услуг. Немедленно. Под любым предлогом. Это приказ.

– Будет сделано, Глеб Сергеевич. Есть еще одна деталь. Позавчера вечером она встречалась с неизвестным мужчиной на такси. Белая Kia K5. Номер такой-то. Водитель… – Семенов замялся. – Не пробивается по базам таксопарков. Машина чистая, зарегистрирована на некое ООО «Квантум», профиль – IT, разработка ПО. Водителя ищем.

Неизвестный мужчина? Таксист? Лала? Интересно. Неужели так быстро нашла себе утешение? Или это просто случайность? Хотя в ее положении случайности могут быть опасны.

– Найти этого водителя, Семенов, – прорычал я. – Узнать, кто он такой и что ему нужно от нее. Проверить его связь с ней. Доложить немедленно. И убедитесь, что все ее финансовые каналы перекрыты наглухо. Ни копейки. Ниоткуда. Она должна почувствовать, что такое настоящая нужда.

– Вас понял, Глеб Сергеевич. Выполняю.

Я повесил трубку. План действовал. Удавка сжималась. Финансовая блокада. Профессиональная дискредитация. Изоляция. Наблюдение. Скоро она сломается. Обязательно сломается.

Я подошел к окну. Город внизу жил своей жизнью, равнодушный к маленьким человеческим драмам. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в холодные, стальные тона. Я снова посмотрел на свое отражение в стекле. Спокойное, уверенное лицо человека, который держит мир в своих руках. Который всегда получает то, что хочет. И который никогда не прощает предательства. Или неповиновения.

Лала. Она была моей ошибкой. Моей игрушкой. Моей вещью. И она должна была это усвоить раз и навсегда. Я вспомнил ту ночь. Ее испуганные глаза, ее слезы, ее унижение в одном белье под безжалостным майским дождем. Ни капли сожаления. Только холодное, чистое удовлетворение от восстановленной справедливости. Она сама виновата. Перешла черту. Забыла свое место. Я преподал ей урок. Жестокий, да. Но необходимый.

Пусть помучается. Пусть поймет, что без меня она – ничто. Ноль. Пустое место. Пусть нахлебается этой своей «свободы» до отвращения. А потом… потом я подумаю.

Может быть, из великодушия, позволю ей вернуться. На моих условиях, разумеется. Будет ползать у моих ног, вымаливая прощение, готовая на все ради куска хлеба и крыши над головой. А может, просто сотру ее из своей жизни окончательно, как ненужный файл. Я еще не решил. Это будет зависеть от ее поведения. И от моего настроения.

Главное – она должна быть сломлена. Полностью. Бесповоротно. Чтобы больше никогда не посмела поднять на меня глаза.

Я допил остатки виски. Холодный огонь разлился по венам, принося знакомое чувство абсолютной власти и контроля. Я улыбнулся своему отражению. Игра началась. И я в ней всегда выигрываю.

Глава 6

Дни обрели новый ритм, новую текстуру. Вместо вязкого, липкого ожидания, которым была пропитана моя прежняя жизнь – ожидания возвращения Глеба, его настроения, его милости – пришла иная реальность.

Реальность, пахнущая древесной пылью, скипидаром и свежим лаком. Реальность, наполненная сосредоточенным молчанием, прерываемым лишь скрипом рубанка да шорохом наждачной бумаги. Реальность, где мои руки, так долго бездействовавшие или перебиравшие шелк в бутиках, наконец-то нашли свое истинное предназначение – возвращать к жизни то, что было забыто и сломано.

Первый аванс от Орловского, несколько пятитысячных купюр, которые я пересчитывала снова и снова, казался почти нереальным. Мои. Первые. Заработанные. Они жгли ладонь и одновременно дарили пьянящее чувство свободы, смешанное с ледяным страхом ответственности. Эти деньги были не на очередную пару туфель или поход в спа-салон. Они были на выживание. На аренду угла, где я могла бы творить (я договорилась, что все-таки перевузу кресло в отдельное для работы место).

Также я взяла дополнительную сумму и на расходные материалы. Под отчётность, конечно же. Орловский был щепетильным и скурпулезным в некоторых мелочах. Но наверное, это правильно.

Поиск угла превратился в отдельный квест, унизительный и отрезвляющий.

Квартира Полины, мой спасительный ковчег, категорически не подходила. Я не могла превратить ее уютное, заваленное книгами и юридическими папками жилище в столярную мастерскую с ее неизбежной грязью, пылью и едкими запахами. Нужно было свое пространство.

Я провела два дня, обзванивая объявления и катаясь по самым разным уголкам Москвы, которые раньше видела только из окна машины с водителем.

Сайты пестрели предложениями «аренды под мастерскую», но за красивыми словами часто скрывались убогие, неприспособленные помещения.

Я побывала в сыром, пахнущем плесенью подвале где-то в районе Текстильщиков, где единственный свет давала тусклая лампочка под потолком, а из коммуникаций был только ржавый кран с холодной водой. Владелец, мутный тип с бегающими глазками, заломил за это «эксклюзивное арт-пространство» цену, как за приличную студию.

Я посмотрела несколько гаражей в промзоне на Варшавке – холодные бетонные коробки, где зимой, наверное, замерзает вода в стакане, а летом царит невыносимая духота. Хозяева – суровые мужики в спецовках – смотрели на меня с нескрываемым подозрением: «Деревяшки ковырять? Баба? Ну-ну».

Каждая такая поездка выматывала, высасывала остатки сил и надежды. Мир, в котором люди боролись за каждый квадратный метр, за каждую копейку, оказался таким далеким от блестящего, но бездушного мира Глеба, где проблемы решались одним звонком или движением платиновой карты. Я чувствовала себя выброшенной на берег рыбой, отчаянно хватающей ртом воздух, не понимая, как выжить в этой новой, враждебной стихии.

В какой-то момент я была готова сдаться. Вернуться к Полине, расписаться в собственном бессилии, признать, что Глеб был прав – без него я никто.

Но потом я вспоминала его холодные глаза, его приказ «Сними», ледяной дождь на обнаженной коже… И злость, холодная, яростная, снова поднималась из глубины души, заставляя стиснуть зубы и продолжать поиски.

Наконец, почти потеряв надежду, я наткнулась на объявление, которое показалось лучом света в темном царстве.

Коворкинг для ремесленников в Марьиной Роще.

«Пространство для творчества», «дружелюбная атмосфера», «аренда рабочего места в столярном зале». Цена была не бросовой, но подъемной, съедающей значительную, но не всю часть моего аванса. Я позвонила, договорилась о встрече.

Само здание – старая кирпичная постройка, зажатая между новостройками и складскими помещениями – не внушало оптимизма. Но внутри оказалось неожиданно светло и… живо. Высокие потолки, большие окна, белые стены, кое-где украшенные граффити или картинами.

В большом зале гудел творческий улей: девушки за швейными машинками, парни у гончарных кругов, художники у мольбертов. Пахло краской, глиной, деревом, кофе из небольшой стойки у входа. Атмосфера была немного хаотичной, богемной, но дышала энергией и свободой.

Меня встретила администратор – молодая девушка с пирсингом в носу и фиолетовыми волосами, – провела в столярный зал. Он был отделен стеклянной перегородкой, но звуки все равно доносились. Несколько верстаков были заняты – парень в наушниках сосредоточенно вырезал что-то из дерева, пожилой мужчина в клетчатой рубашке аккуратно склеивал раму. Было несколько свободных мест. Пыльновато, конечно, не без этого. И шумновато. Но светло, тепло, есть вытяжка и розетки у каждого верстака.

– Вот, выбирайте любое, – кивнула администратор. – У нас тут все свои, никто не мешает. Правила простые: убирать за собой, не шуметь после десяти вечера, ну и платить вовремя. Первый месяц – вот столько.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.