Сон

Большевицкие реформы

Через несколько дней после прихода большевиков в Тбилиси несколько человек, одетых в черные кожаные куртки с маузерами на боку, зашли в магазин «Пассаж» и поднялись на третий этаж в кабинет директора. Отрекомендовавшись представителями новой власти, они показали решение о национализации магазина. Константин Карлович Замков молча вытащил из кармана ключи от сейфа, положил их на стол и пошёл домой. Однако дело этим не кончилось. Через пару дней ему позвонили и попросили подойти в назначенное время в городскую управу. Там его пригласили в кабинет председателя, и человек в кожанке, достав из ящика стола ключи от его сейфа, предложил Константину Карловичу стать бухгалтером магазина «Пассаж». Недолго думая, Константин Карлович взял свои ключи и принял предложение уполномоченного комиссара, которому поручили организацию торговли в городе.

А за день до этого в семье Люси Чилингаровой произошло страшное событие. Около одиннадцати часов вечера раздался громкий стук в дверь. В прихожую ввалились несколько человек, показали документы, переговорили негромко с хозяином дома Иваном Михайловичем, приказали ему одеться и увезли с собой. Три человека остались, всех женщин подняли с постелей, собрали в одной комнате и предложили сдать украшения и драгоценности. «Если кто утаит что-нибудь, будет отвечать по революционному закону», — сказал старший. У кого были кольца, бусы, серьги — всё сложили на стол. Эти трое обошли все комнаты, заглянули в ящики и шкафы, написали протокол и приказали подать чай. Через некоторое время вернулся Иван Михайлович с сопровождающими, те ещё раз бегло осмотрели комнаты, и вся команда покинула дом. Позже приходили с обыском ещё два раза, перерыли весь дом, перетряхнули все вещи и забрали все, что посчитали нужным. Магазин свой Иван Михайлович сдал и больше туда не появлялся. Правда, надо сказать, забрать все чекистам не удалось. Самые красивые свои кольца Люся сохранила, сняв, в последний момент с пальца и бросив в стакан для карандашей на чернильном приборе. Они остались с ней на всю жизнь и переходили по наследству.

Подходил к концу период военного коммунизма, и Бог, видимо, до поры хранил Грузию. Экономический эксперимент, в основе которого была революционная целесообразность, прошелся косой по всей России, но не очень задел Грузию. И вскоре наступил период НЭПа — новой экономической политики.

НЭП

В магазинах снова появились продукты, а у людей — деньги. Торговля — это великий двигатель прогресса. Жизнь закипела, люди опять потянулись друг к другу, стали общаться, ходить в гости. Опять заработали театры, рестораны, духаны. Наступила весна 1921 года. Девочки окончили гимназию и нужно было как-то определяться в жизни, получать какую-нибудь специальность. Это было время, когда только начинали основываться высшие учебные заведения в республиках. А хорошее образование можно было получить только в центральных городах России или за границей. Популярными учебными заведениями для женщин были курсы машинописи или бухгалтерии, хотя бухгалтерами довольно часто работали мужчины. Университет в Тбилиси открылся в 1918 году — с единственным факультетом философии, а первый выпуск был в 1922 году. При советской власти открылись четырёхгодичные подготовительные курсы для поступления в университет (рабфак).

В 1920 году в Тбилиси с Алтая прибыл молодой человек приятной наружности. Звали его Иван Карпович Макарьев. Приехал он по причине слабого здоровья — болел часто и долго. Доктора посоветовали ему сменить климат на более тёплый. Отец его имел достаточно крупный конский завод под Бийском, семья была большая, работящая, все дружно трудились в семейном деле, а Иван Карпович занимался бухгалтерией. Вопрос с его отсылкой в Тбилиси отец решил единолично; Ивана быстро собрали в дорогу, вручили матрас из конского волоса, денег на дорогу и обустройство и, как говорится, с глаз долой — из сердца вон. Почему он переехал именно в Грузию, я сказать не могу. Но, так или иначе, оказался Иван Карпович в Тбилиси. Снял небольшую квартирку, устроился на работу экономистом, познакомился с местным обществом, короче — вписался в местную жизнь. Как-то раз, прогуливаясь летним вечером в Верийском парке, он встретился с дядей Колей Калатозовым и предложил ему партию в шахматы, потом — по кружке пива, так они познакомились и подружились. Дядя Коля ввел Ивана в семью Гридиных, где тот познакомился с Леной и через какое-то время предложил ей руку и сердце.

Не могу не написать и о братьях Жене и Толе Янушеках, которые приходились троюродными братьями моей бабушки Лене. Начнём с Толи. Это была натура в высшей степени артистическая. С самого детства, куда бы он ни приходил, там сразу начинался смех, шум, гам. Несмотря на то, что часто это бывало совсем не к месту, Толю с его выходками ничто не могло остановить. Учился он отвратительно, целый день гонял по городу, дрался и хулиганил. Его постоянно оставляли на второй год, но ничто не помогало. Друзей у него было полгорода и все от души его любили. Из школы Толю всё-таки отчислили за неуспеваемость, и встал вопрос: куда устраиваться работать. Родители пытались заинтересовать Толю каким-нибудь ремеслом, но ему ничего не подходило. Ему нравилось пить вино, гулять и веселиться. Решили сделать из него чистильщика обуви — купили ящик, щетку, гуталин и отправили на вокзал. Но из этого ничего хорошего не получилось — вернулся домой без ящика, щёток и гуталина. Тогда его устроили извозчиком на фаэтон (в то время в качестве такси в Тбилиси использовались лёгкие коляски с откидным верхом, запряжённые одной лошадью). Неожиданно эта идея ему очень понравилась, и он взялся за неё с удовольствием и вдохновением. Лихач по натуре, он гонял по городу наперегонки и без всяких правил, а вечером битком набивал коляску своими друзьями и, пьяные, они носились по ночному Тбилиси и распевали песни. В конце концов, из ямщиков его тоже выгнали, но этот период своей трудовой деятельности он всегда вспоминал с большим удовольствием и удовлетворением. Наконец, друзья предложили ему попробовать себя на сцене, и для начала устроили в театр пожарным. После пробного дебюта какой-то второстепенной роли режиссёр взял Толю в труппу. Через некоторое время ему предложили перейти в театр музыкальной комедии в Краснодаре, где он играл первые роли и вскоре получил звание заслуженного артиста. Толя часто приезжал в Тбилиси, где друзья устраивали ему торжественные встречи. Как правило, с ним прибывали какие-то случайные попутчики, с которыми он знакомился в поезде. Он всегда их тащил домой и оставлял на ночлег. На свадьбе у Лены Толя должен был стать тамадой, и близкие и друзья приехали встречать его на вокзал. Поезд пришел, а Толи нет. Зашли в вагон, спросили у проводника, никого не нашли. Встревожились, дали телеграмму в Краснодар, потом разъехались по домам. Через три часа Толя появился дома, удивлённый и виноватый. Оказывается, он заснул на третьей полке и его никто не заметил. Проснулся, когда поезд был уже в тупике. Словом, с ним всегда приключались какие-нибудь истории.

Что касается Жени, то у него всегда всё было хорошо — в школе был отличником, слыл остроумным человеком, потом стал страстным автолюбителем, спортсменом и поэтом. Жил на левом берегу Куры, на улице им. Клары Цеткин, в доме с большим внутренним двором, в котором всегда играли дети. Ровно в 12 часов во дворе раздавался низкий густой женский голос: «Гога, иди пить кофе», — это заботливая еврейская мама звала полдничать будущего великого режиссёра Георгия Товстоногова. Видимо, своей карьерой он во многом был обязан маме. После войны, Женя, на зависть всему городу, привёз из Германии шикарный автомобиль BMW, на котором гонял по всей Грузии.

Но вернемся к Ивану Карповичу и Лене. Итак, дело шло к свадьбе, родители не возражали, несмотря на то, что жених был значительно старше невесты. Нужно отметить, что это была первая свадьба в их кругу в этом поколении. Позже были и другие. Но, полагаю, это торжество стоит описать.

Свадьбу решили играть дома. Наняли поваров, дворник Федот растопил русскую печь во дворе, в которой пекли пироги, запекали поросят и цыплят. Стол накрыли в двух комнатах — человек на пятьдесят. В первый день были приглашены родственники и друзья молодых. Сами молодые приехали на фаэтоне, украшенном белыми розами. Гости тоже подъезжали на фаэтонах. Во дворе играла шарманка. В разгар веселья появились кинто — популярные персонажи грузинских праздников, и начали бросать на стол живую рыбу (цоцхали). Рыба прыгала по столу, переворачивала бокалы с вином и попадала в тарелки. Женщины пищали, мужчины кричали «горько». Кинто посадили за стол на общем балконе и там они пили вино и пели грузинские песни. Потом был сладкий стол и фрукты. На следующий день за столом собирались соседи и сотрудники. Были песни и танцы. Тамадой был дядя Коля, а его помощником — Толя.

Наступила пора стабильности. НЭП продлился почти до 1931 года и постепенно стал выдавливаться централизованной экономикой. Новое поколение выросло, нашло свою дорогу в жизни, обрело семьи, к кому-то пришли первые успехи.

Володя Гридин окончил строительный институт и консерваторию. Занимался лёгкой атлетикой, и с 1928 по 1930 годы становился чемпионом Закавказья по спринтерскому бегу. Люся окончила школу и курсы стенографии. По результатам испытаний ей присвоили высшую квалификацию — «съездовской стенографистки» — и предложили работать секретарём председателя городского совета г. Тбилиси. Лена стала экономистом. В 1926 году у них с Иваном родился сын Юра – мой отец.

Александр Фёдорович Гридин — мой прадед

1937 год принёс с собой волны репрессий, причиной которых, по-видимому, было господствующее в правящей верхушке постреволюционное представление о том, что социалистическое общество можно менять методом социальной инженерии в зависимости от того, как складывается политическая ситуация. Не избежала репрессий и наша семья. Из документов у нас остался приговор Гридину Александру Фёдоровичу.

В октябре 1938 года, вечером, к дому подъехала машина, три человека в гражданском поднялись на третий этаж, открыли дверь и спросили: «Гридин Александр Фёдорович дома? Вот постановление о задержании. Собирайтесь и следуйте с нами».

На следующий день родственники и друзья попытались узнать хоть какую-то информацию: по какой причине моего прадеда арестовали, где он находится, в чём его обвиняют. Но все попытки были тщетны. Человек как сквозь землю провалился. В таком неведении семья жила около полугода. И вот однажды прибегает одна знакомая, очень взволнованная, и говорит, что какая-то её подруга видела, как Александра Фёдоровича в легковой машине везли по городу. Это известие немного успокоило родных. Теперь знали главное — что он жив. Полгода проводились допросы, было обвинение по ст. 50/10 — убеждённый монархист, противник советского строя и иранский шпион. Обвинение строилось на показаниях одного свидетеля. Был суд. Приговор — четыре года лишения свободы в трудовой колонии. Александру Фёдоровичу было тогда шестьдесят шесть лет. Может, поэтому дали не на полную катушку. Отправили в колонию — в зиму, холод.

Как раз в это время случилось так, что у начальника колонии заболел сын и что они с женой ни делали, к каким врачам ни обращались, ничего не помогало — ребёнок угасал. Кто-то из врачей сказал, что есть такой медик — Александр Фёдорович Гридин, попробуйте обратиться к нему. Начальник колонии вместе со своей женой приехали к нам домой и от Зинаиды Митрофановны узнали, что муж её находится в местах не столь отдалённых.

С этих пор прадеда стали регулярно возить на квартиру к начальнику колонии, сначала по два раза в день, потом по одному. Через две недели ребёнок выздоровел.

Начальник колонии в ответ хотел сделать доброе дело и как-то облегчить положение спасителя своего сына. Сначала он перевёл доктора на работу в котельную, так как там было тепло, а для выполнения тяжёлой работы выбрал ему в подручные самого крепкого из уголовников, рецидивиста по имени Николай. Это удивительно, что несмотря на разницу в возрасте и в общественном положении, заключенные смогли душевно сблизиться: Николай опекал своего старшего товарища, а Александр Федорович, в свою очередь, стал обучать его своей профессии. Когда освободилась должность фельдшера колонии, туда назначили Александра Фёдоровича, а он настоял, чтобы помощником у него остался Николай.

В начале осени 1939 года Иосиф Сталин отдыхал на своей даче в Абхазии. Известно, что вождь страдал хронической болезнью (у него была так называемая «сухая» рука) и нуждался в ежедневных сеансах массажа, поэтому в свите Сталина, кроме врача, был личный массажист. Уже достаточно пожилой человек, он долгие годы находился рядом со своим «хозяином» и вдруг скоропостижно умер. Для Сталина это была большая потеря, он лишился человека, который был в курсе его интимных проблем. Вождь стал раздражительным, у него начались сезонные обострения, и его свита из кожи вон лезла, чтобы как-то решить эту проблему. Задача была весьма непростая, и решить её взялся Лаврентий Берия. Он приказал своим офицерам, чтобы пересмотрели личные дела всех возможных кандидатов, и нашли достойного. Офицеры НКВД перетряхнули всё здравоохранение Грузии и, наконец, остановились на Александре Фёдоровиче Гридине. Выходило, что только он один и мог взяться за это дело.

Доложили Берии все как есть: мол, сидит по ст. 58/10, искупает вину. Берия посмотрел на них поверх очков и спросил: «У вас что, все хорошие врачи в тюрьме сидят? Идите и договаривайтесь, но чтобы массажист был». Поехали офицеры НКВД в колонию, привели к ним Александра Федоровича, объяснили всё ему и ещё сказали, что из тюрьмы выпустят, в правах восстановят, квартирные и все другие бытовые проблемы решат, только соглашайтесь. Прадед подумал немного и сказал: «Я уже старый, больной человек, и за это взяться не могу, извините». Доложили Берии. Берия от неожиданности оторопел: «Как так! Я вам сказал, чтобы массажист был. Вы что, договариваться не умеете? Ничего поручить нельзя. Идите, думайте, исполняйте».

Приехали бедные офицеры снова в колонию, вызвали бедного Александра Фёдоровича, и сказали, что не могут вернуться без массажиста. Пусть он хоть порекомендует кого-нибудь, кто мог бы справиться с такой работой. Александр Фёдорович подумал немного и указал на Николая.

Сам он остался в исправительно-трудовой колонии до конца срока, который истек в 1942 году, работал и фармацевтом, и врачом, очень добросовестно относился к своему делу. Руководство колонии, которое было очень заинтересовано, чтобы он продолжал свою работу в качестве вольнонаёмного, неоднократно премировало его. А Николая увезли, сделали ему необходимые документы, обеспечили квартирой в Москве. Он стал личным массажистом Сталина и оставался им до самой смерти вождя.

После окончания войны, ранней осенью 1945 года, к нашему дому подъехал светлый ЗИМ с открытым верхом. Из машины вышел человек богатырского роста, одетый, как профессор. Это был Николай. Привёз много подарков. И в дальнейшем ко всем праздникам прадедушка и прабабушка получали от него поздравительные открытки. После смерти Сталина след его затерялся.

В августе 1950 года умерла Зинаида Митрофановна. Она долгое время страдала тяжёлой формой диабета. Александр Фёдорович смог пережить её только на один месяц. Их похоронили на Вакийском кладбище. С моими детьми Ниной и Димой мы регулярно приносили цветы на их могилу.

Юрий Иванович Макарьев — мой отец

Часто характер ребенка виден с самого рождения. Все говорили, что Юра был гиперактивным. В школе учился хорошо, был музыкален, играл на нескольких музыкальных инструментах, любил театр, участвовал в театральных постановках. Когда ему было пятнадцать, он потерял отца, который долго и тяжело болел. Юра остался единственным мужчиной в семье, и здесь проявилась его ответственность. С пятнадцати лет стал работать в театре юного зрителя. В 1945 году, за несколько месяцев до Победы, его призвали в армию и направили на учёбу в Ленинградское артиллерийское училище. Дома ему собрали в дорогу вещевой мешок и проводили до вокзала. Ленинград в это время активно восстанавливался после блокады, ремонтировались дороги, восстанавливали разрушенные здания, устанавливались на свои места памятники и скульптуры, которые были временно сняты и закопаны в секретных местах под землёй. Юре довелось принимать участие в этих работах.

Артиллерийское училище располагалось в Михайловском замке, одном из красивейших архитектурных комплексов Ленинграда, задний фасад которого выходит к Летнему саду. В этом дворце на рубеже 18—19 веков жил российский император Павел І, здесь же он и был убит заговорщиками. Во дворе замка на время блокады были закопаны знаменитые кони Клодта с Аничкова моста.

В 1947 году, на спектакле в театре Зимнего дворца, Юра познакомился с восемнадцатилетней Зиной Ивановой. Она пришла туда по приглашению вместе с подругами. Родня Зины происходила из Тверской губернии, из крестьянской среды. Сохранились воспоминания о ее прабабушке Секлестинии, рождённой в 1801 году и прожившей 100 лет. Она была знахарка (как сейчас говорят, врач нетрадиционной медицины). Следующее поколение были зажиточные крестьяне. Их звали Егор (Георгий) и Ксения Смирновы. Воспоминаний о них значительно больше. Рожденные уже после отмены крепостного права (1861 год), они смогли построить крепкое и продуктивное хозяйство, ведь семья у них была большая и работящая. Работали все дружно, имели большой дом, много скота, лошадей, весь необходимый сельскохозяйственный инвентарь, нанимали сезонных работников, занимались и земледелием, и скотоводством. Мою прабабушку Ксению я видел однажды в Ленинграде, когда мне было около 8 лет, меня специально привели показать ей. Ну а ей тогда уже было около 100 лет.

Их дочь Катя (мама Зины, моя бабушка) с 14 лет занималась швейным делом. В своей деревне она была и модельером, и швеёй. Потом стала обслуживать три близлежащие деревни, шила верхнюю одежду. Зарабатывала хорошо. В деревне же её сосватали за Петра Георгиевича Иванова, моего деда, которого я очень хорошо помню. Он учил меня плавать, когда летом мы отдыхали на даче в Кавголово. В 1915 году Петра призвали на Балтийский флот и отправили на завод в Петроград, где строились первые подводные лодки, для подготовки специалистов плавсостава. После подготовки экипаж своим ходом (на лодке) отправился в Кронштадт на специально построенную базу для дальнейших испытаний, во время которых лодка затонула, а команде пришлось покидать судно через торпедный аппарат. Спасательная операция прошла удачно.

Минула революция, и морякам-подводникам предложили отправляться по домам. Пётр Георгиевич вернулся в деревню, женился на своей невесте Кате и, казалось бы, всё начинает складываться к лучшему. Есть дом, хорошо налаженное по тем временам хозяйство. Но не тут то было. Как раз в это время и в деревне начались серьёзные изменения, которые сказались на деревенском укладе жизни. Из-за острой нехватки продовольствия в городах, правительство стало бороться с «деревенской буржуазией». Лидер большевиков Владимир Ленин потребовал, чтобы приняли декрет «о беспощадной и террористической борьбе и объявили войну против крестьянской и иной буржуазии, удерживающей у себя излишки хлеба». В декрете были пункты об объявлении отказывающихся от сдачи излишков хлеба врагами народа, наказании тюремным заключением на срок не менее 10 лет, с конфискацией имущества. Для реализации этой политики по решению Совнаркома стали создаваться комитеты бедноты — «комбеды», в которые могли избираться не только местные жители, но и прибывшие в деревню городские рабочие и советские работники которые поголовно причисляли крестьян к кулакам со всеми вытекающими последствиями.

Таким образом сама жизнь управила так, что не оставила им шансов остаться в деревне. У бабушки Кати была сильная врожденная бизнесовая жилка, и в семье она всегда играла первую скрипку. К тому же они были молоды, и она не сомневалась, что сможет устроиться и выжить в любом месте и в любой стране. Даже когда ей было за 80 лет, а в СССР началась перестройка, она говорила, что если бы в её время были такие возможности, она бы что-нибудь придумала и непременно стала бы миллионершей.

Переезд из деревни в то время был сопряжен с достаточной долей риска — твёрдой власти не было, по дорогам шныряли бандиты и проходимцы, у населения было полно оружия. Пётр купил пистолет и патроны, Катя собрала вещи, какие возможно было увести с собой, сели на подводу и поехали на станцию, где должны были сесть на поезд, который шёл в Петроград. Добрались до столицы без приключений. Дед нашёл работу по строительству, построил и собственный деревянный домик в Лесном, а бабушка зарабатывала шитьём и на жизнь, и на стройматериалы. А когда в деревне уже вовсю стали раскулачивать крестьян, все остальные родственники вынуждены были бросить дом, хозяйство и перебраться в Петроград, где по слухам, было более безопасно и сытно. Бабушка, как могла, помогала устроиться всем родственникам. Там все и обосновались.

У Петра и Кати родились две девочки — Зина и Галя (в 1928 и 1930 годах). В 1941 году, когда началась война, Пётр Георгиевич работал на железной дороге, и всю их организацию отправили в эвакуацию в Пензу. Петру и Кате выделили маленький деревянный домик рядом с железнодорожными путями, где суждено им было прожить долгих три года. Однажды случилось происшествие, которое чуть было, не стало роковым. Зимним вечером, когда уже стемнело, а родителей не было дома, раздался громкий стук в дверь. Зина пошла посмотреть, кто пришёл, и трое грабителей ворвались в прихожую, один из них молотком стукнул Зину по голове. Галя, услышав шум и испугавшись, спряталась под кровать, а Зина потеряла сознание и упала на пол. Грабители думали, что никого в живых в доме уже не осталось, забрали всё, что могли унести с собой, и быстро убежали. У Зинаиды Петровны до сих пор сохранился след в виде небольшой впадины от этого удара, и она, время от времени, вспоминает эту историю.

После снятия ленинградской блокады Петр со своей семьёй вернулись в Ленинград. В то время в Ленинграде было много бесхозных разорённых квартир, в которые заселялись семьи на условиях проведения ремонта за свой счёт. Петру только это и нужно было. Они заняли прекрасную, большую светлую комнату на первом этаже в коммунальной квартире. Руки у Петра были золотые, материалы выдала железная дорога, так что никаких проблем с жильём у них не было. Их дом стоял на пересечении Гривцова переулка и набережной канала Грибоедова — в историческом центре города. Однажды, когда я ехал на такси из аэропорта Пулково, таксист, услышав этот адрес, сообщил мне, что в этом доме жил известный ленинградский бандит Лёнька Пантелеев. Приехав домой, я сказал об этом бабушке Кате. Она подумала и вспомнила, что, когда они только ремонтировали эту квартиру, вокруг шаталось много подозрительных личностей, а в самой комнате одно из окон было переделано в потайной выход на набережную. Так мы поняли, что именно в их комнате жил легендарный ленинградский бандит.

Итак, в начале 1945 года в возрасте девятнадцати лет Юра Макарьев приехал в Ленинград из Тбилиси и поступил на учёбу в Ленинградское артиллерийское училище. Шёл заключительный этап войны. Уже год как была снята блокада Ленинграда, и город постепенно приходил в себя. Жители возвращались в город из оккупации и обживали его заново. Открывались школы, детские сады, кинотеатры, театры, музеи, парки. Основывались новые учебные и исследовательские институты. Требовалось большое количество специалистов для восстановления, нарушенного войной, хозяйства страны. Везде нужны были инициативные, работоспособные и талантливые люди.