Взявшие меч

3

16 марта 1920 года

Севастополь

Перехватить интересанта на подходе к гостинице было проще, но Адуев этот вариант забраковал. На улице объект мог начать играть на публику, тогда как шумиха в деликатном ремесле сыска – вещь лишняя.

Контрразведчик позволил толстяку оторваться. С виду неуклюжий, коротконогий, тот шагал на удивление прытко, фыркая и отдуваясь, как запряжённый битюг [15].

Гостиница «Кист» носила фамилию владельца, потомка корабела, привезённого в Россию из Голландии самим Петром Великим. Её отличало удобнейшее расположение – рядом Графская пристань, Морское собрание и Приморский бульвар.

Корпуса́ п-образного здания, отделанные белым инкерманским камнем, щеголяли разными архитектурными стилями. Фасад, обращённый к Екатерининской площади, был эталоном позднего классицизма. Главный вход подчёркивался балконом, который на уровне третьего этажа переходил в лоджию, укреплённую массивными дорическими колоннами.

Вестибюль «Киста» напоминал вокзальный зал ожидания. Его населяли разноголосый гул, многолюдье и атмосфера тревоги. Свободных номеров не было, и всё равно беженцы сутками высиживали на чемоданах в затаённой надежде на то, что кто‐то из проживающих съедет и путаная живая очередь подвинется хотя бы на один шажок.

Объект сибаритствовал в четырёхкомнатном люксе. Преференции обеспечило высокое положение, занимаемое им до недавних пор.

Оказавшись в «Кисте» впервые, Адуев двигался целенаправленно. Подспорьем служила схема, нарисованная Порфирьичем. Сметливый помощник накануне провёл рекогносцировку. К спешащему явно по делу офицеру у коридорных вопросов не возникло.

Вообще‐то для работы контрразведчик предпочитал цивильный костюм. Увы, штатские мужчины после нашествия в Севастополь «цветных» стали уязвимы. Особенно их допекали не в меру ретивые дроздовцы, взявшие моду проводить самочинные мобилизации.

Адуеву с его особыми полномочиями отсебятина «дроздов» не страшна и в партикулярном [16] платье. Мимикрия цвета «хаки» имела целью избежать лишнего внимания. Благодаря ей он один из множества наводнивших город военных.

Зрелый возраст, адекватный ему чин подполковника вкупе с безукоризненной выправкой создавали образ видавшего виды кадрового офицера. Обмундирован скромно и опрятно. Не тыловой франт, но и не расхристанный окопник. Левая рука подвешена на чёрной перевязи.

Искомый люкс располагался на втором этаже в дальнем крыле.

Адуев постучал в дверь так, чтобы быть услышанным. При этом вежливо.

– Проходи, дружок Прокопов! – донеслось из номера.

Визитёр догадался, что принят за своего. Не воспользоваться удачей было глупо.

Отворил дверь и сразу перешагнул порог:

– Здравия желаю, ваше превосходительство. Разрешите войти?

Вопрос констатировал свершившийся факт.

Сановный постоялец застыл от удивления. Он стоял посреди гостиной полуодетый. На чёрном сукне шаровар авантажно краснели двухрядные лампасы, по бокам болтались сброшенные с плеч шёлковые подтяжки. Нательная рубаха спереди была задрана, пухлая пятерня мужчины, секундой ранее почёсывавшая обвислый волосатый живот, замерла.

– Что вам угодно? Кто вы?!

– Прошу извинить за вторжение, ваше превосходительство. Имею к вам рекомендательное письмо, – Адуев начал с усердием вывинчивать из кармана френча конверт.

Делать это единственной рукой было неудобно. Захрустели, сминаясь, бумаги.

Лишь только незваный гость – рослый, плечистый и по-цыгански углебровый – сделался неловким, напряжение, при его появлении охватившее постояльца, растаяло. Сработала уловка в виде мнимого ранения. Довеском к ней шли просительный взгляд и заискивающая улыбка.

– Какое ещё письмо? От кого?

– От полковника Двигубского.

– Какого чёрта?! Причём тут Двигубский? Сто лет не видел никакого Двигубского и столько бы ещё не видеть! – негодуя, толстяк всё‐таки принял конверт и мельком на него взглянул.

Адресатом значился он, Май-Маевский Владимир Зенонович. Письмо было фальшивым, его содержание, впрочем, значения не имело, использовалось оно исключительно, как повод для завязки разговора. Сведений о бывшем начальнике Харьковской контрразведки после своего откомандирования в Крым Адуев не имел.

– Ваше превосходительство! Убедительно прошу! Пять минут вашего драгоценного времени. Более не отниму!

– Экий вы, банный лист! Слушаю.

– Мой вопрос касается вашего адъютанта Павла Макарова.

– Он давно уже не мой адъютант. Он арестован. Между прочим, здесь, в «Кисте»!

– Совершенно верно, ваше превосходительство. Меня интересует груз, перевезённый Макаровым из Харькова вместе с архивом и вашим личным имуществом.

– У него и спрашивайте! Мне откуда знать?

– Я бы вас не потревожил, – контрразведчик умоляюще приложил свободную руку к груди. – Однако обратиться к первоисточнику не могу. Макаров сбежал из-под стражи.

– Как это ему удалось? – здесь Май-Маевский удивился.

Актёр он был посредственный, и недоумение вышло притворным. О дерзком побеге адъютанта с севастопольской гауптвахты протрубили все газеты полуострова.

Подвергать сомнению искренность собеседника Адуев, разумеется, не стал. Напротив, демонстрируя глубокое уважение, поделился якобы секретной информацией:

– Сбежал при содействии сообщников. Теперь доподлинно известно, что Макаров был связан с красным подпольем.

– Вздор! Коли на то пошло, то Пашкино амплуа – мошенник и спекулянт.

– Но брат его, Владимир, – отпетый большевик.

– Мухи отдельно, котлеты отдельно! – упрямо гнул своё генерал. – И что это вы, любезный, пеняете мне Макаровым? Его до седьмого колена проверяла контрразведка! Куда смотрели ваши многомудрые начальники, все эти Двигубские, Щучкины [17]?

– Я в мыслях не держу обидеть ваше превосходительство. Всего один вопрос пытаюсь выяснить. Серьёзность ситуации объясняется тем, что ваш бывший адъютант примкнул к «зелёным». И сейчас командует полком, оперирующим в горах близ Симферополя. Он провёл ряд диверсионных операций. В частности, его бандиты напали на Бешуйские копи и вывели их из строя.

– М-да, уголь для нас, заложников флота, крайне важен. Его в Крыму нет. Здесь ни черта нет! – Май-Маевский вспыхнул, словно шведская спичка, и тут же потух. – Значит, распоясался Пашка? Жаль, жаль, боевой ведь офицер. Так и быть, удовлетворю ваше профессиональное любопытство, подполковник. Позвольте только мундир накинуть. Застали меня в дезабилье [18], как басурманин из известной пословицы. Хе-хе. Да не стойте вы столбом, присядьте, не то ославите меня потом на весь Севастополь. Скажете – никакого представления о гостеприимстве у командармдобра [19]!

Нежелание Май-Маевского признавать, что он окончательно выброшен на обочину истории, носило комический характер. Тем не менее, Адуев, поблагодарив их превосходительство за оказанную любезность, сохранил на лице самое почтительное выражение.

Генерал вышел в соседнюю комнату, а контрразведчик опустился в кресло. Стоявший рядом ломберный [20] столик был завален бумагами. Сверху лежал листок, испещрённый красивым почерком. Текст был перевёрнут «вверх ногами», что не помешало подполковнику выхватить из середины пару строк.

«… мы сейчас в Ялте и собираемся уехать за границу. Слёзно умоляю Тебя, Любимый, ехать со мной…»

Заслышав шаги, Адуев отпрянул и притворился, будто любуется видом из окна. Окна люкса выходили на море.

Вернулся Май, заметно воспрянувший духом. Тайное общение с заветным графинчиком дало результат. Заблестели мышиные, близко посаженные глазки, раздулись широкие ноздри фиолетового носа-сливы. Оставшись в брюках «цветного» полка, китель генерал надел защитного цвета из диагонали [21].

– Мезальянс, – посетовал он на нарушение формы одежды. – Тесен стал корниловский мундирчик. Жирею в четырёх стенах без живого дела.

Смущённо кашлянув, Май прикрыл любовное письмо толстой книгой в тёмно-коричневом переплёте. Золотое тиснение на обложке почти вытерлось.

– Обычно читаю Диккенса в подлиннике, – для чего‐то сообщил генерал. – К сожалению, библиотеку пришлось оставить в Харькове. Перевод Сементковского недурён, но нюансов английского юмора не передаёт. Жду обещанный вопрос, господин подполковник.

– К вашему составу цепляли товарный вагон. Где он был разгружен?

– Неужели вы думаете, что я вникал в подобные мелочи? – Май-Маевский снисходительно улыбнулся.

Такой ответ Адуев и предполагал. Однако не в его характере было сдаваться, не использовав все шансы. Попытка, не пытка!

– Вагон остался в Севастополе?

Генерал выпятил губы мясистой трубочкой:

– Ту-ту-ту… Я сперва обретался в своём вагон-салоне на запа́сном пути. Потом градоначальник устроил мне номер в «Кисте». Паровозы мои перегнали в Феодосию. С ними и означенный товарный вагон. Кстати, прохвост Макаров с этим составом увязался. Сказал, будто ему надлежит лично сдать архивные бумаги по описи. Отсутствовал сутки.

– Когда это было?

– Примерно за месяц до его ареста. А сцапали его, дай Бог памяти…

«Двадцать второго января», – продолжил мысленно Аду-ев.

Благодаря бардаку, царившему в севастопольской контрразведке, он узнал об этом уже после бегства адъютанта. И тоже из газет.

Макаров, собственно, не был арестован, как красный шпион. Его водворили на гауптвахту в связи с пьяным дебошем в ресторане. Отсюда и лёгкость побега.

Обрадованный болтливостью генерала, Адуев жадно впитывал каждое слово. Собеседник вдруг умолк. Потянулась непонятная пауза. Ясность внесло картавое похрапывание. Оказывается, рассказчик задремал. Широколобая голова Мая медленно клонилась к груди. С губ падала клейкая ниточка слюны.

Контрразведчик вздохнул. В гостях, как известно, воля хозяйская. Ожидание Адуев занял осмотром гостиной. Роскошная обстановка носила следы откровенного упадка. Оконные стёкла имели грязные разводы. Тёмный прямоугольник обоев на противоположной стене выдавал отсутствие недавно висевшей здесь картины. Да и фарфора в шкафу осталось маловато.

Слухи о том, что Май-Маевский, будучи ограниченным в средствах, продаёт гостиничный инвентарь, нашли объективное подтверждение.

Разбудил «богатыря» стук в дверь.

– Дозвольте? – пробасил, осторожно заглядывая, пожилой вислоусый фельдфебель.

На рукаве гимнастёрки комодообразного сверхсрочника почерневшим золотом отливал широкий угловой шеврон.

– Куда ты запропал, Прокопов? – брюзгливо справился генерал, тылом ладони промокая трёхъярусный подбородок.

Завидев в комнате чужого, ординарец спрятал за спину объёмистую корзину. От резкого движения в ней предательски звякнуло стекло.

– Жду корниловцев на ужин! – со значительным видом поведал Май. – Посему вынужден прервать нашу милую беседу.

– Благодарю, ваше превосходительство, – контрразведчик двумя пальцами коснулся козырька фуражки. – Вы очень помогли следствию. Я доложу начальству.

– Не утруждайтесь, подполковник. Ваши полицейские штучки-дрючки – не мой род оружия!

Результатом визита Адуев в целом остался доволен. Подтвердилась информация о феодосийском следе груза. Список паровозной бригады в наличии, надо его отработать. Мазутная братия на одном месте не сидит, но сейчас, когда территория ВСЮР, уподобившись шагреневой коже, съежилась до крымского лоскутка, отыскать нужного человека – задача реальная. Если, конечно, он жив и не переметнулся к советским.

«Какие же непроходимые тупицы эти армеуты! Май даже фамилию мою не удосужился спросить. А ведь недавно в спасители Отечества метил!»

Мимоходно наметилось ещё одно направление поиска. Дама сердца у старого алкоголика была единственная – Анна Жмудская. Судя по письму, она сейчас в Ялте. Её следует проведать.

«Часть искомого Макаров вполне мог Аньке доверить, – предположил Адуев. – Она из того же завидущ́ его племени. Беспородная гувернантка, размечтавшаяся стать генеральшей».

Разыскиваемым грузом было золото Русско-Азиатского банка [22]. Красные оставили его в Харькове в июне прошлого года при бегстве из города. Золота было много: пятьдесят полновесных слитков. Спрятано оно было наспех, но с умом.

Расследование носило сугубо частный характер. Круг посвящённых был узок изначально. Из него в списках живых на день сегодняшний оставалось двое. Сам Адуев и Порфирьич, динозавр приснопамятного охранного отделения [23].

Чекисты расставаться с ценностями подобру-поздорову не захотели. Снарядили в белый Харьков боевиков, те совершили покушение на конкурента. От смерти контрразведчика спас пуленепробиваемый панцирь Чемерзина, носимый под одеждой. Его спутнице повезло меньше. Раненная в живот, она умерла в мучениях. Из соображений безопасности Адуев скормил злоумышленникам ложную информацию о своей гибели. «Подшефная» газета тиснула новость о кровавой бойне на Максимилиановской улице.

«Точка невозврата».

Контрразведчику пришлось в очередной раз менять личину. Из Викентия Викторовича Листовского обернулся он Аверьяном Аполинарьевичем Адуевым. Три «А»! Сочетание имени, отчества и фамилии на слух воспринималось анекдотично, но других документов прикрытия под рукой не оказалось. Несуразные паспортные данные – полбеды. Куда хуже, что легенда новой личности зияла биографическими дырами.

Слабым утешением было повышение в чине. Из капитанов Адуев без канцелярской волокиты шагнул в подполковники.

Однако штаб-офицерские погоны теперь – товар дешёвый. Полных полковников в армии развелось как собак нерезаных. Половина – двадцатипятилетние сопляки. Что уж говорить о подполковниках!

Пока чекисты и контрразведчики мерялись силами, фартовый ухарь в лице генеральского адъютанта Макарова умыкнул слитки из-под носа секретных служб. Обнаружив пропажу, Адуев ринулся в погоню. Розыск по горячим следам затруднили объективные причины.

По прибытии в Крым подполковник не смог отбояриться от участия в карательной экспедиции. В районе Алушты шла борьба с активизировавшимися «зелёными». Скитаясь по лесам и горам, Адуев простудился и надолго слёг с воспалением лёгких. Едва выздоровел, поспешил в Севастополь, где возобновил поиски.

Период временного безвластия благоволил частному сыску. Песня главкома Деникина была спета, в преемники Царю Антону пророчили Слащова или Кутепова. Хрен был не слаще редьки. Оба кандидата отличались самодурством.

Пока можно поработать на себя. Конечно, потеряно было слишком много времени. Но братцы Макаровы, вывезшие золото из Харькова, тоже орудовали в условиях цейтнота. Возможности распорядиться слитками они не имели. Павел по пьяной лавочке прожёг кафтан, угодил под арест, откуда был вынужден бежать в горы. Вряд ли ему было до золота, когда он драпал с гауптвахты. Владимир вообще приказал долго жить. А к гробу, как известно, тележку не приделаешь.

«Я получил последний шанс. Я не имею права его упустить!» – внушал себе Адуев-Листовский.

4

16–18 марта 1920 года

Феодосия

Корниловские артиллеристы рыскали по складам и учреждениям Феодосии. Слухи о том, что в Крыму полно орудий, оказались именно слухами. Единственной находкой стали старые полевые пушки калибра 87 миллиметров.

Поиски возглавлял лично командир бригады Ерогин. Он замешкался с принятием решения:

– Не-зна-аю… Безоткатные, и даже не модернизированные… Что скажете, Юрий Николаевич?

Командир третьего дивизиона полковник Роппонет в сравнении с Ерогиным имел старшинство в чине [24], зато уступал по добровольческому стажу. Этот резон перетянул чашу весов, когда осенью их кандидатуры примерялись к должности начальника вновь сформированного артиллерийского соединения.

– В японскую мы их применяли, Лев Михайлович. Они гранатами недурственно бьют.

– Если возьмём, в штабе сразу перекрестятся. Скажут – проблема с вооружением решена! – смуглый горбоносый красавец Ерогин зримо видел изъян простого решения. – Но для отказа нужны веские основания.

– Без передков [25] и зарядных ящиков четырёхфунтовки [26] боевой ценности не представляют, – заключил Роппонет.

Авторитетное мнение знатока артиллерийского дела решило сомнения.

Корниловцы адреснулись к флотским, но те развели руками – всё, что возможно, с кораблей уже содрано и отправлено на Перекоп.

Штадив [27] отмерил неделю на решение ситуации с орудиями. Не появятся пушки – артиллеристы станут в пехотный строй, было заявлено прямым текстом.

Начальник нестроевой команды Загибалов-Лось панически боялся подцепить тиф. Понимал: скованное жиром сердце может подвести. Посему вменённый ему вопрос с больными решил кардинально. Мобилизовал на привокзальной площади извозчиков и чо́хом эвакуировал хворых ударников в госпиталь Красного Креста. Путь до Генуэзской улицы вышел коротким, напрасно кучера́ роптали.

Просьбы ходячих больных оставить в обозе ЗагибаловЛось отверг. Больше других противился штабс-капитан Маштаков, знавший, насколько отвратительны условия в лечебницах Доброволии. Ослабленный недугом, проявить характер он не смог и подчинился приказу старшего по чину. А тому в радость показать власть. Ротмистр точил на пулемётчика зуб с прошлого лета, не хотел забывать, как Маштаков прилюдно надерзил ему при дележе трофеев.

Госпитальное начальство ахнуло, увидев вереницу пролёток:

– У нас нет свободных коек, господа!

Загибалов-Лось пошёл на абордаж именем полковника Скоблина. С подачи крымских газетчиков фамилия начальника ударной дивизии сделалась нарицательной. Корниловцы! «Цветные» головорезы!

Шантаж наглядно дополнялся пиратской физиомордией горластого офицера – мясистой, багровой, обрамлённой лохматыми бакенбардами, сросшимися с густыми чёрными усищами.

Старший врач покорился силе. Больных приняли и раскидали по углам.

Десяток корниловцев, Маштаков в их числе, нашли пристанище в бараке с худой крышей. Судя по крюкам, вбитым в стены, это была сушильня при прачечной. Верёвки, на которых прежде сушилось бельё, растащены кем‐то хозяйственным на более важные нужды.

Пол из неструганых досок устлан тощим слоем прелой соломы. Болящие повалились на него, как снопы под шквальным ветром в поле. Недолгой дороги хватило, чтобы полуживые люди растеряли останки сил.

Маштаков как мог нянчился с Кипарисовым. Командир обязан заботиться о подчинённом.

Бывший семинарист не в себе. Длинные волосы свалялись в засаленный войлок. Зрачки расширены, взгляд безумный. Отросшие ногти на пальцах рук царапаются.

У прапорщика дизентерия. Он слаб настолько, что не в силах доковылять до уборной. Он жидко обгадился и по-собачьи тонюсенько поскуливает. То ли от стыда, то ли от осознания полной безнадёги.

Лежавший с ним по соседству Маштаков радовался широким щелям в полу. Вентиляция! А ещё больше штабскапитан рад был утрате обоняния.

Здесь он расплылся в блаженной улыбке. «Обаяние», – так говорила Маришка, младшая дочка.

Ночь бесконечна, словно Вселенная из учебника астрономии. Абсолютно непонятно, который теперь час. Может, скоро утро, а может, улита времени только‐только подползает к числу «XII» на циферблате…

Наручные часы Маштакова не тикали. Сломались напрочь часы знаменитой фирмы «Павел Буре». Или их просто надо завести. Но пулемётчику неведомо, как это делается. Мысли запутались окончательно. В голове пылал костёр. Пылал и трещал. Треск – это угольки из огня вылетают, их следует беречься, не то прожгут штаны, а в дырявых пред апостолами появляться срамно. Дремотная вялость тянула в сон, но сон никак не приходил, его гнала прочь боль, она во всём теле, в каждой косточке. Занозистые шершавые доски – сущее прокрустово ложе. Жёстко Маштакову на досках, пытка для рёбер. Надо перевернуться на другой бок, но нету сил для сложного маневра.

На всю «палату» одна свечка. Жёлтая муть от неё. Мигала свеча, моргала и сдохла. В глазах теперь красные вспышки. Духота навалилась кобыльей тушей и плющит, душит.

В дальнем углу вздумали кли́кать санитара. Истерит, беспомощно матерится, хныкает по-бабьи взрослый мужчина. Зачем кричать всуе? Никто не придёт на помощь.

Скорей бы рассвет. Что‐то в этом мире обязательно изменится, когда уползёт ночь. Но на зарю ни малейшего намёка. Спрессованная кромешная тьма напитана жалобными стонами и едкой аммиачной вонью.

Когда, как и почему наступило утро, Маштаков не понял. День оказался хуже ночи, потому как накладывал многие обязанности. Надо шевелиться, бороться за себя надо… Только где взять энергию? В долг не отпустят.

Штабс-капитан расстегнул ворот гимнастёрки и за несколько приёмов, извиваясь, с кряхтеньем и руганью стащил её через голову. Всё это в положении лёжа. Стащил и запыхался, будто версту пробежал в полной боевой выкладке. Кое‐как отдышавшись, решился на следующий подвиг. Принялся наощупь ревизовать нательную рубаху. Почему сбилась она комом на животе? Открытие по научной ценности не уступало знаменитой архимедовой «эврике». Истлела от пота бязевая рубаха и порвалась на спине, превратившись в распашонку. Разглядывая чёрные, как сажа, рубчатые швы, корниловец обнаружил, что они шевелятся. Зверинец…

«На выброс. Курортный сезон на носу, в гимнастёрке не замёрзну».

Инспекция кальсон временно отложена. Обследовать их надлежало как можно скорее, ибо зуд в паху становился всё настырнее. Ежеминутно приходилось, игнорируя приличия, с ожесточением, с противным хрустом почёсываться.

Потом случилось явление доктора в белом халате. Он участливо склонился над Маштаковым. На губчатом носу – пенсне в стальной оправе. Нижняя половина лица закрыта марлевой повязкой.

Эскулап молча протянул градусник. Задача, как распорядиться хрупкой стеклянной трубочкой, оказалась для корниловца не из лёгких, но он с ней справился. Правильным концом сунул термометр под мышку, зажал.

Доктор коротал ожидание, разглядывая татуировку на плече больного. Там гранёный стилет рассекал по вертикали жутковатую маску, одной половиной которой был волчий оскал, второй – угрюмое лицо человека.

Надпись под синей картинкой медик перевёл вслух на понятый ему язык:

– Хомо хомини люпус эст [28].

После чего сделал требовательный жест суставчатыми пальцами. Маштаков с почтением вернул градусник. Доктор проинспектировал показания ртутного столбика. Оставив результат при себе, прописал лечение:

– Обильное питьё. Только кипячёная вода.

И продолжил обход. А корниловец лежал и восхищался умницей врачом, в один миг смикит́ ившим, какое снадобье поставит пациента на ноги. За важными думами штабскапитан незаметно соскользнул в забытьё.

Возвращение в явь оказалось благодатным. Не сразу Маштаков понял, где находится. Дышалось легко, голый торс обдувала прохлада. Совсем рядом заливались птицы. Вслушавшись, штабс-капитан разделил их пение на партии. Негромкое скрипучее щебетание одних заканчивалось резким звуком, состоявшим из сплошных «ч» и «ж». Чччж! Ччжж! Другая пичуга солировала, она выводила мотив распевно и чисто, словно на нежной флейте высвистывала. И было это настолько по-райски благозвучно, что пулемётчик заподозрил галлюцинацию.

Пастораль всё же оказалась реальностью. Просто нараспах были раскрыты двери, отворён доступ свежему мартовскому воздуху. А птицы музицировали в госпитальном саду. Под их аккомпанемент Маштаков на дрожащих ногах выбрался из сушильни на ласковое южное солнышко. Силёнок хватило на то, чтобы оправиться в положенном месте и вернуться обратно.

На пол плюхнулся мешком с костями, доски сотряслись так, что расклеил опухшие глаза прапорщик Кипарисов. Открыться полностью им не позволила желтоватая слизь, залепившая веки.