Взявшие меч

5

19–23 марта 1920 года

Симферополь

По прибытии в Симферополь корниловцы разошлись по отведённым местам.

Удачно встал полк Пашкевича – ему достались настоящие казармы. До смуты их занимал Крымский конный полк, привилегированная часть, чины которой охраняли царскую семью в Ливадии.

Каменные казармы были построены в соответствии с уставом «Внутренней службы», высочайше утверждённым в 1910 году. Просторные покои обеспечивали каждому нижнему чину полторы кубических сажени [30] воздуха. Спали кавалеристы на кроватях, их постели состояли из одеяла, простыни, подушки с наволочкою и тюфяка, набитого соломой.

Возведение на территории военного городка большой красивой белой мечети с изящным минаретом объяснялось кадровым составом полка, формировавшегося из крымских татар.

В феврале семнадцатого полк отказался сложить присягу, данную на верность императору. Воскрешённый в Добрармии, он оперировал в зависимости от численности в виде различных единиц – от полка до эскадрона. При отступлении белых из Одессы половина крымцев без лошадей была эвакуирована морем в Севастополь. Другая часть, сведённая в эскадрон, примкнула к группе генерала Бредова, прорвавшейся вдоль Днестра в Польшу. Там бредовцы были разоружены и интернированы.

Перевезённые в Крым кавалеристы заняли свои казармы. Наспех пополнившись, полк в начале марта выступил на фронт, где получил боевой участок у деревни ТюпДжанкой Перекопского уезда. Один из эскадронов отправился на борьбу с «зелёными» в район Бахчисарая.

С приходом корниловцев жизнь в окрестностях мечети «Велиде Шериф» закипела. Ударники быстренько вычистили жилища и конюшни. Довоенной идиллии помещениям не вернули, и тем не менее в сравнении с недавней бродячей жизнью условия казались санаторными. Надёжная железная крыша над головой, панцирная койка, подушка, регулярное горячее питание. И не грохочут вокруг пушки и не плюются свинцом пулемёты.

Открылось полковое собрание. Верхний этаж здания остался за крымцами, находившимися в отпусках после ранений и болезней. В нижнем поселился командный состав корниловцев. Столовая была устроена в библиотеке. К несказанной радости Надежды Плевицкой оказался исправным рояль, стоявший в танцевальном зале. Певица пообещала дать концерт сразу после настройки инструмента.

Второй день начался со строевых занятий. На плацу был зачитан грозный приказ генерала Кутепова о поднятии на должную высоту воинского звания и дисциплины. Апологеты пьяных безобразий и лёгкой наживы были предупреждены о самых суровых последствиях. Отдельным параграфом командирам запрещалось обращаться с просьбами о помиловании, невзирая ни на какие боевые заслуги виновных.

Офицерской роте первого полка была доверена караульная служба в штабе командующего Добровольческим корпусом, поместившемся в гостинице «Европейская».

Пулемётчики Обух и Бондаренко, до особого распоряжения оставленные при офицерской, в караулы не назначались.

Измаявшись от безделья, Обух выклянчил увольнительную в город.

– Владимир Александрыч, ты ж меня знаешь!

– Как облупленного, Ванька, – капитан Белов оторвался от корректировки постовой ведомости. – Ступай, что с тобой, занозой, делать. К перекличке чтоб вернулся. Мальчишку мне не испорть. Отцы-командиры вторые сутки в Севастополе кошево́го [31] избирают. Построения вроде не предвидится.

К выходу в люди поручик навёл марафет. Соскрёб бритвой щетину, с которой был неразлучен с самого Батайска, и преобразился. Вместе с дремучей растительностью десяток лет сбросил. Френч вычищен, прорехи наконец‐то заштопаны. Бесформенный облезлый малахай сменила фуражка британского покроя с широким козырьком. Сапоги назеркалены бархоткой и между делом подвергнуты самокритике.

– Разве это обувка для уважающего себя кадрового офицера? Голенища аж на два вершка укорочены! Душка Керенский, гори он синим пламенем, экономию кожи учредил! Стыдоба!

Точно на парад прифрантился доброволец Арсений. Гимнастёрка с «дутыми» нагрудными карманами подогнана по фигуре, галифе с малиновым кантом просторны, как паруса. Низенькая кубанка чёрного каракуля заброшена на маковку, напоказ выставлена модная причёска «а la coc», зафиксированная вазелином. Усы лихо закручены в кольца. Из револьверной кобуры торчит рубчатая рукоять самовзвода, от неё к поясу тянется плетёный ремешок.

С погонами Арсению пришлось повозиться. В подражание идейным бойцам вшиты они были намертво, портняжка в родном Курске постарался. Умучился отрок распарывать мелкий потайной шовчик. Но от хлопот никуда не деться, вызваны они насущной причиной – производством в унтерофицерский чин. На каждый погон доброволец приладил по паре лычек (моточек серебряного галуна дожидался заветного часа на дне вещмешка), после чего битый час усердно орудовал иголкой, все пальцы исколол. Былой красоты не восстановил, но присобачил «знаки чести» крепко.

– Не обмоешь, быстро облетят, – авторитетно заявил Обух, щелчком сбивая с погона питомца обрывок суровой нитки.

– Святое дело! – новоиспечённый младший унтер значимость события понимал.

Поручик задал вектор движения:

– Возле городского сада, помнится, водилась пристойная шашлычная.

Дорога заняла двадцать минут скорым шагом. Ориентиром служил видный издалека памятник Екатерине Великой. За чугунной оградой сада пестрели цветами кусты и клумбы. Воздух благоухал, словно в райском Эдеме. Безусловным чемпионом среди цветущих был миндаль, в его аромате смешались запахи розы и цветка вишни. В сладком, но не приторном амбре различалась пикантная кислинка.

Ещё более дурманящие запахи поджидали корниловцев в шашлычной. Рассиживаться в ожидании жареного мяса, однако, не было времени.

– Долго портняжничал, Сенька. Посему ограничимся аперитивом.

По стакану портвейна хлопнули пулемётчики и съели по куриной котлетке.

На улице Обух притормозил возле афишной тумбы. В «Ампире» выступал известный куплетист Павел Троицкий.

– Двести пятьдесят целковых билетик, но Пашу́ля того стоит. Готовь монету, именинник. Выдвигаемся на Екатерининскую.

Поручик ориентировался в городе, как в собственном кармане. Темп ходьбы, правда, замедлялся изобилием барышень на улицах. Порывисто оборачиваясь на очередную прелестницу, Обух рисковал свернуть шею. Когда вышли на Екатерининскую, он несколько раз топнул ногой по асфальту, подкованным каблуком инспектируя на прочность.

– Литой! На века! А все эти плитки инженера Каннигисера – очковтирательство чистой воды! Что‐то я трамваев, Сеня, не наблюдаю. В самый раз подскочить на бельгийском моторе. Чего вхолостую ноги бить?

Синематограф размещался в вытянутом каменном здании, известном в Симферополе, как дом купца Спиро, примыкавшем к внушительному трёхэтажному особняку с балконами. Сросшиеся дома занимали целый квартал. В кассу «Ампира» змеилась очередь.

Шурша банкнотами, поручик протиснулся к оконцу:

– Господа, пропустите защитников единой и неделимой!

Перечить штатские не рискнули. Корсарский вид единонеделимца не располагал к дискуссии.

В фойе играл духовой оркестр. Мудрый Обух купил дешёвые билеты на балкон, но направился целеустремлённо в партер. В буфете корниловцы опрокинули ещё по стакану белого вина, аттестованного поручиком после употребления нелестно.

Расхорохорившийся Арсений жаждал претензий от стрюц́ ких [32], чьи места они так отважно завоевали. Пускай только рискнут. Уж он их окоротит! Рекламаций, однако, не поступило. Законные обладатели дорогих билетов, вероятно, решили не связываться с беспардонными фронтовиками. Тем более, что аншлага именитый куплетист не удостоился, треть зала пустовала.

Павел Троицкий вышел на сцену с гитарой наперевес и плотоядной улыбкой наизготовку. Из-под круглых полей соломенного канотье вились густые русые кудри. Строгая чёрная визитка с длинными фалдами конфликтовала с узкими брючками в крупную клетку, намеренный мезальянс был рассчитан на экспрессию. Щекастое бритое лицо артиста со следами бурной ночи идеально вязалось с образом циничного повесы, который успешно эксплуатировался Троицким с начала его творческой карьеры.

Первым номером шли коронные политические куплеты с разудалым припевом:

– Когда дела плохи́, то вывеску меняют!

Намёки на срочную замену невезучего главкома были прозрачнее оконных стёкол, вымытых рачительной хозяйкой к празднику Светлой Пасхи.

Куплеты то и дело прерывались аплодисментами. Восхищённый Обух хлопал громче всех, его огромные пятерни, натруженные рукоятками «максима», стучали, как деревянные колотушки.

– Пашу́ля Иваныч, бра-аво! Жги глаголом!

Затем артист на разные, в том числе женские, голоса рассказывал анекдоты. В репертуаре были исключительно фривольные.

Больше других Обуху полюбился анекдот про два мужских монастыря, расположенных по соседству.

К архимандриту одного из них пришёл с жалобой мужичок из ближней деревеньки.

– Ваши монахи-охальники давеча за моей женой час по полю гоняли, – оскорблённый хлебопашец круто наворачивал на «о». – Слава Богу не догнали!

– Не догнали? – озадаченно переспросил архимандрит и, секунду помедлив, вынес вердикт. – Не мои монахи.

Насмешив публику до слёз, Троицкий принялся выжимать из неё горькие слёзы грусти. Романсы он также исполнял мастерски. Запомнились «Не слышно шума городского» и «Любила меня мать, уважала».

При начальных аккордах «Гибели «Варяга» Обух сорвал с головы фуражку и вытянулся по стойке «смирно». Его поддержали Арсений и троица марковцев, обосновавшаяся на галёрке. Чернопогонники тоже пребывали «под мухой».

Зрители не отпускали симпатягу Троицкого, дважды он выходил на «бис».

Следующую артистку Павел представил, вакхически закатывая глаза:

– Её главная примета – декольте до аппендицита!

На костюм гибкой танцовщицы действительно пошёл минимум ткани, притом тонюсенькой. Девушка вскидывала стройные ножки так высоко и так резво, что поручик не на шутку испугался за сохранность её блестящего трико. Если оно вдруг разорвётся, обнажив сокровенные прелести, изношенное сердце старого пулемётчика не выдержит. Обух крепко зажмурился и до конца танцевального номера сидел с закрытыми глазами.

Далее началась пантомима, в ней был задействован гроб с покойником. Мимы, изображавшие родню усопшего, делили наследство в виде мышеловки со взведённой пружиной. Эмоционально жестикулируя, они рисковали остаться без пальцев.

Обух пытался разгадать жанр номера. Смеяться прикажете или плакать?

Тут «покойник» почесал тощую ляжку. Наверное, его кто‐то укусил.

– Любезный! – закричали с задних рядов. – Отставить!

«Покойник» занервничал и поскрёбся ещё раз, теперь обеими руками, с хрустом. В проходе решительно застучали сапоги, это ринулись на сцену марковцы. Привычные брать препятствия, ступеньками они не воспользовались, запрыгнули на возвышение с пола.

В руке самого шустрого появился наган:

– Коли ты покойник, лежи, не шевелись! А то мы тебе снотворную пилюлю пропишем!

«Мертвец» окаменел от ужаса. Довольные результатом марковцы отправились на свои места. Пока они шли, «покойник» выкарабкался из гроба, с грохотом уронил прислонённую к нему крышку и стреканул за кулисы.

В зале вспыхнул хохот. Теперь Обух знал, что номер им показывали комический.

Концерт наградил поручика радужным настроением, которое надлежало закрепить.

В удачно подвернувшемся винном подвальчике выяснилось, что капиталы виновника торжества иссякли. Но на бутылку токая́, тут же быстрёхонько опустошённую, деньжат хватило, и потому променад по центру города корниловцы продолжили в полной эйфории.

Арсений засмотрелся на высоченный Долгоруковский обелиск, сооружённый в честь отъёма Крыма у турок. Задирал, задирал доброволец голову и потерял‐таки свою великолепную кубанку. Колесом покатилась она под уклон по мостовой, набирая скорость. Арсений обезьяньими прыжками – за ней. Поймал, когда беглянка врезалась в подол платья респектабельной дамы.

Скандал предотвратил Обух.

– Пардон, мадам! Пардон, месье, – порцию извинений он отвесил также солидному господину, спутнику уязвлённой женщины. – Будьте снисходительны к скромному герою, отморозившему пальцы рук в Батайском морозильнике.

Оттащив унтера в сторону, офицер прошипел:

– Который там заодно и последние мозги отморозил.

Нахлобучив растеряхе шапку по мочки ушей, поручик обернулся к Александро-Невскому собору, снял за козырёк фуражку и осенил себя размашистым крёстным знамением.

Перекрестившись, ахнул:

– Какая сволочь осмелилась из пушки по Божьему дому палить?

Кафедральный собор действительно хранил следы прямых попаданий. У колокольни снарядом был вырван угол шатра. Другая безобразная пробоина зияла в одном из малых куполов.

– Звонница, конечно, выгодная пулемётная точка, – профессионально оценил Обух. – Но не идеальная, ибо делает невозможной смену позиции.

Над площадью плыл праздничный трезвон. Сопоставив его с многолюдством на ступенях храма, поручик ахнул:

– Вот я балда! Нынче ж Вербное воскресенье. Надо ж свечку поставить архистратигу Михаилу.

Симферопольские богомольцы поспешали ко всенощной. Каждый держал в руке красноватые веточки вербы, усеянные пушистыми серебристыми «серёжками».

Грубое лицо Обуха размякло. Странно было видеть на нём умильное выражение. Происходящему корниловец одобрительно кивал до того момента, пока не узрел непорядок. Притулившийся на паперти нищий вербы не имел.

– Почему ты обделён, убогий?

Бродяжка забормотал невнятное, в его лепете пулемётчик услышал жалобу на несправедливость. Перемахивая через ступеньку, поручик ворвался в притвор. Арсений хвостом семенил за ним.

Обух валко подошёл к свечному ящику, за которым стояли церковный староста с помощником:

– Зачем побира́шке не дали вербы для освящения?

Староста поджал бесцветные губы и ответил с укоризной:

– Негоже, господин офицер, в непотребном виде переступать порог святого храма.

Пулемётчик со вздохом приложил руку к груди, намереваясь опровергнуть обвинения в непотребстве. Мирным переговорам помешал Арсений. Его, видимо, вдохновил пример лихих марковцев в «Ампире». Проявляя самодеятельность, доброволец выхватил из кобуры револьвер. Сухо треснул взводимый курок.

– С кем говоришь, жеребячье сословие?!

Этого выкрутаса хватило, чтобы испугать теснившуюся в притворе паству, среди которой преобладали женщины и дети. Паника охватила людей стремительней, чем огонь воспламеняет сухую траву. С воплями, в полнейшем смятении они бросились вперёд. Самые быстроногие умудрились вломиться через царские врата в алтарь.

Ситуацию переломил высокий благообразный священник, поднявшийся на архиерейское возвышение посредине храма. Он властно потребовал замолчать. Окрик подействовал, стало тише.

– Совсем перестать! – грозно потребовал поп и запел. – Царю Небесный, Утешителю, Душе истины…

Прихожане подхватили молитву, постепенно успокаиваясь. Всё это время Обух пребывал в оцепенении. И только когда несколько дюжих алтарников[33] решительно направились в его сторону, поручик опомнился.

– Айда! – рванул унтера за рукав и бросился наутёк.

По крутым ступеням корниловцы скатились чуть не кувырком. Осмелевшие миряне затеяли погоню, но разве могли они соревноваться с людьми военными, поднаторелыми в драпе.

Отбежав на безопасное расстояние, Обух остановился. Малиновый, упыхавшийся, опёрся он ладонями на дрожащие коленки, пытаясь унять клокотанье в груди.

В силу молодости более выносливый Арсений отдышался быстро и теперь недоумённо чесал в затылке, обескураженный реакцией верующих на невинную, по его мнению, шутку.

– Не догнали? – чужим басом спросил вдруг поручик.

Унтер помотал башкой, под усищами чавкнули пухлые губы:

– Не-а.

– Не мои монахи, – заключил Обух и заржал, будто застоявшийся в стойле конь.

Часа не прошло после утреннего построения, как снова раздалась команда «строиться».

– Дорвались до игры в солдатики, – проворчал капитан Белов, отправляя Борю Львова на разведку к связистам, квартировавшим по соседству.

Живчик справился с заданием в темпе вальса.

– Бузотёров шукаю́ т по ротам, Владимир Александрыч. Якобы вчера наши в кафедральном соборе набезобразили. Церковники нажаловались. Велено – всех в строй до единого, пострадавший опознавать будет.

– Кто из штабных сопровождает фискала?

– Командир полка лично.

– Не было печали. Поторопите взводных, подпоручик.

У капитана возникли подозрения, которые он решил безотлагательно проверить.

Тратить драгоценные минуты на розыск не пришлось. Зверь на ловца выбежал сам. На ходу засупониваясь, резал двор по диагонали поручик Обух.

– Твои проделки, Иван? – Белов в двух словах озвучил причину спешного построения.

Пулемётчик убедительно изобразил обиду:

– Господин командир, вы ж нас видели вечор́! Прибыли вовремя, трезвые, як огурчики.

Ротный кивнул, принимая объяснения. «Огурчики» явились, конечно, не свежие, а скорее малосольные, но на ногах держались твёрдо. На вечерней перекличке присутствовали.

Только капитан за ворота, Обух метнулся во флигель. У окошка Арсений, разглядывая себя в карманное зеркальце, взбивал расчёской смоляной чуб.

– Где твоя цирюльня? – накинулся на него поручик.

– Какая?

– Ножницы, бритва? Ну! Вчера ты в умывальной раскладывал.

– Тут, – унтер распахнул горловину холщового «сидора».

Обух запустил лапы в мешок. Покопавшись, вытащил сложенную бритву и блестящие маникюрные ножнички.

– Смирно стоять! – гаркнул.

Доброволец инстинктивно вытянулся, и, пока он успел что‐то сообразить, офицер ножницами молниеносно – чик-чик – обкорнал ему оба уса.

– Что вы творите?! – Арсений захныкал.

– Стоять! – в ход пошла опасная бритва. – Не то нос отрежу!

С противным хрустом, несколькими точными движениями поручик освободил верхнюю губу подчинённого от жёсткой волосни.

– Беги! Погодь. На! – свою фуражку напялил на голову унтеру. – И патлы спрячь!

Сам пошагал с непокрытой головой. Встать в строй пулемётчики успели в последнюю секунду. Место прикомандированных было на левом фланге.

Первому Корниловскому полку не выгорело разместиться в Симферополе компактно. Стоянка по квартирам, однако ж, имела свои выгоды. Главный плюс для бойцов – дистанция от тормошливого начальства.

В переулке завиднелась группа людей. Шествие возглавляли полковник Гордеенко и пожилой мужчина строгого обличия в цивильном одеянии. Механически прижмурив левый глаз, Обух посадил штатского на прицел и враз опознал. То был давешний церковный староста.

Комполка демонстрировал арктическое спокойствие. Расстояние сократилось, и он заговорил в полный голос. Комментарий больше поднятым по тревоге ударникам предназначался, чем собеседнику.

– Офицерская рота занята в караулах. Её бойцам по городу некогда шляться.

– Господин полковник, я понимаю вашу досаду, – извиняться староста не собирался. – Но архиерей Вениамин подал официальную жалобу генералу Драгомирову, и я выполняю поручение его высокопреосвященства…

– Поручение носит унизительный характер. С чего вы взяли, что там были корниловцы?

– Я видел знаки. Такие же, – мужчина осторожно коснулся рукава Гордеенко, где выше локтя голубел щиток с черепом и скрещенными мечами. – Хулиганы были приметные. Один ра́жий, в штанах, обшитых на заду жёлтой кожей. Второй – чубатый усач в кубанке. Да я вам десять раз уже говорил.

– Вот именно. Смотрите. Это последнее подразделение моего полка.

Соединив перед грудью руки в молитвенном жесте, староста заскользил вдоль шеренги. Одет он был в застёгнутый наглухо старомодный кафтан. Под седой бородой на муаровой [34] аннинской ленте [35] елозила серебряная медаль, носимая на шее.

Ротный строй был куц. После Новороссийска в нём осталось тридцать семь штыков. Сыпняк продолжал когтить офицерскую.

Мимо юного унтера с расцарапанной верхней губой опознающий проплыл, не замедлив шага. Возле замыкающего замер.

– Вот они, – пальцем ткнуть не решился, указал взором, обманчиво кротким.

Гордеенко приказал Обуху выйти из строя. Тот с юнкерским усердием сделал три шага вперёд, затем – «налево кругом». Отчётливо представился.

– Под арест. Провести дознание. К девятнадцати ноль-ноль доложить, – распоряжения были адресованы мрачному, как грозовая туча, конвойцу Гарашову.

Какое дознание может провести безграмотный инородец, полковник не думал. Отчаяние охватило его – с таким трудом выхлопотанный отпуск в родную Ялту, к матушке, которую Гордеенко не видел два года, накрылся медным тазом.