- -
- 100%
- +
6
15–22 марта 1920 года
Феодосия – Севастополь
После эвакуации в Крым «modus operandi» [36] генерала Деникина остался прежним. Из устричной раковины главком не выбрался. Ставку он расположил в тихой Феодосии, тогда как оголённый нерв управления нокаутированной армией пульсировал в Севастополе.
Пассивность свою Антон Иванович оправдывал необходимостью дать отдых взвинченным нервам.
Он прилежно работал с бумагами, подписывал вороха́ документов, формально казавшихся нужными. В частности, упразднил Совет министров, орган, давно утративший практическое значение.
Каждый новый день огорчал расставаниями с ближайшими соратниками.
Откланялся глава Британской военной миссии генерал Холман, познавший истинную природу большевизма и потому отождествлявший интересы Белого сопротивления со своими. Новой политике Лондона, заявившего о прекращении поддержки русской контрреволюции, Герберт Кэмпбелл Холман не соответствовал.
Трудно далось прощанье с единственным настоящим другом – генералом Романовским. В приказ об освобождении бессменного начштаба от должности Антон Иванович вложил душу. Вместо сухого циркуляра сотворил хвалебную оду, где присутствовали такие строки: «Беспристрастная история оценит беззаветный труд храбрейшего воина, рыцаря долга и чести и беспредельно любящего Родину солдата и гражданина».
Девятнадцатого марта в Ставку без вызова прибыл генерал Кутепов. Время было позднее, Деникин, утомлённый штабной работой, собирался отойти ко сну, но отказать старшему добровольцу в аудиенции он был не вправе.
Кутепов доложил о встрече с генералом Слащовым, выразившим досаду в связи с инертностью главнокомандующего и предложившим собрать совет для обсуждения создавшегося положения. Итогом совещания должна стать просьба к генералу Деникину о сдаче командования. В чью пользу – Слащов не озвучил, однако намёк был прозрачным. Кто ещё, кроме спасителя Крыма, достоин возглавить армию?
Новостью происки сумасбродного комкора не стали.
Мутил воду не только он. Генерал Сидорин, пытаясь обелиться за проваленную эвакуацию Донской армии, предлагал вывести казаков из подчинения главкома.
Кочевали по полуострову разменявшие былую славу на водку генералы без армий Боровский и Покровский. Они тоже метили в «наполеоны».
Неприглядную роль в разгоравшейся смуте играл епископ Вениамин, активно лоббировавший интересы барона Врангеля.
Сил бороться с интриганами Деникин в себе не чувствовал.
Для порядка он задал вопрос о настроениях добровольцев. Кутепов ответил, что одна дивизия вполне прочная, в другой настроение удовлетворительное, в двух – неблагополучно.
Равнодушие, владевшее главкомом, достигло такой степени, что он даже не уточнил, кто из «цветных» наиболее надёжен. Какая теперь, собственно, разница?
Кутепов настойчиво рекомендовал в корне пресечь затею с совещанием.
Усилие понадобилось Антону Ивановичу для того, чтобы оторвать взгляд от письменного прибора и посмотреть в глаза собеседнику. Аспидно-чёрные, по-бараньи выпуклые, они, кажется, не умели мигать.
«Тащить и не пущать!» – в этом весь Кутепов.
Вылитый будочник из знаменитого рассказа Глеба Успенского [37].
Оставив пожелания подчинённого без комментариев, Деникин поблагодарил его и сказал, что более не задерживает.
Визит Кутепова помог принять соломоново решение. Возможность предотвратить нежелательное сборище отсутствовала, следовательно, надо было сделать вид, будто инициатива исходит сверху.
Ночь выдалась бессонной. В соавторстве с новым начальником штаба генералом Махровым главком составил секретную телеграмму. Послание созидалось для истории, поэтому каждое слово в нём было выверено. Ни малейшего намёка на слабость. Уходя, архиважно было сохранить достоинство. Подчёркивая личные заслуги, Антон Иванович без колебаний округлил период борьбы со смутой до трёх лет в сторону увеличения. Облечён документ был в императивную форму.
Сбор начальников на военный совет «для избрания преемника главнокомандующему Вооруженными силами Юга России» назначался на двадцать первое марта. Председательство было поручено генералу Драгомирову как старшему в производстве.
Чин генерала от кавалерии Абрам Михайлович получил ещё в 1916 году. По характеру доверенной ему роли он подходил всецело. Дисциплинирован, покладист, закулисной игры не затеет.
Рекомендуя в пояснительной записке собрать начальников вплоть до командиров полков, Деникин украдкой подкладывал мину. Многолюдной ассамблее, в которой у каждой пташки свои замашки, принять общеприемлемое решение будет крайне затруднительно. Если вообще возможно.
* * *Так и вышло. Съехавшиеся в Чесменский дворец генералы, адмиралы и штаб-офицеры, с кадетских лет усвоившие примат единоначалия, не могли уразуметь сам смысл собрания.
Затея избрать себе командующего вызывала у них оторопь. Как назвать происходящее? Генеральский совдеп? Подобной дикости даже при керенщине не практиковалось. Выходит, пришли к тому, с чем все эти годы боролись с оружием в руках. К митинговщине! К горлопанству!
Председательствующий обеспечить должный порядок не смог. После оглашения письма Деникина зал забурлил.
В присущей ему эксцентричной манере выступил генерал Слащов, сегодня щеголявший в чёрной черкеске и белом шёлковом бешмете с высоким наглухо застёгнутым воротником.
Для начала он возмутился неравенством делегаций:
– От Добровольческого корпуса присутствует тридцать человек, а от моего – вдесятеро меньше!
– Избрание главкома недопустимо! – был его следующий тезис.
– И вообще заседать мне некогда. Утром красные затеяли наступление. За сим убываю на фронт! – с такими словами Слащов демонстративно покинул зал.
Представители Крымского корпуса последовали за ним.
Слово перешло к добровольцам.
Наибольшую ретивость выказывали «дрозды». И не только на словах. Полковник Туркул прибыл в сопровождении офицерской роты, без лишних разговоров взявшей дворец под охрану. Намёк выглядел недвусмысленно.
Генерал Витковский – маленький сероглазый блондин с гвардейской выправкой – наотрез отказался от любых выборов и выразил доверие главкому.
Минутная заминка, и начальники остальных «цветных» соединений поддержали дроздовцев. В честь генерала Деникина даже троекратное «ура» прозвучало.
– Абсурд. Они присягают на верность человеку, который не нашёл в себе мужества прибыть на совет, – шепнул генерал Сидорин своему начальнику штаба Кельчевскому.
Донская делегация исчислялась восемью офицерами и погоды не делала.
По инициативе Витковского главкому была отправлена телеграмма. «Считая невозможным выборное начало в армии, – говорилось в ней, – военный совет просит генерала Деникина остаться у власти или назначить себе заместителя».
Фразу про заместителя предложил генерал Кутепов, во время совещания занимавший несвойственную для него безучастную позицию. Он удивил ещё тем, что не поставил подпись под лоялистской телеграммой в Ставку.
Деникин от назначения преемника отказался. В его ответной телеграмме превалировало кислое настроение. Нарыв уныния‐таки прорвался сквозь защитный панцирь: «Разбитый нравственно, я ни одного дня не могу оставаться у власти. Требую от военного совета исполнения своего долга. Иначе Крым и армия будут ввергнуты в анархию».
* * *Ситуация кардинально изменилась на следующий день после приезда из Константинополя опального генерала Врангеля. Со скандалом в феврале уволенный от службы беспощадный критик главкома ВСЮР популярности в армии не утратил.
Съехав на берег, барон поспешил на встречу с генералом Драгомировым. Надлежало срочно войти в курс последних событий.
Важную персону домчал мотор. Дежурный адъютант встретил Врангеля у входа в здание и проводил на второй этаж. В лабиринтах дворца, имевшего несколько названий – Чесменский, Большой, Главного командира, – легко было заблудиться.
Драгомиров, здороваясь, лучился от счастья. Видел в прибывшем палочку-выручалочку. Без прелюдий начал пересказывать суть вчерашней полемики.
– Моряки единогласно высказались за вашу кандидатуру, Пётр Николаевич, – понижая голос, сообщил доверительно.
Разговору мешал шум, доносившийся из соседнего зала. Барон приоткрыл дверь и увидел гомонящую толпу людей в погонах. Первая ассоциация, возникшая у Врангеля, не была оригинальной. Совдеп!
– Абрам Михайлович, конструктивный разговор в таком многолюдстве невозможен. Я полагаю, надо удалить всех лиц младше командиров корпусов или равных им по власти.
Драгомиров с предложением охотно согласился.
Так с поля были сняты ударные фигуры в виде начальников именных полков и дивизий; соответственно, позиции генерала Кутепова сразу ослабли. Только его Врангель рассматривал как реального соперника в борьбе за высший командный пост.
Под эгидой повышения статуса совещания Врангель предложил пригласить генералов, оказавшихся не у дел, но имевших большие заслуги перед Белым движением.
Прозвучали фамилии:
– Шатилов, Боровский, Покровский, Юзефович, Улагай, Топорков.
Пятеро из названных в недавнем прошлом были подчинёнными барона, преуспели в карьере под его крылом. Особняком стоял генерал Боровский, однако и он, с утра удачно опохмелившийся и оттого благодушный, опасений не вызывал.
Драгомиров покладисто кивал лысой головой, полированной, как бильярдный шар, теребил распушённые концы седых усов. Старый кавалерист желал одного – побыстрее избавиться от свалившегося на него бремени.
Он пригласил высших начальников к себе в кабинет. При виде Врангеля генералы подтянулись, авторитет его был весо́м.
– Здравствуйте, господа, – экономя время, барон ограничился общим приветствием. – С вашего разрешения буду говорить сидя. Я полагаю невозможным скрыть от вас новые обстоятельства, в корне меняющие обстановку.
Врангель сообщил об ультиматуме англичан. Новость вызвала шоковую реакцию. Лица их превосходительств помрачнели.
В гнетущей тишине Драгомиров сообщил, что генерал Деникин по-прежнему настаивает на избрании главкома.
– Предлагается следующий выход из затруднительной ситуации, – генерал от кавалерии воспроизвёл идею, пятью минутами ранее подсказанную ему бароном. – Каждый из вас, господа, назовёт лицо, которое, по вашему мнению, может наиболее успешно выполнить возложенную на него задачу. Я сообщу об этом генералу Деникину с оговоркой, что пожелания участников совещания не связывают его в решении, и ещё раз предложу назначить себе преемника.
– Разрешите, ваше высокопревосходительство? – Врангель обратился к полному генералу [38] с подчёркнутым уважением.
Драгомиров, откровенно польщённый, со значением кивнул:
– Извольте, ваше превосходительство.
– В настоящих условиях я не вижу возможности рассчитывать на успешное продолжение борьбы. Нота англичан отнимает последние надежды. Нам предстоит испить горькую чашу до дна. Если генерал Деникин оставит армию и на одного из нас падёт тяжкий крест, то он должен знать, что именно ожидают от него соратники, данный крест вверившие. Повторяю, лично я не представляю себе возможным для нового главнокомандующего обещать победоносный выход из положения. Самое большее, что можно от него требовать, – это сохранить честь вверенного армии русского знамени.
Генералы внимали каждому слову основного претендента на власть. Все без исключения при этом просчитывали траектории своих судеб.
Выглядевший как всегда бесстрастным Кутепов констатировал крах собственных надежд. Их вдребезги разбил гамбит, блестяще разыгранный Врангелем.
«С англичанами, конечно, был выстрел наповал. Но такие ли они христопродавцы, как их малюет барон? Сюда ведь его «Император Индии» доставил. Броненосец катает отставного русского генерала по морю, будто круизный пароход. Получается, островитяне ещё в игре».
Узнай Кутепов, что британский адмирал Милн в угоду барону на целые сутки задержал отплытие линкора из Константинополя, он бы расценил пассаж об измене союзников как полный блеф.
Время стоянки, конечно, продлевалось не по прихоти Врангеля. Ему нужно было оправиться после сердечного приступа. Сыпной тиф, за малым не отнявший жизнь год назад, регулярно напоминал о себе осложнениями.
Затянувшуюся паузу прервал генерал-майор Махров. Наружность безошибочно выдавала в нём завзятого штабиста. К просторному лбу мыслителя и пытливому взору аналитика прилагались воспалённые глаза – результат хронического недосып́ а. Меловая бледность вкупе с избыточной полнотой сетовали на кабинетный образ жизни. Несмотря на военную форму и наличие обязательных офицерских усов, в чертах округлого лица начштаба ВСЮР проглядывалась неуместная женственность, служившая предметом заочных шуточек сослуживцев.
– Как бы безвыходно ни казалось положение, борьбу следует продолжать, – переутомление окрасило резкий голос Махрова в скучную интонацию. – Пока у нас есть хоть один шанс из ста, мы не можем сложить оружие.
– Если бы этот шанс, Пётр Семенович, был, – с горькой иронией отреагировал генерал Шатилов. – Но, по-моему, у противника не девяносто девять шансов, а девяносто девять и девять в периоде…
Шатилов всячески отговаривал барона от поездки в Севастополь. Настроен он был крайне пессимистически. Предрекал гибель или капитуляцию армии и, как следствие, несмываемое пятно позора на честное имя Врангеля. Но оставить в трудную минуту старого боевого товарища (дружба вела отсчёт с японской войны) аристократ и генерал в третьем поколении не смог. Последовал на Голгофу следом за бароном.
Лапидарные дебаты увенчались возгласом генерала Покровского:
– Чёрт с ними с англичанами! Обойдёмся без них. Надо продолжать драться!
Демонстративное молоде́чество Виктора Леонидовича носило характер саморекламы. Лётчик-ас Великой войны [39], феноменальным образом выросший в крупного кавалерийского начальника, страдал от вынужденного безделья. Его уход с поста командующего Кавказской армией имел политическую подоплёку. Кубанцы прокляли вчерашнего кумира за свирепую расправу над вольнодумными членами Рады. Деникин, чью волю исполнил каратель, смягчил вынужденную отставку должностью главноначальствующего Крыма. Назначение сорвал генерал Слащов, выдвинувший ультиматум: «Грабитель и наёмный убийца Покровский или я!»
Сейчас бывший авиатор пробавлялся тем, что формировал в Керчи партизанский отряд на базе Чеченского полка. Затея буксовала, и амбициозному Покровскому кровь из носу требовалось доказать свою полезность будущему главкому.
Примечательно, что в тесном кабинете он сидел особняком. Клубящаяся вокруг него – невысокого, хищно ссутуленного, по-ястребиному крючконосого, – чёрная аура раздвинула господ генералов по углам.
Дабы не стоять над душами участников совета, Врангель покинул дворец. Сослался на недомоганье, причём лукавить не пришлось. Затылок ломило, щемило под левой лопаткой, ныли суставы.
Пётр Николаевич рассчитывал, что свежий воздух улучшит самочувствие, благо денёк выдался дивный. Безветренный, ясный, в лазурном небе ни облачка.
Прочь гоня вялость, не делая остановок, барон поднялся на Исторический бульвар. Успокоил дыхание. С высокого холма открывалась чарующая панорама Южной бухты. Бескрайняя водная гладь блестела мириадами солнечных бликов.
Пустынные аллеи располагали к аналитике. Возможности побыть одному пришёл конец возле памятника Тотлебену [40], где объявились гуляющие.
Высокая худая фигура знаменитого генерала, облачённая в чёрную черкеску с серебряными погонами и белую папаху, моментально оказалась в центре внимания. Восхищённые взгляды и восторженные приветствия смешали мысли.
Радостный трезвон колоколов напомнил о великом православном празднике, Вербном воскресенье. Врангель резко повернулся и зашагал прочь. Он вдруг понял, с кем ему необходимо в срочном порядке поговорить.
Епископ Вениамин не напрасно производил впечатление человека, наделённого высшим знанием. Оказалось, что он ждёт барона. Объяснять причину спонтанного визита не пришлось.
– Вы хорошо сделали, что приехали сюда. Господь надоумил вас. Это ваш долг, – священник заговорил с торжественной певучестью, словно с клироса [41]. – Знаю, как тяжело вам. Знаю, какой крест вы на себя берёте. Но вы не имеете права отказываться. Вы должны принести жертву родной вам армии и России. На вас указал промысел Божий устами тех, кто верит вам и готов вручить свою участь.
В цветистых формулировках присутствовал налёт театральности. Тема уготовленного бремени преследовала Врангеля весь день.
Барон сказал, что ситуация для армии близка к катастрофе. Непривычное обращение к собеседнику смущало. Казалось, будто звучит оно нарочито.
– Владыка…
Как бы то ни было, разговор вышел тёплым, и задушевность была искренней. Трагедию, нависшую над Родиной, оба понимали одинаково. Манеры большевиков были известны его высокопреосвященству не понаслышке. Когда полуостров оказался под красными, Вениамина арестовали чекисты.
– Я слышал, владыка, вы спаслись чудом, – выразил сочувствие генерал.
– Промыслом Божьим, – мягко поправил епископ.
Прервав беседу, Вениамин вынес из горницы икону Божьей Матери – старинного письма в золотой оправе с ризой, расшитой жемчугами.
– Этой иконой я решил благословить вас.
Возникла секундная пауза. Немой вопрос получил подсказку участливым взором. Врангель медленно опустился на одно колено. Простейшее гимнастическое упражнение далось трудно, грудная боль давила сердце.
Архиерейский дом генерал покинул с просветлённой душой. Рациональное объяснение смене настроения отсутствовало, и тем не менее прогресс был налицо. Барон укрепился в правильности своего решения.
Шагалось легко, обратная дорога показалась много короче.
Совет давно кончился. Старшие начальники единогласно указали на генерала Врангеля как на преемника. В Феодосию главкому улетела телеграмма-«молния» об итогах совещания.
7
19–22 марта 1920 года
Феодосия
Температура упала до нормальной, что означало – кризис миновал. На пайке́ из кипячёной воды Маштаков обессилел. Многодневное лежание на досках добавило немощи. Руки-ноги сделались тряпичными, мышцы в них атрофировались.
Доктор Илларион Аристархович перевёл штабс-капитана в категорию выздоравливающих и прописал ему усиленное питание. Практическую сторону вопроса эскулап возложил на пациента.
Госпитальное довольствие состояло из полфунта [42] говяжьих костей, одной картофелины, сваренной в «мундире», и мизерной порции капусты, тоже варёной. Овощи были старого урожая, лежалые, попахивали гнильцой.
Для восстановления сил требовался фактический приварок. Витамины и калории!
Артиллерист Володя, обитавший в углу «палаты», от навещавшего его приятеля узнал, что сносный дневной рацион на одну персону встанет в тысячу «колокольчиками».
Маштаков проревизовал свои финансы. Сколько их было до болезни, он не помнил. Шуршали в карманах какие‐то деньжата, он же обчистил в «железку» [43] поручика Обуха. Пятьсот рублишек наскрёб пулемётчик «по сусекам».
Затем перебрал наследство Кипарисова. Усопший семинарист вообще оказался нищим. Ни копья за душой! Документы его, семейные фотокарточки с обломанными углами, растрёпанный блокнот в затёртой ледериновой обложке с привязанным к нему карандашиком и карманное евангелие штабс-капитан увязал в платок.
«Отдам ротному, когда вернусь», – чем хороша военная служба, всегда есть тот, кто примет за тебя нужное решение.
Окоченевший труп Кипарисова вынесли санитары. Их обязанности комендантом возложены на пленных красноармейцев. Тащили двое, один – за руки, за ноги – второй. Шлёпая босыми ступнями, заходясь в кашле, матерно спорили, кому достанутся сапоги мертвеца.
– Не мародёрствуй, сволочь, – подал голос Маштаков.
Вместо грозного окрика родилось увещевание. Никого оно, блеющее, жалкое, приструнить не могло.
Стараниями санитаров в бараке стало чище. Но вони почему‐то не убавилось.
Днём выздоравливающие выбирались на улицу. Из старой черепицы они самостоятельно сложили у стены подобие завалинки. Примостившись на ней, как на насесте, грелись на солнышке. Некоторые даже до пояса раздевались.
С мучительным наслаждением расчёсывая ногтями впалый живот и выпирающие ключицы, Маштаков любовался каштаном, произраставшим поблизости. Почки на ветках набухли до отказа. Их распирала весенняя жажда жизни. Они явно готовились к взрыву. Сквозь розовые чешуйки каждой белела влажная молочная облат́ ка, под ней – нежнозелёная тугая плоть.
Штабс-капитан загадал: увижу, как прорвётся хоть одна, будет мне счастье. Таращился напрасно, фауна саботировала его тайные желания.
Итогом кооперации родов войск стал отправленный на базар гонец. Он принёс в бумажном кульке камсу́ [44] – малосолёную, жирную, отливающую чистым серебром.
«Бог войны» Володя выказал волчий аппетит. Одну за другой таскал он камсу из свёртка. Отрывал рыбёхам головы, вспарывал мизинцем брюшки, потрошил и пожирал, алчно чавкая. Приличия презирал. Перепачканные в коричневой слизи руки выпускник императорского университета вытирал о галифе с малиновым кантом.
Маштаков съел одну малявку, и его затошнило. Отвращение к вкусу и запаху рыбьего жира поселилось в нём в раннем детстве.
– Вам оставить, Михаил Николаевич? – не прекращая ударно поглощать белок, фосфор, йод и калий, справился Володя.
Штабс-капитан, зажав рот ладонью, помотал головой.
Ночью Маштакову не спалось. В голове кишели мысли. Возникла острая потребность вспомнить имя Кипарисова. Попытки подобрать подходящее раз за разом оказывались тщетными. Было ли вообще оно у него, горемычного?
Память подсунула давнишний эпизод, когда на Белгородщине они на пару заступили в ночной секрет. Как жутко раздражал тогда Кипарисов. Патологической трусостью, жадным чавканьем, гнусавым говорком.
И вдруг – негаданная звенящая интонация в его каверзном вопросе про осквернённые большевиками церкви: «Конюшни в Божьих храмах – это месть или символ?»
Очередное голодное утро началось с консилиума на больную тему. Пустые желудки генерировали крамольные идеи.
– Загнать из обмундирования что‐нибудь, – предложил Маштаков.
– А что у вас есть? – Володя перевёл обсуждение в практическое русло.
– Кожанка, например. Уже тепло, без неё обойдусь.
– О приказе генерала Слащова слышали?
– Нет.
– За продажу обмундирования – расстрел.
– Стращает Генерал Яша. Все стращают. Пустозвонство!
– Не скажи́те. Слащов как раз доказал, что умеет слово держать. Однако лазейка есть.
– Какая?
– О личном оружии в приказе ни слова. Что скажете, господин штабс-капитан?
Маштаков не знал, что сказать. Кобура на его портупее пустовала. Наган, видимо, остался в роте. Во избежание утраты, надо думать. Есть бельгийский браунинг. На вид игрушка, но достаточной убойной силы и проверенный в деле. Расставаться с ним желания никакого. Без оружия себя, как без штанов, чувствуешь. К тому же бельгиец дорог как память об одном очень близком человеке.
– Если объявление в газету дать? Помогите корниловцам! Попросим денег в заём. Пусть даже и под процент! – затея из категории фантастических на миг показалась пулемётчику вполне реальной.
– Военная цензура не пропустит. Мы же с вами на полном казённом ко́ште числимся!
Подумав, Маштаков согласился. В итоге они толкнули канадскую кожаную безрукавку компаньона. На купленных харчах протянули сутки, в течение которых имели даже коротенькие отрезки сытости.
На следующий день за артиллеристом явился приятель:
– Пока не поздно, Володя, возвращайся в батарею. Наши поехали в Судак за пушками. Похоже, мы продолжим существование по профилю. Если не хочешь загреметь в пехоту, поторапливайся.
И пока поручик в пожарном порядке собирался, товарищ причитал:
– Правда, как будем формироваться, один Бог знает! Самого элементарного нет. Ни единой повозки! Ни единого передка! Что говорить о походных кухнях? В Новороссийске нам обещали затруднения только с лошадьми, остального добра в Крыму, говорили, хоть завались. А в здешних цейхгаузах – шаром кати!
Так Маштаков остался без «артподдержки». Чтобы не протянуть с голодухи ноги, пришлось ему расстаться с наручными часами.
Собрав ошмётки воли в кулак, он занялся приведением себя в человеческий вид. Реабилитация давалась трудно. Простейшие ходы требовали геркулесовых усилий.
С грехом пополам пулемётчик вычистил брюки и гимнастёрку (щётку любезно одолжила милосердная сестрица). Условий для стирки одежды не представилось. Кальсоны, рассадник кровососущих паразитов, в скомканном виде улетели в костёр. Подновлённый гардероб был надет на голое тело. Грубая материя натирала кожу в деликатных местах. И это при минимуме движения! Оставалось надеяться на то, что в роте, встреча с которой близилась, сыщется лишний комплект белья.