- -
- 100%
- +
Пролог
Деревня называлась Усть-Вяжь.Кощей не помнил, когда в последний раз спрашивал название места: названия принадлежали живым, живые нуждались в них, чтобы знать, откуда они и куда возвращаются, а мёртвым возвращаться было некуда, и потому названия становились ненужными очень быстро — это была одна из первых вещей, которую понимал каждый, кто переступал порог, понимал и переставал беспокоиться об этом навсегда.Но деревня называлась Усть-Вяжь. Кощей знал это, потому что в ней было триста двенадцать душ, потому что она стояла на излучине Волги к востоку от Казани, и потому что Мор пришёл сюда осенью 1924 года по причинам, которые никого из тех, кто принимал решения, не беспокоили. Деревни такого размера умирали за одну ночь при правильном Море, и эта умерла чисто.Кощей стоял на берегу и смотрел на огонь.Мог погасить, но огонь был уже неважен — важные вещи заканчивались раньше, чем люди успевали это осознать, а Кощей понимал это за них: три тысячи лет были достаточным сроком.Души поднимались к нему торопливо — как всегда поднимались в первые минуты: испуганные, растерянные, не успевшие понять, что страх принадлежит живым и что эта привычка им больше не нужна, — Кощей принимал их молча, потому что слова живых в такие моменты были всегда одинаковыми, а одинаковое ответа не заслуживало.Навь принимала их мягко: за порогом страх уходил быстро, потому что держаться за него не было смысла, мёртвые понимали это сами, — он повторял себе это три тысячи лет.Последней пришла молодая женщина.Кощей заметил её ещё когда она умирала: умирала медленнее остальных — крестьянка лет двадцати пяти, с руками работника и лицом человека, который не ждал этого конкретного вечера. Умирала от нежелания, что было редкостью даже по меркам трёх тысяч лет.Она остановилась в двух шагах от него и подняла руку.Протянула её мимо него, мимо берега, мимо догорающих изб — в темноту над водой, туда, где не было ничего, кроме ночного воздуха и запаха дыма, и сказала:— Я ещё не готова.Говорила в темноту, не ему, — и темнота не ответила, а Кощей, сопроводивший миллионы душ, стоял и слушал.За всё время ни одна из них не была готова — ни одна.Это был известный факт, который он знал так же хорошо, как знал имена каждого из своих капитанов, как знал геометрию девяти нексусов, как знал — с точностью до десятилетия — когда Мара закончит то, что начала: ни одна из них не была готова, и все они уходили, и все переставали бояться, и Навь принимала их без жестокости, потому что Навь не знала жестокости — только порядок.И всё же что-то в этих словах застряло.Память у него работала безупречно. Дело было в чём-то другом, в том, для чего у Кощея не было названия, потому что нужда в нём до этого момента не возникала.Он взял её, как положено, правильно, без жестокости и без задержки, проводил туда, куда провожал всех остальных, и убедился, что всё сделано как должно.Развернулся и ушёл.Ночь над Волгой была тихой — такой, какой только может быть ночь после того, как все, кто наполнял её звуками, ушли куда-то, где звуки стали другими, — и Кощей шёл по берегу, потому что думать было необходимо, а это он всегда делал чётко, даже когда не хотел.Навь совершенна; мёртвые не боятся; им не нужна надежда — и это доказывает правоту Великого Схождения, потому что если мёртвым лучше, чем живым, то смерть есть благо, значит, то, что делает Мара, есть благо, а значит, тысячелетия верной службы были правильными: эту цепочку рассуждений он знал наизусть, а прошедшие годы не оставляли места для сомнений.Он прошёл её снова — медленнее, чем обычно.И впервые за долгое время — не верил собственным словам до конца.Кощей остановился у воды. Волга была тёмной, глубокой и совершенно безразличной ко всему происходящему — как и полагалось реке, пережившей достаточно. Из всех миллионов душ, которых он провёл, он не помнил ни одного имени — имена принадлежали живым, а мёртвым они были больше не нужны.Он помнил только: Я ещё не готова.Молодая женщина из деревни Усть-Вяжь, протянутая рука, темнота, которая не ответила.Навь умеет принимать всё — страх, усталость, незавершённость. Всё это она забирала быстро и без усилий, и мёртвые переставали нуждаться в надежде, потому что надежда — это инструмент тех, кто ещё может потерять, а мёртвые ничего не теряют, — потому им лучше.Он верил в это тысячи лет.Кощей поднял руку — повторив жест девушки, — и медленно опустил: никто не видел.
Глава 1
Восемь сорок семь, понедельник, январь. В московском отделении РПРФ пахло мокрыми куртками, казённым кофе, старым линолеумом и тревогой. Запах тревоги у Пробуждённых имел свою химию — что-то острое, немного железистое, — и после трёх лет за стойкой Игорь её распознавал без усилий, так же, как распознавал ауры: краем внимания, автоматически, информация. В очереди сидело одиннадцать человек: двое тихонько рыдали, пожилая дама читала журнал с таким видом, будто пришла за справкой в ЖЭК и рассчитывает уйти через десять минут, а парень лет семнадцати держал телефон двумя руками и смотрел в экран, не видя ничего. Восьмым в очереди стоял человек с аурой, которая светилась не так. Аура Прозорца обычно оседает на второй–третий день, когда тело привыкает, способность находит границы, а синяя или серая пульсация выравнивается в ровное свечение — но у этого выравниваться не стала: мерцала короткими, резкими вспышками, как лампочка с плохим контактом. Игорь посмотрел на жетон — буква Ζ, вчерашняя дата: на вид двадцать с лишним лет, крупный, с плечами Витязя, спавший явно недолго. Людям с такой аурой лучше не ждать в очереди сорок минут. Он просидел сорок три — и только тогда встал. — Вы не понимаете, — сказал он негромко, ровным голосом — таким, какой бывает у человека, прошедшего панику насквозь и вышедшего с другой стороны, туда, где кончились силы на интонацию. — Никто из вас не понимает — вы загнали меня сюда, дали бумажку с буквой, вы… Он ударил по стойке-разделителю — металл лязгнул, стойка качнулась, пустой стул у окна съехал на полметра, а в очереди кто-то коротко, испуганно вскрикнул. Аура вспыхнула белым, горячей, почти обжигающей волной, и Игорь почувствовал её на коже — как солнечный ожог через стекло. Охранник у двери сделал шаг вперёд, рука пошла к кобуре. Игорь встал из-за стойки, вышел в общее пространство и остановился в трёх шагах от парня. — Это первый раз, когда вы чувствуете собственный предел, — сказал он. — С клеткой это путают часто. Парень смотрел на него. Аура дёрнулась ещё раз и начала оседать — не сразу, но начала. — Садитесь, — сказал Игорь. — Я вас приму следующим. Охранник опустил руку, парень сел, а кто-то в очереди тихо выдохнул — Игорь не стал смотреть, кто. Он вернулся за стойку и взял следующее дело. Мужчина напротив него рыдал уже двенадцать минут. Тридцать пять лет, широкоплечий, с руками работяги, жетоном Ζ на шнурке и глазами человека, который спал ровно час за двое суток, — аура у него была стандартная для свежего Прозорца, ровная серо-синяя, без скачков и тёмных затяжек по краям, и Игорь считывал её так же, как видят краем зрения уличные знаки: информация без усилий. Двенадцать минут — это немного: в октябре двадцать второго была женщина из Химок, чей муж пробудился за неделю до этого и не вернулся из первого же выхода, и она проплакала пятьдесят семь минут прямо перед стойкой, пока Игорь сидел напротив и молчал, потому что говорить было нечего, а молчать он умел — это было его оружием. — Прозорец, — повторил мужчина, справившись с собой. — Это нормально? — Двадцать семь процентов всех Пробуждённых, — ответил Игорь. — Начальный боевой уровень: малые Разломы, в группе. Есть гильдии с открытым набором. — Я могу записаться сегодня? — Можете, но запись и принятие — разные вещи: большинство гильдий рассматривают заявки три–восемь недель, и в этот период работать нельзя. — Совсем? — В официальной системе. Про неофициальную я вас не проинформирую. — Почему? — Уровень гибели в первые полгода — шестьдесят три процента. — Он дал цифре лечь на стол. — В официальной: без группы, первый год — сорок один, в группе от четырёх — восемнадцать. По Москве чуть хуже, здесь Разломы плотнее. Мужчина молчал, глядя на цифры так, как смотрят на то, во что не хочется верить, но деться некуда. — Понятно, — сказал он наконец. — Спасибо. — Пожалуйста. Повторный приём через четырнадцать дней, список аккредитованных гильдий — направо по коридору. Мужчина встал и ушёл. Игорь взял следующее дело. Следующим в очереди был Колесов. Максим Колесов, двадцать один год, Витязь-Прозорец, пробуждение восемь дней назад — аура живая, подвижная, как у молодых Витязей бывает в первый месяц, пока тело привыкает к тому, что в него добавили, а рюкзак он держал двумя руками, чуть вперёд, как перед стартом, — Игорь заметил это ещё в очереди. — Я хочу в охотники. Самому, без гильдии — сделать имя, найти группу по ходу. Люди же так делают? — Делают, — согласился Игорь. — Давайте по математике. — Я умею считать. — Отлично. Независимый Витязь-Прозорец зарабатывает на малом Разломе восемь–двенадцать тысяч в день, из них двадцать восемь процентов — налог РПРФ, двенадцать — обязательная страховка за свой счёт, а на руки выходит около пяти с половиной в лучшем случае. Если работать пять раз в неделю без выходных и без простоя из-за закрытия Разломов, выходите примерно в ноль — до снаряжения. — Снаряжение я… — Снаряжение стоит взять. — Игорь не повышал голос. — Дальше: сорок один процент гибели у Прозорцев без группы в первый год. Если бы вы и четверо ваших друзей сделали одинаковый выбор, двое из вас не вернулись бы — данные реестра за прошлый год. Рюкзак сполз набок. — Двое из пяти — это сорок, — сказал Колесов. — Статистическая погрешность, — ответил Игорь. — Средневзвешенное по выборке. — А. — Колесов опустил рюкзак на пол, потёр ладонью затылок. — Что посоветуете? — Моя работа — регистрировать. — Игорь поставил печать. — Но если спрашиваете: «Щит» набирает Витязей до конца месяца, три недели обучения, первые три выхода — с куратором, смертность в первый год — семь процентов. Колесов встал и ушёл — без прежней лёгкости в шаге. К половине шестого поток иссяк. В кабинете пахло едой — Петрович принёс что-то в контейнере с прилипшей этикеткой «завтрак», которую он почему-то не снял к трём часам дня, и Лена прочитала ему лекцию о запахах в рабочем пространстве, а Петрович ответил ей ровно одним аргументом: он здесь восемь лет, и раньше никто не жаловался, — хотя оба знали, что это неправда, и оба это проигнорировали, потому что это был привычный фон, под который Игорь работал так же легко, как под любой другой. В пачке административных документов лежала папка из закрытого архива. Три года назад при плановой реорганизации базы данных кто-то по ошибке включил категорию «старший регистратор» в список получателей исторического архива отдела «Нить», и ошибку не заметили — потому что из девятнадцати старших регистраторов московского отделения ни один ни разу не открыл ни одного файла «Нити», а папки приходили автоматически, раз в год, не чаще. Игорь об этой ошибке не знал: он просто иногда получал такие документы и читал их, потому что три года назад дал себе слово читать всё, что попадает на стол. На обложке стоял гриф: к ознакомлению, порядок 4-В. «Историческая аномалия, действий не требует» — стандартная пометка для дел, которые не вписывались ни в одну категорию, но и тревоги формально не заслуживали: прочитай и забудь. Штамп на папке был трёхлетней давности — словно её забыли в каком-то шкафу и только сейчас нашли. Он открыл её. Нулевой Разлом. 2004 год. Подвал жилого дома, Большая Ордынка, 17. Игорь прочитал дату ещё раз. 2004 год. Первый официальный Разлом в России — 17 марта 2019 года, над Большим Устьинским мостом, и это дата из любого учебника, из любого вводного инструктажа. До неё — ничего, после — всё. Этому документу было двадцать лет. Он читал вдумчиво, с расстановкой — старая привычка историка, выученная ещё до реестра: текст говорит дважды, и второй раз всегда точнее. В правом углу обложки, под поверх-штампом РПРФ, проступало выцветшее: Управление специальных операций ФСБ России, гриф «Совершенно секретно» — кто-то из «Нити» после 2019 года прошёлся по старому документу и переформатировал его в стандарт реестра, добавил категории, выровнял структуру, вписал привычные термины, и именно поэтому эта папка выглядела как обычный охотничий отчёт и именно поэтому оказалась в общем потоке. Разлом диаметром около метра, одиннадцать дней, восемь выживших из четырнадцати — монстры не зафиксированы, аномальная активность внутри зафиксирована, характер не классифицирован, Разлом закрылся сам. Четырнадцать человек в 2004 году — не охотников, охотников тогда не существовало, как не существовало Пробуждённых, РПРФ и самого понятия Разлом. Туда отправляли сотрудников ФСБ — когда не знали, что туда отправлять. И потом — показания единственного очевидца, давшего полный отчёт, с инициалами «В.К.», без расшифровки. «Фигура появилась на третий день. Человекоподобная. Неподвижная. Стояла в центре объекта и смотрела. Не перемещалась. Не угрожала. Не производила звуков. Стояла и смотрела. Освещение внутри объекта вело себя аномально — свет шёл не оттуда, откуда должен, — черты лица определить не удалось. Но я точно помню одно. Она смотрела на меня. Не в мою сторону — как раз на меня. Как смотрит человек, который тебя знает. Животные так не смотрят. Животные реагируют на движение и на тепло. Это смотрело — и узнавало.» Игорь прочитал абзац дважды, закрыл папку и посмотрел на стол. За три года в реестре он прочитал несколько тысяч отчётов — охотники разного уровня, разные Разломы, разная добыча, разные потери, монстры убивают, монстры преследуют, монстры реагируют на группу или на одиночку, — и всё это фиксировалось с методичностью, которую государственная система умела поддерживать, когда хотела. Ни в одном из этих отчётов не было слова «узнавало». «Узнавало» задержалось. Главным была первая строка: 2004 год. Он открыл папку снова. В метро было набито, как всегда в половине седьмого, и Игорь стоял, держась за поручень, и смотрел в тёмное стекло перед собой — серые глаза, трёхдневная щетина, усталость, которая к этому часу уже была частью лица, — пока поезд шёл через тьму под Москвой, а за окном не было ничего, кроме бетона и редких служебных огней. Он думал про фигуру в Разломе, которая стояла и смотрела с узнаванием. Просто смотрела. В.К. умер через две недели после того, как дал показания: официальная причина — сердечная недостаточность, а было ему двадцать девять. Игорь вытащил телефон: по адресу Большая Ордынка, 17 в открытом реестре значилась строительная фирма, основанная в 2005 году, все пятеро учредителей — бывшие сотрудники ФСБ, а лицензия продлевалась исправно каждые три года. Жалоб нет, интереса нет — просто офис в подвале того дома. Просто офис — через год после того, как там закрылся Разлом. Поезд остановился на его станции, Игорь вышел, поднялся в январский московский холод и прошёл три квартала до дома. Придя домой, он поставил чайник, сел за стол и открыл базу данных отдела «Нить». Оказалось, таких папок было ещё четыре.
Глава 2
Раньше всех он пришёл в начале апреля двадцать второго года. Тогда ещё не было официального уведомления — только чат охотничьей группы в мессенджере, где кто-то написал «Владивосток, Северный, не выходит на связь», и этого хватало: Игорь пришёл в полпятого утра, сел в темноте и ждал, пока не настало время открыть систему и принимать документы от тех, кто приедет позже, а потом провёл за стойкой весь день. Потом он узнал, что Ольга была там. Он убрал воспоминание туда, откуда достал, — здесь и сейчас оно было бесполезным; дисциплина в том и состоит, чтобы давать им это понять вовремя. Было 6:47, охранник Семёнов поднял голову от стойки, кивнул — Игорь скользнул взглядом по его ауре: ровный серый, почти без пульсации, человек давно привыкший ни к чему не удивляться — и вошёл. Снял пальто, включил свет в кабинете. Коридор в этот час пах дешёвым дезинфектором, нагретым металлом батарей и кофе с соседнего этажа. Открыл ящик стола: папка лежала там, где он её оставил. Нулевой Разлом. 2004 год. Шесть страниц показаний. Он читал не торопясь — быстрое чтение это чтение слов, а ему был нужен смысл. Первый лист — заглавная справка: гриф «Совершенно секретно», номер дела, дата, адрес объекта — Большая Ордынка, 17, подвальное помещение, продолжительность аномалии — одиннадцать дней. В нижнем правом углу стоял штамп, нанесённый явно позже оригинала: «РПРФ/НИТЬ, входящий документ, 2021» — папку передали в архив уже после создания Реестра, и добровольно или под давлением, папка не говорила, но то, что штамп поставлен не с момента оформления дела, само по себе было информацией. Первый свидетель: оперативник ФСБ, тридцать два года, восемь лет в структурах. «Фигура появилась на третий день. Стояла в центре разлома — в точке, где показания приборов были максимальными, — и не двигалась. Человекоподобная. Тёмная. Расстояние — около двадцати метров. Черты лица неразличимы. Она смотрела на меня. Не в мою сторону — именно на меня. Как смотрит человек, который тебя знает.» Второй свидетель: оперативник ФСБ, двадцать семь лет, четыре года в службе. «Она не двигалась. Восемь дней стояла и не двигалась. Я несколько раз выходила и возвращалась. Она каждый раз смотрела на меня — не на место, где я стояла, а на меня. Отдельно.» Он отложил второй лист и взял третий, четвёртый, пятый, шестой. Шестеро — разный возраст, разный стаж, разный профессиональный словарь, но в каждом протоколе повторялся один и тот же абзац, только сформулированный по-разному: фигура смотрела на каждого из них персонально, по очереди, а не на группу и не на место, где они стояли. Шестеро разных людей вписали одну и ту же деталь в протоколы независимо друг от друга: либо все они в разное время испытали одинаковую галлюцинацию, либо фигура действительно видела их по отдельности. В двадцать четвёртом году у Игоря за плечами было три года отчётов по существам Изнанки, и ни один из них не описывал ничего подобного: кикиморы умеют копировать поведение, морок-волки вгоняют в страх, полудница задаёт вопросы до тех пор, пока не получит ответ — всё это реакции, пусть и сложные, но ни одно из задокументированных существ Изнанки не приходило ежесуточно, не стояло часами и не смотрело на каждого человека в отдельности, будто знало их имена, — если не считать существа, которое умеет думать. Он дочитал шестую страницу, перевернул — и обнаружил седьмую: ненумерованную, без регистрационного штампа, только инициалы «М.И.» в конце. Кто-то вложил этот лист уже после оформления папки или до того, как её начали оформлять, — разница принципиальная. Текст написан мелко и быстро, так пишут, когда не хватает ни места, ни времени: «Оно приходило каждые сутки. В одно и то же время — около трёх часов ночи. Стояло до рассвета. Мы научились не подходить к краю разлома в эти часы — не потому что оно угрожало, а потому что очень трудно находиться рядом с тем, что смотрит на тебя так, будто ждёт. Будто ты должен что-то сказать или сделать — и не делаешь. На одиннадцатый день разлом закрылся без предупреждения. Оно не ушло. Оно исчезло вместе с разломом. Или внутри него. Или это одно и то же.» Игорь перечитал последнее предложение ещё раз: «или внутри него, или это одно и то же». Закрыл папку и открыл рабочий терминал. Иногда, в паузах между очередями, он думал о том, как выглядело бы это место с другой стороны стойки. Рязань, май двадцать первого. Он вышел из продуктового с молоком и в течение следующих примерно двадцати секунд оказался на асфальте — Разлом над трамвайным кольцом расширился без предупреждения, не вспышкой и не звуком, просто квартал качнулся, будто кто-то на мгновение подменил физику на что-то чуть другое, а потом передумал, и волна аномальной энергии накрыла зону. Из двенадцати человек, оказавшихся поблизости, к вечеру пришли в себя все, а двое из них Пробудились. Игорь понял это через информацию: фельдшер скорой, склонившийся над ним, светился — бежевый фон, жёлтые прожилки, тревога вперемешку с профессиональной усталостью в привычной пропорции. Игорь тогда ещё не знал, что это называется Зрением Изнанки, — просто смотрел на свечение и думал, что у него, вероятно, сотрясение. Сотрясения не было. В РПРФ ему присвоили ранг Нечуй, класс — Некласс, с единственной задокументированной способностью: Зрение Изнанки, пассивное, — он видел ауры Пробуждённых и истинный облик монстров там, где обычный человек видел только темноту, но не имел ни физического усиления, ни боевых навыков. В официальном документообороте напротив ранга Нечуй стояла отдельная строка: «боевой ценности нет» — редко когда казённая формулировка бывает настолько точной. Пять гильдий — пять отказов. В «Авангарде» хотя бы взяли на собеседование — судя по всему, чтобы убедиться лично. — Способность следопыта, — вербовщик листал дело, не глядя на Игоря. — Нам как раз следопыты нужны, но... — он помолчал, перевернул страницу, — берём с Ведуна. Страховочный риск. Вы, наверное, понимаете. Игорь понимал. В «Родине» прислали автоматический отказ, а в трёх других — примерно одно и то же: вежливое разочарование, иногда неловкий совет насчёт вспомогательных должностей, и подтекст, который Игорь читал в аурах без труда: Нечуй с одной пассивной способностью — это балласт, с тебя нечего взять. Шесть недель спустя он сидел напротив начальника кадрового отдела московского РПРФ — человека лет пятидесяти пяти, с аурой серо-голубой, ровной: привыкший работать без лишних эмоций. — Пробуждённый историк, специализация — восточнославянская мифология, — кадровик смотрел в экран. — Аспирантуру бросили? — Да. — Причина? Правдивый ответ занял бы несколько минут: он включал в себя март девятнадцатого, первый Разлом над Москвой и семинар на кафедре, с которого Игорь ушёл в середине занятия, потому что стало очевидно, что диссертация о сакральной географии восточных славян только что перестала быть академическим упражнением, — и пустой коридор факультета, по которому он шёл и думал, что аспирантура это вопрос «что было», а то, что происходит снаружи — это вопрос «что есть». Второй вопрос был интереснее. — Изменились обстоятельства. — Ясно. — Кадровик наконец оторвался от экрана. — Пробуждённый получает расширенный допуск к базам. Историк умеет работать с документами. Нас устраивает. Вас? — Да. Он вышел из кабинета с трудовым договором в руках, не пытаясь анализировать, что именно чувствует: иногда лучше просто зафиксировать факт — через три дня он сядет за стойку, и это будет не то, что он представлял себе три года назад, читая первоисточники по Нави в читальном зале МГУ. Зато теперь он читал другие источники. Одна ошибка в правах доступа при реорганизации базы данных открыла ему отдел «Нить» — полностью и сразу, и он не сообщил об этом никому: три года читал, каждый рабочий день, в промежутках между очередями и документами, — сначала из любопытства, а потом это стало чем-то другим, для чего он пока не подбирал слова. Папка с Нулевым Разломом была одной из первых, до которых он добрался, и одной из немногих, которую он перечитывал. Запрос к базе по Разломам Мора занял четыре минуты: у запроса были пределы допуска, координаты Разломов Мора входили в частичный доступ, а уровень потерь — уже нет. Он работал с тем, что было. Одиннадцать Разломов Мора за пять лет: три — с неполными данными (закрытые территории, сибирские участки, сведения обрезаны по административному контуру района), восемь — с конкретикой. Он взял карандаш и начал ставить точки на бумажной карте — медленнее программного инструмента, но точнее: рука замечает то, что глаз пропустит на экране. Первые четыре — рассеянные, ничего; пятая и шестая легли близко; седьмая — Якутск; восьмая — Астраханская область. На девятой точке он остановился, положил карандаш, посмотрел на карту и взял линейку. Девяносто минут спустя в кабинете пах холодный кофе. На карте — восемь дуг и девять точек, лежащих на этих дугах с точностью, которой не бывает у случайных событий, не бывает у стихийных бедствий; у природных аномалий встречается кластеризация, да, — но с такой геометрией, с таким шагом. Игорь был историком по образованию, не математиком, но история — это работа с пространством и временем одновременно, а три года в реестре добавили к этому статистику и карты. В реестре эти места значились как точки Разломов Мора. Для него — как совсем другие места: из диссертации, которую так и не защитил, из семинарских работ по сакральной географии восточнославянского пространства, из карт, которые тогда накладывались на другие карты — мифологические, фольклорные, топонимические, — места, где барьер между мирами исторически был тонким, там, где Навь подходила ближе к Яви, если верить источникам, которым он верил с оговорками: как любой нормальный историк, делал скидку на жанр. Он снова взял карандаш и быстро, пока держала та часть памяти, которая три года хранила незащищённую диссертацию, вписал рядом с точками: Якутск — Ленские столбы. Сакральное место эвенкийской и якутской традиции. Астраханская область — устье Волги. Нижний мир в восточнославянской традиции. Навь собирается у воды. Два имени — он написал их и остановился, посмотрел на остальные семь точек. Карандаш так и остался в руке. Девять точек на карте, геометрически точных.