Институты и этногенез. Институциональное воспроизводство этнической идентичности в локальных сообществах

Идеологический фактор особенно проявляется в финансовом отношении: сильная зависимость западной образовательной и научной структуры от системы грантов, частных и корпоративных пожертвований в ряде случаев служит своеобразным «внутренним цензором» для тех ученых, которые хотя бы получить поддержку для проведения своих исследований.

Для российских этносоциальных исследований характерным является сохраняющийся разрыв с западной наукой в теоретической сфере, недостаточное финансирование, падение уровня диссертационных работ социальных и гуманитарных специальностей, плохое знание иностранных языков и недостаточное количество прикладных исследований. Западной этносоциологии (особенно англо-саксонской ветви) больше присущи излишняя политизированность исследований и выводов, склонность использовать «легкие» источники информации (интервью журналистов, телепередачи, Интернет) вместо социологических опросов и статистики, а также слабый исторический дискурс.

Показательным в стремлении к «жареным» фактам является определение чеченцев, данное в одной из американских энциклопедий: «Глубоко антироссийский, мусульманский и горский народ Северного Кавказа»153. Особенно много подобных работ появилось во второй половине 1990-х гг.: от личных дневниковых воспоминаний и несколько романтических журналистских описаний (к примеру, книга Себастьяна Смита)154 до попыток системного социологического анализа155.

Одной из наиболее известных работ, выдержанной в духе необходимости политической демократизации и описательного журнализма, является книга А. Ливена «Чечня: надгробный камень российскому могуществу». Выпущенная издательством Йельского университета много лет назад, она и по-прежнему довольно часто используется в комментариях, а сам автор, бывший военный корреспондент «Таймс», также часто цитируется156. Среди других западных репортеров можно упомянуть Томаса де Вааля157, который в 1990-е годы работал в англоязычной газете Moscow Times.

В ситуации идеологизации исследовательского пространства оставаться беспристрастным трудно, несмотря на позитивистские призывы к объективности. Хотя социологи стараются изучать этногенез с точки зрения незаинтересованного наблюдателя, никуда не уйти от подверженности исследователям идеологическим и ценностным воздействиям социума.

В академическом дискурсе этногенез представляет собой понятие, нагруженное дискурсивно-смысловым и ценностным содержанием и наполненное различными этносоциетальными мифологемами, и поэтому обсуждение этногенеза сводится к идеологическим спорам, которые не предполагают поиск решений, а представляют собой обмен противоположными мнениями между заинтересованными сторонами. Такие дискуссии используются в качестве «идеологического оружия», нацеленного на то, чтобы подобрать соответствующие политические обвинения и «заклеймить» оппонента.

Оборотной стороной установления идеологического стандарта в этносоциологических исследованиях является общая постмодернистская критика, подчеркивающая невозможность «объективных» исследований, поскольку существующая терминология отражает господство политически доминирующей группы над дискриминируемыми этносами. В этом случае «неполиткоректными» оказываются даже такие названия монографий как «Проблемы этнических меньшинств» или «Власть этнической элиты». Социологи новых направлений (к примеру, Майкл Малкей, Гарри Коллинз, Стив Вулгар и др.) утверждают, что наука невозможна вообще, поскольку она является просто набором конкурирующих между собой требований получения доступа к власти158. Не удивительно, что преимущество в развитии получили естественные науки, поскольку практически не существует возможности их политического использования159.

Идеологические ограничения на социологический анализ того, что в рамках демократической и гражданской культуры является важным, сужает методологическое пространство «поиска истины», в котором происходит выработка теоретических положений, гипотез и программ. В настоящее время методология редко означает просто набор стандартных инструментов и техник, которые можно успешно применять независимо от контекста. Она также требует учета символизации терминологического аппарата и всех вопросов, связанных с идеологической и политической борьбой в академическом социуме.

Хотя постмодернисты осознают «опасность метафор», этносоциология все больше становится социологией нарратива. В ней отрицается существование категории «описываемой сущности». Методологические установки сводятся к тому, чтобы «определить локус значения, сконструировать объект знания, и произвести то знание, которое будет ограничено действием описываемого конструирования»160. Это заметно в партикуляристской антропологии как «новой формы литературы», в которой автор сознательно отходит в сторону, позволяя прозвучать отдельно каждому из многочисленных спорящих голосов.

Большая часть этносоциологических работ, формирующих субдисциплинарное пространство социологии этногенеза, выдержана в рамках методологического индивидуализма. Его сторонники подчеркивают невозможность точных дефиниций. Дж. Лэдд сравнивает попытку определить дефиниции с попыткой «нарисовать четкую картину, соответствующую расплывчатой.… Все — правильно, и [одновременно] неправильно ничего»161. Нельзя не заметить методологические противоречия, заложенные в постмодернистском отношении к этносоциальным процессам: стремления «придать очертания миру, в котором нет очертаний» и сознательно уйти от идеологического мифотворчества, приводят только к созданию очередного мифа контркультуры162.

Методологическая невозможность создания универсальных объясняющих моделей в постмодернистском дискурсе объясняется психологическими особенностями социального сознания, которое рассматривается как бесконечный и изменяющийся поток мыслей, эмоций и чувств. Предпочитая интерпретации анализу, постмодернизм иногда рассматривает «… объяснение как форму неуважения Другого, поскольку объяснение делает из Другого объект и уменьшает его свободу действий»163.

Постмодернизм отказывает науке в праве на четкое установление истины. Любое описание — это, прежде всего, лингвистический, когнитивный или социальный конструкт, который всегда сводится к идеологическим и политическим вопросам. Любое явление культуры — это лишь комбинация знаков, и не нужно относиться к ней слишком серьезно. Социальный или этнический процесс — это то, что конструируется самим фактом начала исследования.

Постмодерн достаточно строго различает восприятие и постижение. С точки зрения постмодерна восприятие является надежным способом постижения, без которого постижение невозможно. Постмодерн также связан с расширением границ непосредственного восприятия. Постмодерн в этом отношении психологичен. Он разворачивает нас лицом к человеку, которого необходимо постигать. Он восхищается загадками человеческого мышления, именно пользуясь понятием тайны как исследовательским инструментом. За повседневными и привычными условиями постмодернистская деконструкция стремится отыскать неведомое и скрывающееся «потайное дно». Такой подход стал основой социологического мышления, нацеленного на поиск «молчащих» и скрытых социальных процессов.

В оценке и анализе постмодернизма часто происходит смешение вопросов синкретичности постмодернистских конструкций и восприятие их как вариаций одного и того же целого.

Вне зависимости от выбранного объекта исследования, от отдельной науки, приверженность к которой исследователь пытается высказать, и даже от исследовательской парадигмы и методологии, критические замечания по отношению к постмодернистским интерпретациям схожи. Историки, этнологи, социологи, которые в течение длительного времени избегали тесного междисциплинарного взаимодействия, обычно критикуют постмодерн не только в своей научной области (что было бы еще понятно), но и постмодерн «в целом». Показывая недостаточность постмодерна, они цитируют источники и приводят свидетельства из самых различных областей, вплоть до литературы и искусства. Уже в этом значении, постмодерн принес пользу исследователям, заинтересовав их смежными и даже довольно далекими от непосредственного восприятия областями.

Упор постмодернистского мышления на различие и множественность, его воспевание видимостей, его постоянная зачарованность абсурдностью, когда соединяются несовместимые вещи, увлеченность новым и модным связана с синкретичностью постмодерна. Синкретичность парадоксальна: выступая в противоположном направлении и подчеркивая уникальность каждого отдельного восприятия, постмодерн столкнулся с тем, что его воспринимают как нечто неразрывное, причем несущее гибель культуры. Однако разговоры о гибели культуры идут последние несколько столетий, и постмодернизм здесь вряд ли основная причина.

В соответствии с постмодернистскими канонами исследовательские практики постоянно нуждаются в интерпретации, реинтерпретации и редактировании. Постмодернистские исследовательские практики отличают:

— Более строгие требования к написанию текста. Текст необходимо писать так, чтобы по нему можно было восстановить точку наблюдения (социальные и временные ее параметры), но не специфику самого объекта.

— Активное использование метафор, сравнений, языковых и лингвистических приемов как методов познания в метаигре познания социального мира. Метафоры также используются для создания особенностей восприятия субъектом. Нельзя сказать, что позитивизм не использует метафор — особенно, если иметь в виду постоянные позитивистские аналогии с физическими и биологическими науками, но метафоричность позитивизма функциональна.

— Гипертекстуальность — отсылочный характер текста, соединяющий данный текст с бесконечным множеством других вариаций. Текст обретает свою собственную направленность, независимость от исследователя. Автор не всегда уверен, что именно он хочет сказать, а главное, как он это делает, и как его текст будет восприниматься аудиторией.

Постмодернистская методология включает в себя метод социологической иронии, который нацелен на вскрытие произвольности и случайности настоящего. Нельзя сказать, чтобы этот метод был новым. Ряд работ посвящено анализу иронии в различные исторические эпохи164, хотя, конечно, в настоящее время она обретает новое значение. Ирония всегда направлена по кругу: она возвращается назад. Это не столько критика, сколько недоверие и сомнение. Нужно не доверять и сомневаться. Нужно выискивать с тем, чтобы вывести на «чистую воду» и заставить проговориться. Если верно то, что социальным скреплением общества выступают институты уверенности и доверия, то постмодернизм указывает, что мы не обладаем ни тем, ни другим.

Опасность постмодернистской критики состоит в возможности резкого перехода в цинизм. Постмодернисты подчеркивают разницу между иронией и цинизмом в том, что ирония носит характер диалога, тогда как цинизм — это практически всегда монолог165.

Постмодернистское мышление отрицает методологическую иерархию, отвергая саму возможность изучения реальности при помощи какого-нибудь одного метода или языка описания. В арсенал постмодернизма входит также рефлексивность как использование оружия «культуры критического дискурса» против самих интеллектуалов.

Рефлексивность означает тщательный разбор исследователем собственных интересов и методов мышления, добровольное признание значимости альтернативных методологий, точек зрения и соперничающих гипотез. Постоянная конкуренция различных идей и направлений имеет смысл только в одном случае — если соперничество идет за эффективность. Поэтому рефлексивность означает также признание необходимости как награды для победителя, так и компенсации в случае поражения.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Соколовский С. В. Институты и практики производства и воспроизводства этничности // Этнометодология: проблемы, подходы, концепции. М: Наследие ММК. 2005. Вып. 11.

2

Barbashin M.U. The Positional Understanding of Ethnicity, paper presented at the Ellison Center for Russian, East European and Central Asian Studies, Jackson School of International Studies, University of Washington (Seattle), pp. 1—18. 31 May 2007.

3

Barbashin M.U. Ethnicity and Ethnic Processes: The Chaos Theory // CHAOS 2010. Book of Abstracts. 3rd Chaotic Modeling and Simulation International Conference. Chania Creete, June 1—4 2010. Greece. p. 6.

4

Барбашин М. Ю. Позиционирование этноэлит в этническом пространстве региона (социально-конфликтологический анализ). Диссертация на соискание ученой степени кандидата социологических наук. Ростов-на-Дону: РГУ. 2005. 194 с.

5

Барбашин М. Ю. Механизмы создания нового государства и позиционная структура этноконфликтов на Кавказе // Южнороссийское обозрение. 2005. №29. с. 52—75; Барбашин М. Ю. Позиционность и вопросы взаимоотношения федеральных и региональных элит // Москва — Южный федеральный округ: общие интересы и перспективы межрегионального сотрудничества. Материалы межрегиональной научно-практической конференции. Ростов-на-Дону: Наука-Пресс. 2005. с. 205—218 и др.

6

Керимова Л. М., Керимов Т. Х. Теория структурации Э. Гидденса: методологические аспекты // Социс. 1997. №3.

7

Барбашин М. Ю. Методологические и концептуальные возможности неоинституционального подхода в современных этносоциальных исследованиях // Социально-гуманитарные знания. 2012. №11. с. 71—77.

8

Барбашин М. Ю. Институциональный распад в социально-политических этногенезисных процессах // Вестник Башкирского университета. 2012. Т. 17. №3. с. 1379—1382.

9

Barbashin M.U. Rationality and Collective Action in Ethnic Studies, Paper presented at the Workshop in Political Theory and Policy Analysis, Indiana University, 14 December 2004.

10

Барбашин М. Ю. Воспроизводство этногенеза в локальных сообществах: теоретическая модель и российские институциональные практики. Диссертация на соискание ученой степени доктора социологических наук. Ростов-на-Дону: ЮФУ. 2012. 429 с.

11

Барбашин М. Ю. Социальные процессы институционального распада в этногенезе // Социально-гуманитарные знания. 2012. №7. с. 7—14; Барбашин М. Ю. Этноинтеграция в современном мире: институциональные особенности // Историческая и социально-образовательная мысль. 2012. №4 (14); Барбашин М. Ю. Советская идентичность в этносоциальном пространстве: институциональные особенности // Теория и практика общественного развития. 2012. №7. с. 45—50; Барбашин М. Ю. Социальное значение процессов институционального распада для современного этногенеза // Теория и практика общественного развития. 2012. №8. с. 75—79 и др.

12

Барбашин М. Ю. Этническое пространство как предмет этнополитического конфликта // Южнороссийское обозрение. 2005. №26. с. 50—65; Барбашин М. Ю. К понятию этнополитического конфликта // Южнороссийское обозрение. 2002. №6. с. 217 — 219 и др.

13

Барбашин М. Ю. Мифология «исторической справедливости» в этнополитических конфликтах как фактор легитимации этнических элит // Южнороссийское обозрение. 2004. №24. с. 10—20; Барбашин М. Ю. Процессы элитообразования в Южном Федеральном Округе // Федеративные отношения на Юге России: современное состояние и перспективы развития. Тезисы докладов и сообщений Всероссийской научно-практической конференции 17—18 апреля 2003. Ростов-на-Дону: Изд-во РГУ. 2003. с. 184—188 и др.

14

Барбашин М. Ю. Теории традиционализма: экономический и социологический подходы // Актуальные проблемы социологии современного российского общества. Ростова-на-Дону. Изд-во СКНЦ ВШ. 2004. c. 27—45; Барбашин М. Ю. Теоретические аспекты трансформации культур (социологические подходы к транзитивности) // Традиционализм и модернизация на Северном Кавказе. Южнороссийское обозрение. Ростов-на-Дону: Изд-во СКНЦ ВШ. 2004. №23. с. 26—51. и др.

15

Барбашин М. Ю. Национализм как фактор и движущая сила в международных отношениях // Научная мысль Кавказа. 2006. №1. с. 9—14; Барбашин М. Ю. Основные теории национализма в западном политическом дискурсе // Гуманитарная мысль Юга России. 2006. №3. с. 4—20.

16

Romanucci-Ross L. and DeVos G., ed. Ethnic Identity: Creation, Conflict, and Accommodation. Third Edition. London: Sage, 1995. p. 71.

17

Филиппов В. Р., Филиппова Е. И. Горный Алтай: межнациональные отношения сегодня и завтра // Мир России. 1993. Том 2. №1. с. 73.

18

Соколовский С. В. Этничность как память: парадигмы этнологического знания // Этнокогнитология: подходы к изучению этнической идентификации. 1994. №1. с. 17.

19

Cohen A. 1974. Urban Ethnicity (London: Tavistock), p. ix.

20

Барт Ф. Этнические группы и социальные границы: социальная организация культурных различий. М: Новое издательство. 2006. с. 22.

21

Выготский Л. С. Исторический смысл психологического анализа // Выготский Л. С. Собр. соч. В 6 т. М. 1982. т. 1. с. 428—429.

22

Stern P.C. 1995. Why do People Sacrifice for Their Nations? // Political Psychology, (2), Vol. 16. pp. 217—235.

23

Marcus G.F. and Fischer M. 1986.Anthropology as Cultural Critique: An Experimental Moment in the Humans Sciences (Chicago. Chicago University Press), p. 26.

24

Varela F. 1996. Neurophenomenology. A Methodological Remedy for the Hard Problem // Journal of Consciousness Studies (4): pp. 330—49.

25

Romanucci-Ross L. 1977. Hierarchy of Resort in Curative Practices (New York: Academic Press).

26

Dawkins R. 1976. The Selfish Gene (New York: Oxford University Press).

27

Подробное обсуждение самой дискуссии см. Грэхэм Л. Естествознание, философия и науки о человеческом поведении в Советском Союзе. Москва. 1991. с. 239—249.

28

Мосс М. Общества. Обмен. Личность: Труды по социальной антропологии / Пер. с франц. М: Восточная литература. 1996.

29

Леви-Стросс К. Структурная антропология. М: Эксмо-пресс. 2001.

30

Гумилев Л. Н. Этногенез и биосфера земли. М: Эксмо. 2007. с. 212.

31

Martin E. 1990. Toward an Anthropology of Immunology: The Body as Nation-State // Medical Anthropology Quarterly 5, pp. 410—26.

32

Breton R. and Pinard M. 1960. Group Formation among Immigrants: Criteria and Processes // Canadian Journal of Economic and Political Science 26, pp. 465—477.

33

Дзарасов С. С. Российский путь: либерализм или социал-демократизм. М: РГГУ. 1994. с. 171.

34

Лебон Г. Психология народов и масс. М: Академический проект. 2011. 238 с.

35

Ломброзо Ч. Гениальность и помешательство: от гениальности до безумия один шаг? Москва: РИПОЛ Классик, 2011. 397 с.

36

Reiss D. 2000. The Relationship Code: Deciphering Genetic and Social Patterns in Adolescent Development (Cambridge, MA: Harvard University Press).

37

Юсова Н. Первое совещание по вопросам этногенеза и создание специальной комиссии по проблематике происхождения народов в контексте актуализации этногенетических исследований в СССР (конец 1930-х гг.) // Проблемы славяноведения. 2007. №9. с. 95—113.

38

Никонов В. А. География фамилий. М.: Наука, 1988. 192 с.

39

Cavalli-Sforza L.L. 2000. Genes, Peoples, and Languages (New York: North Point Press).

40

Уотсон Дж. Избегайте занудства. Уроки жизни, прожитой в науке. М: Астрель, CORPUS. 2010. 463 с.

41

Hall G.S. 1994. Adolescence (New York: Appleton).

42

Бергер П. Капиталистическая революция (50 тезисов о процветании, равенстве и свободе). М: Прогресс Универс Б. 1994. с. 40.

43

Указ Президиума Верховного Совета СССР от 15 апреля 1942 года предусматривал уголовную ответственность для тех, кто не выработал обязательный по закону минимум трудодней. Это правонарушение наказывалось исправительно-трудовыми работами в колхозе на срок до 6 месяцев и удержанием из оплаты до 25 трудодней в пользу колхоза.

44

Cantarella E. 1991. Homicides of Honor: the Development of Italian Adultery Law over Two Millennia // The Family in Italy from Antiquity to the Present. D.I. Kertzer and Saller R.P. eds. (New Hanson: Yale University Press), pp. 229—246.

45

Противоречивые мнения по поводу каннибализма см. Arens W. 1979. The Man-eating Myth: Anthropology and Anthropophogy (Oxford: Oxford University Press).

46

Ethno-psychopharmacology: Advances in Current Practice. Cambridge: Cambridge University Press, 2010.

47

Kolawole, O.D., Okorie V.O., Ogiddiome M.T., Adeogun M.O. Ethno-Veterinary Practices amongst small-holder farmers in Eriti state, Nigeria // African Journal Traditional, Complementary and Alternative Medicines, 2007, 4 (4), p. 434—442.

48

Dawkins R. 1976. The Selfish Gene (New York: Oxford University Press).

49

Snyder L. 1952. German Nationalism: The Tragedy of a People (Harrisburg, Penn.: Telegraph Press).

50

Mnookin R.H. and Kornhauser L. 1979. Bargaining in the Shadow of the Law: The Case of Divorce // Yale Law Journal 950 (88), pp. 93—94.

51

Kover H. A Reason for Everything: Instinctively Making Sense of the World // Berkeley Science Review, Fall 2008, Issue 15, pp. 15—17.

52

См. Chronin H. 1992. The Ant and the Peacock (Cambridge: Cambridge University Press), p. 12.

53

Plomin R. 1990. Nature and Nurture: An Introduction to Human Behavioral Genetics (Pacific Grove, CA: Brooks Cole).

54

Фрейд З. Избранное в 2 томах. М: Московский рабочий, Вся Москва. 1990. Т. 1.

55

Sennett R. 1999. Growth and Failure: The New Political Economy and its Culture // Spaces of Culture: City, National, World, ed. by M. Featherstone and S. Lash (London: Sage), pp. 14 — 15.

56

Smith A. 1996. Culture, Community and Territory: The Politics of Ethnicity and Nationalism // International Affairs, Vol. 72 (3), p. 450.