Институты и этногенез. Институциональное воспроизводство этнической идентичности в локальных сообществах

Есть и другой вариант. Инструменталистский выбор может реализоваться, если это дает кратковременные тактические преимущества, после чего опять-таки происходит возврат к первоначальной идентичности. В случаях же, когда внешнее воздействие носит слабый и достаточно неочевидный характер, обещает незначительные блага в случае изменения этничности или, наоборот, значительные трудности в процессе идентификационной аккультурации, существуют все шансы, что человек сохранит первичную этничность до самой смерти.

Этногенез — это длительный и требующий больших ресурсных затрат процесс, вызывающий идентификационные кризисы. Смена этнической идентичности — это процесс длительный и болезненный. Процесс мучительный, требующий затрат большого количества социальных ресурсов и психической энергии. Это процесс, заниматься которым просто ради собственного удовольствия или неких абстрактных эстетических улучшений будут весьма немногие люди. Это процесс, вызывающий, как правило, серьезные кризисы идентичности. Он часто приводит к маргинализации и изменениям в социальном статусе — и не всегда в положительную сторону. Особенно на начальных этапах новой идентификационной адаптации. В процессе социализации человека смена идентичности связана с представлениями о «крайней необходимости», когда без новой идентификации уже не обойтись. Когда этногруппа отторгает из своих рядов того или иного человека, и он вынужден обретать новую идентичность в поисках нового окружения в попытках обрести хотя бы неустойчивую социальную почву под ногами.

Как уже было рассмотрено выше, реализация любого идентификационного проекта требует существенных затрат ресурсов. Речь идет и о пространственных ресурсах. Чтобы построить новое здание, понадобится, прежде всего, новое место, которое можно получить, только разрушив вначале старую конструкцию. Но разрушать нужно осторожно, чтобы не остаться без фундамента будущего дома и чтобы не вызвать в обществе неприязни к перестройкам вообще. При этом разрушение неизбежно коснется фундамента — и это тоже не учитывают инструменталисты, часто предлагающие свои проекты создания на основе уже чего-то имеющегося.

Представление о том, что фундамент можно сохранить и использовать для будущих сооружений ошибочно, поскольку фундамент не выступает автономным конструкционным элементом по отношению к несущим стенам, и по произвольному желанию невозможно некоторые части здания заменить, а другие — оставить. Разрушение должно одновременно показать контуры будущего нового здания. Или еще точнее — в разрушенных развалинах люди должны видеть стены более красивого и просторного дома. Они должны видеть новое будущее. Тогда возникнет энтузиазм и взрыв социальной энергии. Тогда возможны положительные достижения и личностный успех в новой адаптации. Создание варианта идентичности, удовлетворяющего всем этим условиям, — задача не самая простая.

В условиях политического давления и межэтнических конфликтов, а также роста социально-психологических опасений, что их сочтут членами другой враждебной группы, индивиды обычно отказываются от выбора других этноидентификационных вариантов.

Интересна в данном случае проблема, в каких случаях человек сохранит преданность старой идентичности — при позитивных или при негативных последствиях, связанных с новой идентичностью. Сложно дать определенный ответ, изменит ли человек идентичность, если соответствующие блага окажутся недостаточными, или вернется к прежней идентификации. Решение зависит от конкретной социальной ситуации и в том числе, от наличия новых предложений, которые поступают на «рынок идентичностей». Если число претендентов на новую идентичность достаточно велико, то наряду с уменьшением количества возможных распределяемых между членами этногруппы экономических и социальных благ из-за большого количества участников и претендентов, снижается и мотивация на ее достижения. Но снижаются и затрачиваемые усилия на обретение новой идентификации.

Процессы, связанные с обретением новой этничности, напоминают в определенной степени получение нового социальной идентификации. Причем не только этничность, рассматриваемая в общественном сознании как высоко статусная, изменяет социальную идентификацию, но и трансформация социального статуса может укреплять и/или вызывать изменения в этноидентификации. Иногда восходящая социальная мобильность и существующие в обществе ожидания могут создавать ситуацию, принуждающую индивида сменить низко статусную этноидентичность.

Этноидентификационные изменения во многих случаях представляют собой вызовы со стороны общественных ожиданий, существующих в рамках социальной системы. Скажем, многие эмигранты из бывшего Советского Союза, переезжая за границу, с удивлением обнаружили, что их в течение длительного времени воспринимали как «русских».

Неготовность западного общественного сознания к конкретизации идентичности постсоветских мигрантов, экономическая притягательность русскоязычного статуса и отсутствие институциональных возможностей для продвижения собственной титульной идентичности в западных государствах привели к тому, что даже националистически настроенные индивиды стали сознательно адаптировать свою этническую принадлежность. Сначала во внешнем поведении для общения с чиновниками западных стран в инструментальных целях, а затем некоторые когнитивные изменения произошли в рамках внутреннего самосознания. Бывшие советские граждане начинали позиционировать себя как «русских» — вне зависимости от реальной этнической принадлежности. Эмигрировавшие советские евреи, украинцы, немцы и пр., стремясь занять экономически широкую русскоязычную нишу, в 1970-е — 1980-е гг. стали создавать многочисленные «русские» гражданские организации, ассоциации, кафе, магазины, русскоязычные приходы и миссионерские общины, специальные детские воскресные школы для изучения языка и т. п.

Многие мигранты даже нерусского этнического происхождения участвуют в проведении дней русской культуры, играют в любительских оркестрах и театральных постановках, отправляют детей в русскую воскресную школу и скаутские лагеря. Во всех крупных городах продаются как местные русскоязычные газеты, так и национальные общероссийские газеты («Аргументы и факты», «Комсомольская правда» и пр.), почти во всех западных странах существует кабельное телевидение на русском языке, формируя русскофонный мир.

С аналогичным идентификационным вызовом столкнулись эмигранты из стран Средней Азии в 2000-е гг., многие из которых позиционировали себя как «русских», поскольку большинство их новых соседей в западных населенных пунктах просто не знают о существовании таких стран как Таджикистан или Узбекистан. Характерно, что на многих факультетах и кафедрах русского языка именно выходцы из Средней Азии и даже из стран Восточной Европы, например, Болгарии или Румынии, преподают именно то, что, возможно, не сильно любили в школе — русский язык и литературу. А теперь им приходится еще раз перечитывать школьные программы по русской литературе. Преподавание в американском университете — престижно и относительно хороший заработок, и часто знание русского языка выступает в роли единственного «дополнительного преимущества» и профессионального навыка, имеющегося в наличии, который можно быстро конвертировать в финансовые и социальные блага.

Три основных подхода изучают этногенез на разных стадиях развития. Преследуя определенную цель и подбирая или «фабрикуя» нужные идентификационные «кирпичики», как в случае с инструментализмом, или же вначале конструируя этноидентичность и определяя для нее подходящую цель, как в описаниях конструктивизма, правящие элиты и их идеологи стремятся примордиализировать созданную этничность, или, по крайней мере, ключевые элементы общей этнокультуры. Идеалом будет ее естественно выглядящей для внешнего наблюдателя характер, историческая глубина и укорененность этноидентификации не должна ставиться под сомнение. В противоречии задач заключается диалектическая сложность, с которой сталкиваются этнопредприниматели: с одной стороны, создать новую этничность и отделить ее от остальной массы проживающих на той же территории народов, с другой стороны — продемонстрировать, что «этнос жил здесь всегда», возможно в латентной и подавляемой другими этносами адаптированной форме.

Остается только позавидовать тем правящим классам, которые решали проблемы конструирования нации-государства в XV — XVII вв. из множества разрозненных этногрупп, когда в академическом дискурсе еще не существовало традиции скептического и рефлексивного отношения среди научного сообщества к новомодным социальным проектам. А попытки прибегнуть к сомнительным и противоречивым культурным свидетельствам и ненадежным историческим, лингвистическим и археологическим источникам с целью обоснования превосходства собственного этноса над своими соседями еще не встречали скептического отношения и критических возражений профессиональных историков. Создатели этноидентификационных проектов просто родились в неудачную для них историческую эпоху, когда малейшие противоречия в этноидеологической аргументации тут же ставят под сомнение весь национальный проект.

Идентификационные сложности в поддержании устойчивости этногенеза рассматривает эмический подход. Его объектом является «… чувство непрерывности с реальным или воображаемым прошлым, чувство, которое поддерживается как необходимая часть самоопределения человека», а в методологическом отношении подход представляет «попытку научного наблюдателя понять концептуальную систему наблюдаемых и разместить свои наблюдения наилучшим образом в их концептуальной структуре. Это противоположно подходу, который анализирует наблюдаемую ситуацию в терминах внешней системы наблюдателя»101.

Приверженцы эмического направления действуют на стыке примордиализма и конструктивизма. Для них этничность «…внутренне связана с индивидуальной потребностью в целостности с коллективом как принадлежности к определенной группе. Человек ощущает некую угрозу своему выживанию, если его группа или клан угрожает вымирание. Поэтому этничность включает чувство личностного сохранения через историческую непрерывность принадлежности, которая выходит за пределы человека. По этой причине, невозможность оставаться в составе группе приводит к чувству вины. Это форма убийства, причиняющая боль его предкам, включая родителей, которые все еще „живут“, пока некоторые символы их культуры по-прежнему переносятся из прошлого в настоящее и будущее. На психологическом уровне этничность — это чувство афилиативного бессмертия. Если группа сохраняется, человек уверен в своем сохранении, даже если оно не относится лично к нему»102.

Этничность — это всегда рациональное социально-психологическое чувство принадлежности или привязанности к группе на основе или физического сходства, или сходства традиций и пр. Однако формы социальной жизни, которые кажутся «нерациональными» для внешнего наблюдателя (ритуалы, инициации, обряды традиционных сообществ и т.п.), необязательно является таковым для самой группы. Она может сохранять собственную идентичность, хотя, казалось бы, не обладает значимыми маркерами, которые могли бы отделить ее от основной части общества.

Важность для идентификации психологического стремления человека к последовательности точно подчеркивает Джордж де Воз: «Этническая идентичность требует поддержания достаточно последовательного поведения, чтобы остальные смогли соотнести данного человека или группу с определенной социальной категорией, позволяя, таким образом, соответствующее интерактивное поведение»103.

У большинства этногрупп существует потребность создавать положительно оцениваемые маркерные отличия, чтобы идентичность быстро определялась посредством последовательных логических операций сравнения своей группы с другими. Для поднятия престижа и этногрупповой самооценки используется широкий спектр ресурсов с позитивной ценностью от территории до символов и этнической истории. Фактически этнические группы конкурируют за любые ресурсы, которые могут повысить групповую самооценку.

Поскольку внутриэтнические отношения затрагивают довольно большой спектр социальных сфер (языковой, культурной, экономической и пр.), возникает необходимая гибкость и возможность вариантного поведения. «Своим», которые психологически выступают как некое субъективное единство, позволяется больше, чем «чужим», у которых любое социальное действие, воспринимаемое как девиация, будет подтверждением их общей неблагонадежности.

В рамках когнитивной психологии этничность интерпретируется как один из побочных продуктов «когнитивной текучести», которая характеризует человеческий мозг и сознание в целом. Когнитивные процессы создают смысл идентификационной деятельности, формулируют общие правила принятия индивидом идентификации, которые используются в конкретном контексте, при этом в сознании, с точки зрения когнитивных психологов, не существует особых когнитивных или ментальных способностей для конструирования этничности.

Теории этносамокатегоризации рассматривают этногенез как процесс постоянных изменений этноидентификационных категорий, которые происходят на личностном и групповом уровнях. Самокатегоризация подчеркивает схожесть между поведением человека и тем, что ожидают от него групповые нормы, институты конформности, контроля и наказания членов группы. Во многом люди подчиняются групповым нормам, поскольку люди идентифицируют себя с этническими категориями. Один из лидеров теории самокатегоризации Дж. Фини104 рассматривает этногенез как социально-психологический механизм индивидуального принятия этнокатегорий, обеспечивающий психологическое осознание и формирование новой идентичности. Процесс индивидуальной этнокатегоризации проходит три стадии:

1) «Неосознанная».

2) «Поиск идентичности».

3) «Достигнутая этническая идентичность».

На первой стадии у людей небольшой (если он вообще имеется) интерес к осознанию или изучению собственной идентичности. Это доподростковая стадия: проживая в сообществе примерно одинаковых по социальному статусу и этнопроисхождению людей, дети обычно не анализируют собственную этничность.

Этничность в доподростковом возрасте воспринимается как «этничность, принимаемая на веру». В период социализации ребенок усваивает получаемые от родителей этноязыковые практики и приписанную этническую идентичность. На этом уровне собственная этничность просто осознается, но ее фоновое социально-психологическое осознание не концептуализируется в виде взаимосвязанной системы институтов, эмоций и чувств.

Идентификационный «багаж» накапливается по мере роста информации о практиках, используемых сообществом, с которым идентифицируют себя его родители, этнических институтах, зафиксированных в виде символических образов в художественной литературе, фильмах, Интернет — пространстве и пр. В доподростковой стадии индивидуального развития ребенок обычно выслушивает множество историй о собственной этничности, родственниках и/или предках, часть из которых даже могут быть воображаемыми, вымышленными и придуманными. Иногда в семейных рассказах происходит глорификация, героизация и/или гипертрофикация прошлого или отдельных обыденных действий реально живших людей. Обычно родители и другие родственники искажают идентификационную информацию в воспитательных и социализационных целях, но смешение реальных этноязыковых правил, выдуманных этноисторических интерпретаций, а также полученной ребенком информации о существовании других этногрупп, живущих в соседней местности, их обычаях, языке и традициях создает заведомо неустойчивую этноидентификационную конструкцию.

Формирование этноидентичности — важный этап в развитии личности. Если в детстве предложенные родителями этноценности, институты и социальные аттитюды принимаются почти автоматически, без критического и осмысленного анализа, то в период взросления сложности в социализации могут инициировать этноидентификационные кризисы.

Стадия идентификационного поиска начинается с подросткового кризиса, который вынуждает индивида искать этнические корни. Идентификационный кризис, спровоцированный, например, сменой места жительства, может побудить молодого человека расспрашивать родителей и других родственников о своих предках, искать соответствующую информацию в Интернете, изучать специальную литературу и пр. Согласно Дж. Фини, такие поиски состоят из осознанного информационного «погружения» в «материнскую» этнокультуру с целью интеграции существующего этноконтекста в индивидуальное самовосприятие.

Если молодой человек осознает, что его этноидентичность и/или этноидентичность его родителей является девиантной или стигматизированной с точки зрения доминирующего этнобольшинства, он вынужден каким-то образом определиться по отношению к существующим стигмам. Если молодой человек понимает, что окружающим не нравится его акцент, этнические или религиозные практики, осуществляемые его семьей, этническая кухня и т.п., он может адаптироваться к социуму, отказавшись полностью от соблюдения соответствующих традиций или снизив степень открытого проявления для внешнего наблюдателя от стигматов, отделяющих его от этнобольшинства. В некоторых случаях он может избрать форму протеста в виде гиперболизации стигматизированной этноидентичности.

После периода первичной социализации у большинства людей появляется чувство принадлежности к этногруппе, хотя некоторые так и остаются в пограничном социально-диффузном состоянии между различными этническими идентичностями. Оптимальным результатом формирования этноидентичности у молодых людей является достижение чувства индивидуальной безопасности, положительного восприятия этногруппы как источника позитивной самооценки и положительных эмоций105.

Основываясь на психоаналитических работах З. Фрейда, Э. Эриксон106 пришел к выводу, что этноидентификации в современном мире — это «принципиальные» аффилиационные тенденции, которые придают личности основательность и устойчивость, создают понимание в межличностном общении и помогает найти себя в обществе. Для Э. Эриксона процесс формирования идентичности определяется социальными ролями, жизненным опытом индивида, а также степенью комплиментарности между чувством «индивидуального я» и внешней средой. Этногенез на идентификационном уровне формирует определенную ментальную основу, которая снижает общий уровень психологической неуверенности. Хотя неуверенность в адекватном идентификационном принятии может побудить человека к конструированию новой этничности, в любое конкретное время у человека «активизирована» только одна идентичность, даже если этноидентичности примеряются наподобие актера, надевающего маску. У каждого есть набор таких масок для различных социальных случаев. Возможно, здесь больше подойдет термин «портфолио идентичностей»107.

Оппортунистское использование разных наборов этноидентичностей представляет этноидентификационный свитчинг. В этом смысле этничность воспринимается в виде своеобразного «… социального радара, постоянного средства, с помощью которого люди определяют свое положение по отношению к человеческому окружению»108.

В отличие от театральной жизни с четко структурированной последовательностью принятия ролей, в реальных социальных отношениях человек, принимая новую идентификацию, испытывает психологические сомнения. Многие «мигранты идентичности, ищущие свою землю, испытывающие то одну, то другую идентичность, никогда не уверены, и возможно… не способны создать знакомые формы аутентичности с идентичностью»109. В некоторых случаях это приводит к явлению, называемому «множественной маргинальностью»110.

В одной из работ Дж. Бьюкенен приводит разговор между тремя американскими тренерами по бейсболу. Первый из них говорит коллегам о своих подопечных: «Я называю их, как я их вижу». Второй возражает: «Я называю их, кем они являются». «Пока я не назову их, они вообще ничто» — приходит к выводу третий111. Перефразируя Дж. Бьюкенена, можно сказать, что этот пример описывает сущность этноидентификации. В первом из вариантов подразумевается, что идентичность существует как перцепция — и люди воспринимают ее и сообщают о ней так, как могут, конечно, с учетом существующих лингвистических и когнитивных ограничений. Во втором варианте люди знают свою идентичность и относятся к ней как к свершившемуся социальному факту. Третий вариант подразумевает, что для определения этноидентичности необходимо ее выявление, что подразумевает возможность индивидов заниматься этноконструированием в зависимости от этносоциального контекста.

Контекстуальный этногенез является предметом исследования ряда этнопсихологических центров на Западе. Работающие в них исследователи исходят из того, что «мотивацией людей является достижение положительной социальной идентичности, определяемой как часть индивидуального представления о самом себе, которое выводится из осознания его членства в социальной группе наряду с ценностью и эмоциональной значимостью, присущей этому членству»112.

В этнопсихологических теориях групповая идентичность рассматривается как совокупность эмоциональных и чувственных переживаний, уникальных для каждой этногруппы. А дальше уже эти переживания переходят в ценности, институты и традиции этнической культуры, которые интегрируются в индивидуальное самоопределение. Побуждающими мотивами являются соображения целесообразности и стремление обрести этнородственную «группу поддержки», которая помогает человеку избегать чувства анонимности и дезориентации, порождаемого безликим массовым обществом.

Иногда этничность обеспечивает своим обладателям определенные материальные и символические блага, функциональная роль которых рассматривается уже следующей теорией — этносимволизмом, которая подразумевает, что ключевую роль в процессах этногенеза играет символический и социокультурный капитал, накопленный предшествующими поколениями, даже когда ему приписывается автономное содержание и/или новое значение.

Исследования в русле этносимволизма подчеркивают особую значимость символической вовлеченности этносоциальных агентов в процесс этноидентификации. «В этом в действительности состоит сама сущность символического процесса — формирование множественности символов с немногими их выражениями. Чем больше значений имеет символ, тем более гибким и претенциозным он становится. Чем более интенсивные чувства он вызывает, тем больше его сила, и тем больше функций он выполняет»113. Формированию этноса, нации, а в некоторых случаях — и отдельной цивилизации способствуют наличие литературной традиции, школ, классиков художественной, народной и официальной культуры, музеев, парков и театров. Для сторонников этносимволизма «культурная оболочка» может существовать, даже если индивиды пересматривают их символическое значение.

Интересной вариацией этносимволизма является личностно-ориентированная теория Р. Коллинза, который считает, что человеку изначально присуще стремление к значимой идентификации. Индивиды стремятся присоединиться к экономически развитой группе, чтобы воспользоваться имеющимися коллективными благами. Иначе говоря, индивиду престижно идентифицироваться с социальной системой (которую Р. Коллинз рассматривает как «цивилизацию»), обладающей высоким символическим капиталом. Особенно если она является «центром притяжения» — географическим местом, куда люди устремляются из провинции, периферии и полупериферии, чтобы посмотреть на «чудеса света», приобщиться к развитой культуре и улучшить материальное положение.

Данная теория носит дискуссионный характер. Она активно обсуждалась в американских академических кругах, но почти неизвестна в России. Несмотря на внешнюю логическую состоятельность, можно указать на множество методологических недостатков, начиная от приравнивания символического капитала к достопримечательностям до вызывающей сомнения трактовки «центра притяжения», который фактически объединяет и историческое наследие, и культурный капитал, и наличие диапазона повышенных социальных возможностей, хотя часто они рассредоточены в разных регионах. Но интерес для исследований этногенеза представляет понятие «социальной притягательности».

Вопрос о целях, с которыми выбирают этничность, ставит проблему идентификационной устойчивости. Предпочтение одной этноидентичности не означает, что этногруппа в кризис не начнет распадаться на субэтногруппы. Чтобы сохраниться в условиях постоянных потрясений и кризисов, этничность должна обладать важным социальным качеством: быть оппозиционной по отношению к внешнему миру и, особенно, по отношению к другим этногруппам.

Сторонники оппозиционного подхода напрямую связывают этногенез с внешним социальным давлением, с которым сталкивается группа: чем больше политическое, силовое или дискриминационное давление со стороны других этногрупп и/или государства, тем быстрее формируется новая идентичность. И наоборот, отсутствие внешнего принуждения и межэтнических интеракций замедляет этногенезисные процессы. Этносу трудно сохраниться на изолированном острове или в «стеклянном замке». К тому же оппозиционный процесс «… часто создает высокую степень внутренней солидарности и коллективного сознания»114. Данный подход не получил широкого распространения, поскольку объяснение в функциональном отношении недостаточно — чтобы усилились процессы этнической оппозиции, этногруппа должна существовать. Тем не менее, давление «внешней среды» — важный фактор этногенеза.