Институты и этногенез. Институциональное воспроизводство этнической идентичности в локальных сообществах

Методология изучения этногенеза

этноинституциональный подход

«Ренессанс этногенеза» происходит как в экономически развитых странах, так и в бедных и модернизирующихся, как в федеративных или унитарных демократиях, так и при жестком авторитарном правлении. Нет и привязки к особым цивилизационным алгоритмам или моделям исторического развития. И сторонники, и противники эпохи «беспокойной идентичности» соглашаются с тем, что современный этногенез отличается от предшествующих эпох: «Новая этничность — это „движение ревитализации“, „нативистическое движение“ … это нечто новое и отчетливо отличающееся от того, что ученые рассматривают как освященные временем или вечные элементы культуры… [это] новая идентичность, которая избирательно заключает в себя культурное содержание из прошлого. Однако решающим для подобного использования является не прошлое, а потребности настоящего. Новая этничность создает чувство принадлежности и происхождения, которое подтверждает иллюзию непрерывности с выбранным прошлым»115.

По мнению И. Валлерстайна116, мировая система обращается к идеологии «фрагментированной в политику идентичности». Обостряется борьба за ресурсы, финансы, рынки сбыта и доступ к ключевым позициям в экономике. Хотя некоторые сферы (например, в спорте, культуре или в образовании) потенциально открыты для всех и достижения в них возможны вне зависимости от этнической принадлежности человека, сегментированные рынки товаров, капиталов и услуг все чаще обретают этноидентификационное измерение. Они функционируют вне территориальной основы государств.

Потребность в расширении глобальных рынков приводит к тому, что этногенез становится предметом пристального интереса со стороны не только академических структур, но и транснациональных корпораций, международных и неправительственных организаций. На эту проблему обратил внимание Х. Г. Тхагапсоев, поставивший вопрос о разработке теории этногенеза применительно к глобализации117, процессам глобального сближения и становления единого мира.

По мнению Баумана З., формирование этносоциумов происходит в условиях перехода от традиционных норм к инновационным институтам, в рамках которых предполагается, что люди должны отказаться от т. н. «коллективных обязательств» и согласиться жить в индивидуалистическом и секулярном социуме. В результате «… а лихорадочный поиск идентичности представляет собой побочный эффект и неожиданный продукт, порожденный сочетанием импульсов к глобализации и к индивидуализации, равно как и проблемами, вызываемыми к жизни этим сочетанием»118.

Социологи констатируют, что многие этносообщества в последние десятилетия превращаются в распадающиеся квазинациональные конгломераты, которые не являются территориально, политически и символически привилегированными структурами: «современность — это центр изменяющейся принадлежности. Прежние лояльности быстро теряют свои разумные обоснования в свете всепоглощающей „этики достижений“, которая и сегодня управляет в основном нашим поведением»119.

Индивиды все чаще выбирают «сегментированную» и постоянно «размывающуюся» лояльность, которая раскалывает социум и разрушает привычные связи между этничностью, обществом и государством. В отсутствие «срединной линии» и «среднего пути» приходится выбирать одну идентичность, и отказываться от остальных. Лояльность становится разрушительной.

Сложности, возникающие в случае конфликта лояльностей, можно рассмотреть на примере известной албанской легенды. В этой легенде одна из жен трех братьев должна была быть принесена в жертву, чтобы обеспечить прочность замка. По легенде три брата строили замок, но после того, как его стены сооружались днем, они самым таинственным образом обрушивались ночью. Странник посоветовал им принести в жертву жену того из братьев, которая на следующий день принесет еду. Братья поклялись, что никто из них не будет предупреждать и ничего не скажет своей жене. И только младший брат сдержал клятву — остальные предупредили жен — и его жена пришла и была принесена в жертву. По мнению Артана Фуга, аллегорический смысл этой истории состоит в том, что аморальность обеспечивает солидарность, тогда как точное, неуклонное и четкое соблюдение условий контракта сопровождается постоянным разрушением (в случае легенды — здания).

Понятно, что если бы все три жены пришли одновременно или не пришел бы никто — замок так и не был бы построен. Поставленный внешний вызов подразумевал, что кто-то один должен был принести себя в жертву. «Поэтому данный нарративный конфликт можно интерпретировать как метафору конфликта между непосредственной (семейной) солидарностью и подчинением высшему авторитету (странник, сакральные предписания и государство). Именно в этом и заключается проблема национализма и строительства нации-государства»120.

Некоторые исследователи утверждают, что постмодернизм или новые формы экономической и культурной глобализации приводят к увеличению этнической фрагментации. Речь идет об изменении формата идеологического дискурса — при наличии такого большого количества негосударственных и международных акторов, государствам становится все сложнее претендовать на последнюю истину121.

Кризис национальной идеологии усугубляется возрастающей иммиграцией, а также «внутренней миграцией», возникающей из-за экономического неравенства и расслоения в обществе. Вновь прибывшие маргинальные слои, испытывающие фрустрацию, с отчуждением относятся к чуждым им государственным институтам и лояльностям. Они все реже воспринимают инкорпорацию внутригосударственных норм как единственный возможный путь жизни в общем «сообществе». Иногда они могут высказывать и открытую враждебность. Поскольку «территориальная целостность — это сущность того, что означает государство»122, конкурирующие идеологии приводят к упадку «классической» формы государства, появившегося в эпоху Вестфальского мира123.

Современное государство сталкивается с «другими формами гражданства помимо нации»124, говоря другими словами, наступает эпоха «постнационального гражданства»125. Становится все сложнее формировать национальную лояльность своих членов и удерживать подчиненные этнические группы в рамках единой территории. Государственная власть становится менее убедительной и часто полностью прекращает свои попытки убедить кого-либо в своем превосходстве.

Босвелл Т. и Димитрис С.126 утверждают, что «всплеск национализма полностью вызывается самим процессом глобализации, который делает государственную власть менее убедительной. Столкнувшись с мировой интеграцией, доминирующие этнические группы требуют укрепления своей национальной идентичности и для себя — конкурентных преимуществ. Подчиненное этническое население, с четкой территорией проживания… стремится к собственным суверенным государствам …. Таким образом, расширение интеграции и неолиберальная конкуренция пробуждают центробежные процессы упадка суверенитета и роста национализма».

Б. Андерсон полагает, что «… конец эпохи национализма, который так долго пророчили, еще очень и очень далеко. Быть нацией — по сути самая универсальная и легитимная ценность нашего времени»127. Поскольку «дискурс национальной солидарности помогает заблокировать другие возможные дискурсивные артикуляции интереса»128 (например, классового или социального) с XVI века в мире существует «публичная сфера нации-государства». В «структуре такой общественной власти… участники все больше и больше начинают идентифицировать себя с нацией в процессе создания, вначале с помощью националистического движения, а дальше, после получения независимости, другими многочисленными способами»129.

Современные государства, в которых господствует этнорегиональный партикуляризм, все больше напоминают «членские ассоциации», которые приходят на смену «клептократическим государствам»130 прошлых эпох. По мнению Ченайна Ч., «членство в нации указывает на чувство личностной принадлежности, тогда как членство в государстве должно означать „гражданство“… индивидуальная принадлежность группе не обязательно указывает на равенство ее членов»131. Что касается современной этничности, то М. Новак132 рассматривает ее как инструмент «спасения будущего». И. Хоув утверждает, что этничность внушает людям излишнее самодовольство и парокиализм133.

По мнению М. Хайслера, в глобальную эпоху этничность трансформировалась в социальные, психологические, политические и экономические феномены и приобрела «радикально измененные значения»134. Идентичности создают то, что Л. Виттгенштейн назвал «образами жизни», а Н. Хартсок — «точками зрения»135. Они воплощают в себе эмоциональные, этические, эстетические и чувственные переживания и перцепции. Перцепции, уникальные в когнитивном отношении для каждой этногруппы, трансформируются в ценности, институты и традиции и интегрируются в самоидентификационные представления. Побуждающими мотивами являются соображения целесообразности и стремление обрести групповую поддержку. Именно ощущение этнородства помогает избегать чувств анонимности и дезориентации, порожденных глобальным обществом.

В изучении этногенеза накоплен большой исследовательский опыт, однако среди отечественных и зарубежных социологов, конфликтологов, политологов, этнологов и других специалистов, исследующих этноидентификационную и этносоциальную проблематику, нет ни единого методологического подхода, ни выработанной общей концепции, что приводит к постмодернистскому дискурсу прямо противоположных теорий и методологических направлений.

Некоторые исследователи пишут целые книги только для того, чтобы прояснить то, что они воспринимают как неправильное употребление в научном дискурсе объекта исследования136.

Другие считают, что исследовать этногенез вообще бесполезно, поскольку этничность является синонимом трайбалистской идентичности докапиталистических обществ, которые изучаются в рамках традиционной антропологии. По мнению Т. Эриксона137, этничность возникла в ходе контактов традиционных народов с капитализмом, когда этнические, национальные и даже расовые группы стали создаваться европейскими колонизаторами в геоэкономических и геополитических целях, однако их конструируемой основой были существовавшие еще в доколониальный период культурные, традиционные и трайбалистские социальные элементы.

Мнение о том, что этническая идентичность — по своему значению и социальным последствиям от использования в общественной среде — в сущности, идентичность отрицательная, в среде современных ученых становится фактически господствующим. Известный этнолог О. Паттерсон в статье, озаглавленной «Этничность и плюралистическое заблуждение», вообще утверждает, что этничность и «ложная социальная философия плюрализма, которая рационализирует ее, являются новыми угрозами индивидуальности и автономии личности»138.

Схожих идеологических взглядов придерживаются либерально настроенные российские социологи, по мнению одного из них, «развитие общества и развитие социальных наук должны привести нас к мысли об отказе от использования этнических категорий. Надо понимать, что любое акцентирование внимания на этничности ведет к усилению напряжения в обществе. Обсуждение в публичном пространстве таких социальных проблем как проблемы межэтнических отношений неизбежно влечет за собой расизм»139.

Схожие идеологические аргументы использовались во многих развивающихся странах. Например, в Южной Африке при апартеиде этничность отрицалась практически на официальном уровне. Жителям страны рекомендовали использовать культурную самоидентификацию вместо этнической140. Дискурсное обсуждение этнических идентичностей ограничивалось также в Пакистане. Вместо этого рекомендовалось использовались географические, религиозные и культурные идентичности141. В 1930-1940-е гг. политика афганского правительства по созданию единой нации включала деэтнизацию небольших социумов. Предполагалось ввести пуштунский язык в качестве официального, создать Пуштунскую академию и соответствующее радио Кабула. Однако эта политика скорее активизировала локальные этнические идентичности, чем создала единую нацию142.

Либеральная идеология (особенно в российском варианте) доминирования глобальности, мультикультурализма и космополитизма, при которых, как предполагается, этнические и национальные границы будут постепенно стираться и останется только идентификация «человека мира», предполагает осуждение самого дискурса этногенеза. Считается, что такой дискурс сам по себе, вне зависимости от социальных последствий, которые он вызывает или может вызвать, является препятствием на пути к построению демократии и гражданского общества. При таком понимании этносы рассматриваются скорее как собранные этноидеологами практически случайно клубы по интересам, наподобие собраний футбольных фанатов, а понятие «этногенез» не используется, или используется с целью критического разбора.

Идеологическая борьба с этногенезом является одной из ключевых методологических проблем, формирующих соответствующие исследовательские сложности. Моральное осуждение или, как минимум, снисходительное отношение сторонников конструктивистского и либерального восприятия этничности к людям, которые придерживаются четких этноидентификаций, не позволяет четко зафиксировать институциональные паттерны, в зависимости от которых определяется этноидентичность.

Идеологизация этногенеза выступает в виде очередного проявления постмодернистской многомерности современного мира, отражающей экзистенциальные страхи и социально-психологическую неуверенность по поводу возможного места и функционального значения этничности в «безликой» глобализации.

Социальные исследования этногенеза начались в завершающую стадию колониальной эпохи, когда европейские правительства стали интересовать не просто кратковременные извлечения больших объемов ресурсов из подконтрольных территорий. Работая на длительную перспективу, европейские колонизаторы стремились создать устойчивые системы контроля «образований аборигенных «меньшинств» через «всеобъемлющее документирование и удостоверение». Они рассматривали традиционные лиминальные народы как «обнаженных и неприспособленных людей», своеобразный «недифференцированный сырой материал», который нуждается в сознательном идеологическом, политическом и научном конструировании посредством «процессов фундаментальной классификации» локализованных этнолингвистических или этнорасовых групп143.

В первой главе было установлено, что одним из основных методологических недостатков исследований этногенеза в локальных сообществах в рамках конструктивизма и инструментализма является их неспособность объяснить устойчивость этноконструкций. Сложность этноидентификационной устойчивости можно рассматривать как вариацию методологической проблемы внесистемной постановки задачи в соответствии с теоремой К. Геделя: в любой абстрактной системе знаний, начиная с определенного уровня сложности, всегда имеются истинные утверждения, которые не могут быть доказаны средствами этой системы. И ложные утверждения, которые не могут быть опровергнуты.

В основных этносоциологических теориях этногенез опирается в доказательствах на положения, которые средствами этой теории не могут быть доказаны или проверены, поэтому остается пространство для метафизических, политических и идеологических спекуляций. Этот методологический недостаток является общим для современной этносоциологии, будь то конструктивизм, инструментализм или примордиализм. В первых двух из них нужно полагаться на «рациональные» рассуждения об идеальном этноидентификационном поведении группы в неидеальных этносоциальных ситуациях. Подобная теоретическая рациональность возможна, однако реальное этносоциальное поведение критериям логичности и целенаправленности соответствует довольно редко.

Что же касается примордиальных объяснений, то, к примеру, теория Л. Гумилева (которая, впрочем, в некоторых положениях может оказаться конструктивистской), упирается в неопределенные и туманные категории пассионарности, объяснение этногенеза упирается в категории пассионарности и уходит в весьма далекие рассуждения вплоть до представлений о существовании неведомых космических сил. Например, известный науковед и исследователь советского периода Л. Грэхэм144 проанализировал концепцию Л. Гумилева с точки зрения используемых им понятий «химера». В результате сохранение этничности становится задачей поддержания таинства и мистического ореола непознанного, но существующего, что сильно напоминает древние культы и религиозные верования.

В условиях изначальной неполноты теоретического знания и невозможности «сфотографировать» окружающую действительность этносоциологические концепции не предназначены для того, чтобы объяснять «все и всегда». Любая из них концентрируется только на ограниченном круге проблем, вбирает в себя уровень науки в специфических исторических и социальных условиях и со временем перестает быть актуальной или заменяется новой теорией.

Исследователи, которые анализируют этногенез, предлагают рекомендации применительно к существующей институциональной структуре. Такое поведение, хотя оно и выглядит логически непоследовательным, можно только приветствовать. Но еще лучше отказаться от метафизики абстрактных соображений и вернуться в этносоциологическом анализе к реальным институтам этносоциума. Неоинституциональное отношение к этногенезу выглядит более обоснованным для преодоления методологических ограничений исследований этногенеза в традиционных подходах.

Анализируя методологические проблемы социологического изучения этногенеза в локальных сообществах, нужно учитывать постмодернистский методологический упор на здравый смысл, традиционную нечеткость и расплывчатость существующих социологических формулировок («этногенез», «этноидентичность», «локальное сообщество» и пр.), которые все больше носят характер подразумеваемого понимания и интерпретаций, а манипуляция определениями используется для решения методологических проблем. Однако искушение использовать собственные социальные суеверия и этноцентристские предрассудки в качестве замены здравому смыслу со временем стали совершенно непреодолимыми.

Постмодернисты утверждают, что на основании отдельных известных нам частей невозможно сделать никаких обобщений или заключений. Выбор момента изучения этногенеза носит довольно произвольный характер и обычно зависит как от биографических размышлений, отражающих специфические сложности и проблемы с этноидентичностью у самого исследователя, так и от наполненных идеологическими трактовками доминирующих методологических представлений в академической среде.

В постмодернистском контексте этносоциологические репрезентации этноидентичности становятся видом литературного творчества, в котором доминирует метод текстуализации, предназначенный для «схватывания» голосов субэтнических и этнических меньшинств. Их транслируемые социологические описания представляют собой истории, рассказанные «в поле» и часто в неформальной обстановке145. Эта позиция близка современной концепции интертекстуальности, через призму которой мир предстает как огромный текст, в котором все когда-то уже было сказано, а новое возможно только по принципу калейдоскопа: смешение определенных элементов создает новые комбинации146.

Методологический канон существующего социологического постмодерна точно отметил Д. Висконсин в исследованиях этноидентификационных механизмов у чикагских этноменьшинств: «Я не формулировал точного исследовательского вопроса. У меня не было теорий, которые бы я хотел проверить или реконструировать, и не было научной литературы, в которую я бы хотел внести особый вклад.… Я стремился, главным образом, диагностировать происходящие процессы в социальном окружении и объяснить наблюдаемые алгоритмы взаимодействия людей. Также у меня была общая идея, которая направляла сбор данных в моей работе: стремятся или нет (и если стремятся — то как) люди, с которыми я взаимодействую, жить в соответствии с „моральными“ стандартами»147.

Постмодернистский социологический холизм ставит под сомнение саму возможность существования этногенеза. Постмодернисты полагают, что индивиды не определяют себя в соответствии с единственной этноидентичностью, которая носит интерактивный, эпизодический и случайный характер.

Глобальная технологичность придает этноидентификационным процессам отчасти сконструированный характер: индивид довольно легко может поменять не только этническую принадлежность, но и пол, возраст, тело, религиозную и политическую принадлежности и пр. Мир постмодернистских конструкций и состязаний образов и имиджей выводит на первое место качество идентификационных проектов.

Социологическое постмодернистское описание «отображает и одновременно олицетворяет мир, т.е. одновременно создает или гримирует действительность и провозглашает, что он существует независимо от той же самой реальности»148. В таких случаях, по мнению К. Манхейма, «ядром… исследовательской техники будет… анализ значений. Слова никогда не означают одно и то же, если произносятся представителями разных общественных групп, даже в одной стране»149.

Другие методологические сложности в изучении этногенеза состоят в повышенной чувствительности этносоциологов к требованиям политкорректности и другим «телеологическим предрассудкам», интернализированным через социализацию так, что подчинение им не воспринимается как ноша150. Вероятно, Д. Ронг имел в виду подобные трудности, когда описывал «сверхсоциализированное понятие человека в современной социологии»151.

Поскольку для исследователей референтной группой являются их коллеги — ученые, мнением самих изучаемых этносоциологи часто пренебрегают. «Западные ученые, описывая общества, которые они изучают тщательно и с симпатией, единственное препятствие найдут, вероятнее всего, в своей чести как ограничители той репрезентации, которую они создают. И даже если те, кого описывали, прочитают и не согласятся с этой репрезентацией, маловероятно, что их голос будет услышан в том академическом и социальном контексте, который для антропологов важнее всего»152.

Важная методологическая проблема в исследованиях этногенеза связана с повышенной идеологизацией этносоциальных исследований, их субъективным и описательным характером, затрагивающим эмоции не только тех, кто выступает объектом изучения, но и самих исследователей.

В условиях доминирования либеральных ценностей в общественном дискурсе идеологический фактор проявляется в воздействии политической корректности на всех уровнях социологического исследования — начиная от выбора темы и заканчивая необходимостью «правильно» сформулировать выводы, обтекая наиболее «острые углы» и применяя эвфемизмы. В среде этнологов, к примеру, еще со времен Клиффорда Гирца давно уже стало своеобразным правилом «хорошего тона» упоминать о собственных идеологических пристрастиях, которые могли бы оказать влияние на проводимое исследование.