Главный Герой

ПРОЛОГ. ТРОЕ В НАЧАЛЕ ПУТИ

АЛЕКСЕЙ. 23:47. ОФИСНЫЙ ЦЕНТР.

Последний монитор в опенспейсе погас не сразу – сначала он мигнул, словно прощаясь, и только потом погрузился в чёрную гладь. В этом тёмном зеркале, как в стоячей воде, отражался чужой человек. Алексей смотрел на него и не узнавал.

Под глазами – синие тени, глубже, чем вчера. Глубже, чем месяц назад. Глубже, чем год. Губы потрескались, щетина торчит неровными клочьями – утром побриться не успел, а сейчас уже и не надо.

На столе остывала кружка. Кофе давно покрылся тонкой плёнкой, но запах – тот самый, кисловатый, офисный – всё ещё висел в воздухе, смешиваясь с запахом перегретого пластика и собственного пота. Алексей принюхался и вдруг понял: от него пахнет страхом. Этот запах он научился распознавать за последние месяцы.

В наушниках давно закончился плейлист. Тишина стояла такая, что было слышно, как где-то в недрах здания гудит серверная – ровно, монотонно, как дыхание спящего великана. Алексей снял наушники и прислушался к этому гулу. Он звучал внутри него самого.

«Надо было отправить отчёт сегодня. Если не доделаю к утру – Петров сдаст раньше, а я опять буду крайним».

Мысль привычно заскреблась в затылке, как мышь, которая прогрызает ход в кладовку. Алексей даже не удивился – она приходила каждый вечер. Иногда днём. Иногда по ночам, когда он просыпался в холодном поту и смотрел в потолок, пытаясь вспомнить, кто он и зачем здесь.

Он потянулся за телефоном. Экран вспыхнул, ослепил.

Три пропущенных от Лены.

Сообщение: «Ты сегодня вообще придёшь? Уже час ночи. Я устала ждать».

Алексей открыл чат, начал печатать: «Извини, завал, скоро буду». Пальцы зависли. Стёр. Написал: «Прости, ложись, я люблю тебя». Снова стёр. Слова казались фальшивыми, чужими, взятыми напрокат. Он не чувствовал их. Он вообще ничего не чувствовал уже давно, кроме этой липкой тяжести в груди.

И в этот момент сердце пропустило удар.

Сначала просто заколотилось быстрее – Алексей даже не придал значения, думал, кофе. Но потом в груди словно что-то сжалось. Воздуха не хватало. Он встал, опираясь на стол, и почувствовал, как подкашиваются ноги. Ладони вспотели так, что стали мокрыми насквозь. Рубашка прилипла к спине.

Страх накатил такой силы, что потемнело в глазах. Не тот страх, который бывает перед экзаменом или важным разговором. Другой – животный, первобытный, когда тело кричит: «Я умираю!» – а разум ещё пытается цепляться за реальность.

«Что со мной? Я умираю? Инфаркт? Мне же только 28!»

Он выбежал в коридор, босиком – даже не заметил, что разулся. Прислонился к холодной стене и стал хватать ртом воздух. Штукатурка была шершавой, пахло побелкой и пылью. Он водил по ней ладонями, пытаясь найти опору, и чувствовал, как дрожат пальцы.

Минуту.

Две.

Пять – он не знал.

Потом отпустило. Так же внезапно, как нахлынуло. Осталась только дрожь в руках и чувство полной опустошённости – будто из него вынули душу, а тело забыли.

Вернулся к столу. Посмотрел на своё отражение в погасшем мониторе. Тени под глазами стали ещё глубже. И вдруг, как удар, пришла мысль, не связанная с работой или Леной. Мысль, которая испугала его больше, чем паническая атака.

«Я как белка в колесе. Бегу, бегу – а зачем? Когда это кончится? И что тогда останется?»

Он быстро схватил рюкзак, выключил свет и вышел. В лифте смотрел на свои трясущиеся руки и не узнавал себя. Металлические стены отражали его снова и снова – множество усталых, испуганных Алексеев, у каждого из которых не было ответа.

АННА. 03:12. КУХНЯ.

Тишина. Наконец-то тишина.

Анна стояла у окна на кухне, прижавшись лбом к холодному стеклу. За окном – пустая улица спального района, редкие фонари, ни души. Где-то далеко проехала машина, и звук мотора растаял, как не было.

Никита наконец уснул. После двух часов крика, мокрых пелёнок и бесконечного «мама, не уходи». Анна чувствовала, как у неё самой болят связки – она шептала колыбельную так долго, что голос сел. Горло саднило.

На столе – гора немытой посуды. Тарелки с остатками ужина, чашки с засохшим чаем, детская бутылочка, которую надо бы вымыть, но сил нет. В раковине – кастрюля с остатками супа, который Артём съел молча, уткнувшись в телефон. Она ещё видела его затылок – напряжённый, чужой.

Сам Артём давно спал в комнате. Ровно похрапывал. Завтра ему снова вставать в шесть, везти груз, решать проблемы с водителями. Анна знала: он устаёт. Она всё понимала. Понимала годами. Понимала так хорошо, что сама перестала себя слышать.

Но внутри была пустота. Даже не пустота – вакуум. Такое чувство, что она осталась одна во всей вселенной, и её просто нет. Есть функции: мать, жена, невестка, домохозяйка. А человека – нет.

«Где я?» – прошептала она в стекло.

Губы коснулись холодной поверхности, и на стекле появилось маленькое пятнышко пара. Анна смотрела, как оно исчезает, и думала: вот так же исчезаю я. Каждое утро – чуть меньше. Каждую ночь – чуть прозрачнее.

На глазах навернулись слёзы. Она смахнула их рукой, но они пришли снова. Тёплые, солёные, они текли по щекам, и Анна чувствовала их вкус на губах. Привкус усталости, привкус годов, которые прошли мимо.

Нельзя плакать. Никита проснётся – надо будет качать. Артём увидит красные глаза – начнутся расспросы, а она не знает, что ответить. Как объяснить мужчине, который весь день крутил баранку, что ты просто исчезла? Что тело здесь, а души нет?

Она отошла от окна, взяла губку и начала механически мыть посуду. Тёплая вода – единственное тепло в этой квартире. Запах моющего средства – приторно-химический, но привычный. Руки сами делали круговые движения, и это успокаивало. Сто лет назад, в другой жизни, она так же мыла посуду в родительском доме, и мама говорила: «Мой тщательнее, дочка, муж любит чистоту».

В голове крутился бесконечный список: завтра к свекрови заехать, молоко купить, Артёму рубашку погладить, записаться к педиатру, досмотреть тот курс по Excel, который скачала месяц назад и так и не открыла. Записаться к стоматологу – у самой зуб ноет уже неделю. Позвонить маме – забыла поздравить с днём рождения соседку. Купить подарок крестнику.

«Когда я стану собой? Или уже поздно?»

Она вытерла руки, посмотрела на часы. Половина четвёртого. Через три часа проснётся Никита. Надо поспать хотя бы пару часов.

Анна легла на диван в зале, чтобы не будить мужа. Свернулась калачиком, укрылась старым пледом, который помнил ещё её студенчество. Лежала, смотрела в потолок и чувствовала, как внутри разрастается холод. Не тот, от которого зуб на зуб не попадает, а другой – глубокий, космический, как будто она лежит одна в открытом космосе и медленно замерзает.

Она не плакала. Просто лежала и ждала утра, как приговора.

ИЛЬЯ. 18:30. ПРОБКА.

Знакомая до тошноты картина: бесконечная вереница машин, красные стоп-сигналы, как злые глаза в сгущающихся сумерках. Илья сидел за рулём своего старого, но надёжного универсала и смотрел вперёд без всякого выражения.

Запотевшее стекло – он давно не протирал. Сквозь мутную пелену огни казались расплывчатыми, как в плохом сне. Илья провёл рукой по стеклу, размазывая грязь, – стало только хуже.

В магнитоле играл тот же плейлист, что и вчера, и позавчера, и месяц назад. Он даже не замечал музыки – просто фон, как гул шин. Сейчас играло что-то про любовь, но слова не долетали. Они разбивались о стекло и падали на асфальт.

Сегодня был обычный день. Три машины в ремонте, один недовольный клиент, которому ничего не нравилось, и вечная проблема с запчастями. Работник Петрович опять накосячил – перепутал прокладки, пришлось переделывать. Илья не кричал – просто устало объяснил, как надо. Петрович кивал, но Илья знал: завтра будет то же самое. Послезавтра тоже. И через год.

Он посмотрел в зеркало заднего вида. Оттуда на него смотрели чужие глаза. Усталые, потухшие, с красными прожилками. Глаза человека, который забыл, когда в последний раз смеялся по-настоящему.

«Кто это? – подумал он. – Неужели я?»

Взгляд упал на бардачок. Илья сам не знал, почему открыл его. Рука потянулась сама. Там, под ворохом старых бумаг, страховок и квитанций, уже много лет лежала старая фотография. Он достал её, стряхнул пыль.

На фотографии был он сам. Молодой, лет двадцать пять. Стоял рядом с гоночным болидом, который они собирали с друзьями в юности. Глаза горели так, что, казалось, фото светится. Руки в масле, на лице – широченная улыбка, счастливая, беззаботная.

Тогда была мечта. Было будущее. Было всё.

Илья долго смотрел на фотографию, потом перевёл взгляд на своё отражение в зеркале. Разница была такой разительной, такой чудовищной, что ему стало холодно. Тот парень умер. А этот, за рулём, просто занимает его место.

Он сунул фотографию обратно в бардачок, захлопнул.

И вдруг, посреди этой привычной пробки, его накрыло.

Острое, физическое ощущение бессмысленности. Оно пришло не мыслью – оно пришло телом. Руки, сжимающие руль, вдруг стали чужими. Ноги, нажимающие на педали, – механическими. Он сжал руль так, что побелели костяшки. В груди закололо, как будто туда воткнули холодный нож.

В голове стучало, ровно, как тот гул серверной у Алексея, как капли воды в раковине у Анны:

«День сурка. Буквально. День сурка. И так уже лет десять. Работа – дом – работа. Дети растут, жена терпит, я старею. И что дальше?»

Он попытался отогнать эту мысль. Включил радио погромче – там заиграла какая-то попса про то, что «всё будет хорошо». Выключил. Стало только хуже. Тишина в машине давила, как вода на глубине.

«Неужели это всё? И если это всё, то зачем тогда просыпаться завтра?»

Он снова посмотрел в зеркало заднего вида. Теперь в нём отражались не только его глаза, но и бесконечная вереница машин позади. Такие же люди в таких же коробках. Такие же усталые, такие же потерянные.

Машина впереди тронулась. Илья автоматически нажал газ и поехал дальше. Внутри остался холодный ком, который не растворялся. Он знал: этот ком теперь будет с ним всегда. Или пока он что-то не сделает.

Но что?

Он не знал.

ТРОЕ. ТРИ ГОЛОСА В ОДНОЙ ТИШИНЕ.

Трое незнакомых друг с другом людей в разных концах города. Три разных адреса, три разные жизни, три разных отчаяния.

Алексей едет в пустом такси, смотрит на ночной город за окном и не видит его. Мысли крутятся вокруг одного и того же: «Почему я? Почему сейчас? Что я сделал не так?»

Анна лежит на диване, смотрит в потолок и считает трещины на штукатурке. «Я есть или меня нет? Если я исчезну, кто заметит?»

Илья стоит на светофоре, смотрит на красный свет и думает: «Красный – это стоп. А когда стоп в жизни? Когда можно остановиться и сказать: хватит?»

Они не знают друг друга. Но в эту ночь, в этот час, в эту минуту каждый из них задал себе один и тот же вопрос.

Вопрос, который не имеет ответа, пока ты его не задашь.

Вопрос, который меняет всё.

Тот самый, который приходит в три часа ночи, когда не спится. Тот самый, который утром забывается, потому что надо вставать, варить кофе, везти детей, ехать на работу.

Но сегодня он не забылся. Сегодня он остался.

И где-то там, в этом вопросе, уже теплился ответ. Тёплый, как лампа в пустой комнате. Тихий, как шёпот матери над кроваткой. Непонятный, но живой.

Ты слышал его когда-нибудь?

Вот так, чтобы внутри всё замерло?

Вот так, чтобы стало страшно и спокойно одновременно?

Если да – ты знаешь, о чём эта книга.

Если нет – может быть, сейчас самое время прислушаться.

Он есть.

Всегда был.

И ждёт, когда ты ответишь.

ГЛАВА 1. ПРИЗЫВ К ПРИКЛЮЧЕНИЮ, ИЛИ ПОЧЕМУ ТРЕЩИНА В РЕАЛЬНОСТИ – ЭТО ДАР

АЛЕКСЕЙ. УТРО. ОФИС.

Утро началось как обычно: кофе из автомата – кислый, пережжённый, но горячий; лифт, заполненный такими же сонными людьми, которые старательно не смотрели друг на друга; и привычная тяжесть в груди перед планеркой. Тяжесть, которая за эти месяцы стала такой же частью тела, как рука или нога.

Алексей вошёл в переговорную, сел на своё место, приготовил ноутбук. Пальцы дрожали. Он сунул руки под стол, сжал в кулаки. Не помогло.

Николай Андреевич вошёл ровно в девять. Ровно – это значило, что секундная стрелка только коснулась двенадцати, а дверь уже открылась. В руках – папка с бумагами, на лице – выражение лёгкого презрения ко всему живому. Но сегодня было что-то ещё.

Алексей вдруг заметил: у начальника красные глаза. Не то чтобы опухшие, но воспалённые, с сеточкой лопнувших сосудов. И виски он потёр, прежде чем заговорить. Коротким, усталым жестом. Почти незаметным.

«Тоже не спал ночью, – мелькнуло в голове у Алексея. – Тоже…»

Мысль не успела оформиться.

– Итак, – начал Николай Андреевич, обводя взглядом сотрудников. – По проекту «Вектор» у нас есть результаты. Петров отлично справился, молодец.

Петров, сидевший напротив, довольно заулыбался и поправил галстук. Галстук был новый, ярко-синий, и Алексей поймал себя на дурацкой мысли: «Интересно, жена ему выбирала или сам?»

– Алексеев, – начальник перевёл взгляд на него, и комната вдруг стала меньше. Воздуха не хватало. – У тебя отчёт по «Гамме» сырой. Я ждал аналитику, а получил… даже не знаю что. Ты можешь лучше, но пока не дотягиваешь.

Внутри у Алексея всё сжалось. Холодный пот выступил на лбу, хотя в переговорке было прохладно. Рубашка прилипла к спине. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но голос предательски дрогнул:

– Я… я переделаю.

– Переделай, – кивнул начальник и уже перешёл к следующему пункту, но на секунду задержал взгляд на Алексее. И в этом взгляде мелькнуло что-то странное. Не злость. Не презрение. Усталость. Такая же липкая, всепоглощающая усталость, которую Алексей чувствовал в себе.

«Он тоже, – подумал Алексей. – Он тоже бежит. Только у него должность выше и машина дороже. А внутри – то же самое».

Остаток планерки Алексей сидел как в тумане. Слышал только обрывки фраз, видел, как шевелятся губы коллег, но смысл ускользал. В голове крутилось одно: «Я не справился. Я хуже Петрова. Они все видят, что я никчёмный». Ладони вспотели так, что пришлось вытирать их о брюки. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

После совещания он вышел в коридор и столкнулся с Петровым. Тот похлопал его по плечу:

– Не парься, бывает. Главное – не принимать близко к сердцу.

– Ага, спасибо, – выдавил Алексей.

Петров ушёл, а Алексей остался стоять, глядя на дверь лифта, которая всё никак не открывалась. В груди кипела злость. На себя. На начальника. На Петрова с его дурацким «не парься». А где-то глубже – холодный, липкий страх: «А вдруг они правы? Вдруг я правда ничего не стою?»

И вдруг – как проблеск. Вспомнился вчерашний вечер, паническая атака, вопрос «зачем я так живу?». А потом – та самая практика, «Стоп-кадр». Алексей закрыл глаза на минуту и спросил себя:

– Что я сейчас делаю? Стою в коридоре. Жду лифт.

– Что чувствую? Злость и страх. Сердце колотится, плечи напряжены, челюсть сжата.

– О чём думаю? «Я никчёмный, меня уволят».

Он открыл глаза и вдруг увидел ситуацию по-другому. Его мысль – «я никчёмный» – была просто мыслью. А факт? Факт был только в том, что начальник сказал: «Отчёт сырой». Всё остальное он додумал сам.

Маленькое, робкое облегчение шевельнулось в груди. Но злость никуда не делась. И это была уже не та злость, которую можно просто «заметить». Это была энергия. Горячая, почти физическая.

«А что, если я сделаю этот отчёт не просто хорошо, а лучше всех? Не для него, а для себя?»

Впервые за долгое время в нём загорелся азарт. Правда, до конца он не верил, что получится, но хотя бы попробовать стоило.

АННА. ДЕНЬ. КВАРТИРА СВЕКРОВИ.

Зинаида Петровна встречала гостей всегда одинаково: с порога начинала осмотр. Анна стояла в прихожей с Никитой на руках и чувствовала, как по спине пробегает холодок. Она знала этот взгляд – оценивающий, цепкий, никогда не довольный.

– Ну, проходите, – свекровь посторонилась. – А у вас обувь не грязная? Я только полы мыла.

– Мы вытерли, Зинаида Петровна, – тихо ответила Анна.

– Вытерли-вытерли… Ладно, проходите на кухню. Я пирог испекла.

На кухне Анна усадила Никиту на стульчик, достала из сумки детскую тарелку, ложку, сок. Зинаида Петровна наблюдала с лёгким прищуром.

– А почему ты своим кормишь? Я же пирог испекла. Свежий.

– Никита пока не ест пироги, ему рано.

– Раньше, раньше… Вон в наше время дети с года уже всё ели. И ничего, выросли.

Анна промолчала. Челюсти сжались сами собой, зубы стиснулись так, что заныли коренные зубы. Она заставила себя разжать челюсть, сделать вдох. Но воздух входил с трудом.

Никита захныкал, потянулся к ней.

– Ой, какой капризный! – всплеснула руками свекровь. – Наверное, ты его слишком балуешь. Мой Артём в его возрасте уже сам играл, не плакал.

Внутри Анны начало закипать. Она сжала губы и продолжила кормить сына.

– А что это он такой бледный? – не унималась Зинаида Петровна. – Вы гуляете хоть? А то сидите в четырёх стенах, воздух не дышите…

– Мы гуляем, – ответила Анна, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Но внутри уже всё кипело. Ладони вспотели, в груди разрастался горячий ком.

– Гуляете-гуляете… Вон на улице дети румяные, а этот как поганка.

И тут Анна заметила то, чего не замечала раньше. Руки свекрови. Они лежали на столе, и пальцы чуть заметно дрожали. На указательном – потрескавшаяся кожа, старая мозоль от иголки. И взгляд… Взгляд Зинаиды Петровны был не злым. Он был испуганным. Как будто она боялась, что если перестанет контролировать, то останется совсем одна.

«Она тоже, – мелькнуло в голове у Анны. – Она тоже боится. Только по-своему».

Но понимание не остановило взрыв. Трещина, которая появилась ночью на кухне, вдруг расширилась, и оттуда хлынула лава. Годы молчания, годы терпения, годы «будь удобной» – всё это вырвалось наружу.

– Хватит, – сказала она.

Зинаида Петровна замерла с открытым ртом.

– Что значит «хватит»?

– Хватит меня оценивать, – голос Анны дрожал, но она продолжала. – Хватит указывать, как мне кормить, как одевать, как жить. Я мать. Я делаю всё, что могу. Мой сын здоров, сыт, одет. Я устала слушать, что я всё делаю не так.

Наступила тишина. Слышно было только, как Никита сопит, уткнувшись в маму, да где-то на кухне капает вода из крана. Кап. Кап. Кап.

Зинаида Петровна смотрела на неё, и в глазах у неё что-то менялось. Злость, удивление, и вдруг – растерянность. Она открыла рот, закрыла. Потом тихо сказала:

– Я… я же как лучше…

– Я знаю, – ответила Анна. – Но это не работает.

Она медленно собрала вещи, взяла Никиту и вышла. На лестничной клетке её трясло. Слёзы текли по щекам, но внутри, сквозь ужас и стыд, пробивалось странное, незнакомое чувство.

Она сказала. Она посмела. Она защитила себя.

Правда, теперь, наверное, всё рухнет. Артём не простит. Свекровь объявит войну. Семья развалится.

Анна села в маршрутку, прижала к себе Никиту и уставилась в окно. За стеклом проплывали серые многоэтажки, но она их не видела. Внутри крутилось: «Что я наделала? Зачем? Лучше бы промолчала, как всегда».

Но где-то в самой глубине теплилось: «А может, это и есть начало?»

Она закрыла глаза и вдруг почувствовала, что впервые за долгое время дышит полной грудью. Страх остался, но к нему примешалось что-то ещё. Свобода.

ИЛЬЯ. ВЕЧЕР. КУХНЯ.

Ужин прошёл в обычной тишине. Наталья накладывала еду – картошку с котлетами, всё как всегда. Степан уткнулся в телефон, большой палец методично скроллил ленту. Илья механически жевал и смотрел в одну точку на стене, где уже год висели одни и те же часы с кукушкой, которая давно не куковала.

В голове крутились мысли о завтрашнем ремонте, о проблемах с запчастями, о вечной усталости. Картошка была пресной, котлеты суховатыми, но он не замечал. Рука автоматически подносила вилку ко рту, челюсти двигались, глотка глотала.

Наталья вздохнула. Коротко, едва слышно. Илья краем уха услышал, но не отреагировал. Она всегда вздыхала.

Степан отложил телефон. Посмотрел на отца. В этом взгляде было что-то, чего Илья не видел давно – не раздражение, не подростковое равнодушие, а попытка пробиться сквозь стену.

– Пап, – вдруг сказал Степан. – А ты знаешь, что в технопарке 3D-принтеры есть? Мы с классом ездили. Там можно напечатать всё что угодно.

Илья отвлёкся от своих мыслей ровно настолько, чтобы кивнуть.

– Где? В технопарке?

– Ну да. Там такие штуки делают, закачаешься. Я думаю, может, на программиста пойти? Или на инженера.

– Инженер – это хорошо, – автоматически ответил Илья, даже не взглянув на сына. – Рабочая профессия. Специалисты всегда нужны. Вот у меня в мастерской…

– Пап, – перебил Степан, и в голосе его впервые за долгое время появилось что-то живое. – Я тебе про технологии, а ты опять про свою мастерскую.

Илья поднял глаза. Степан смотрел на него в упор, и в этом взгляде было столько всего: и надежда, и обида, и усталость от постоянного игнора. Илья вдруг заметил, как сын мнёт в руках салфетку – комкает её, разглаживает, снова комкает. Нервный, почти детский жест.

– Тебе вообще интересно, что я говорю? – спросил Степан. – Или ты всегда будешь только про своё?

Наталья замерла с ложкой в руке. Посмотрела на Илью, потом на Степана, и снова вздохнула. Только теперь этот вздох был другим – не усталым, а напряжённым, ожидающим.

Илья открыл рот, чтобы ответить привычным «да интересно, конечно», но вдруг поймал себя на том, что последние пять минут действительно думал о мастерской, а не о сыне. Он посмотрел на свои руки. Пальцы всё ещё сжимали вилку так, что костяшки побелели. Он разжал их, положил вилку на стол.

– Степан, я… – начал он.

– Да ладно, забей, – сын отвёл глаза. – Привык уже.

Он встал и ушёл в свою комнату. Дверь закрылась не хлопком, а тихо, почти беззвучно. Это было хуже любого хлопка.

Наталья убрала тарелки, молча поставила их в раковину. Потом тоже ушла в спальню, не сказав ни слова.

Илья остался один за кухонным столом.

Внутри было пусто и холодно. Он смотрел на недоеденный ужин, на стул, на котором только что сидел сын, на смятую салфетку, которую Степан так и оставил на столе. Илья взял её, разгладил, посмотрел на следы пальцев.

«Я теряю сына. И не потому, что он плохой. А потому, что меня рядом нет. Я есть – но меня нет».

Он вспомнил вчерашнюю пробку, вопрос «неужели это всё?». И понял: это не всё. Это только начало, если он ничего не сделает.

Илья встал. Подошёл к комнате Степана. Постоял секунду, прислушиваясь к тишине. Потом тихо постучал.

– Сын, можно?

Тишина. Потом:

– Заходи.

Он вошёл. Степан сидел на кровати, смотрел в стену. Илья присел на край стула, помялся. Взял в руки тот самый комок салфетки, который всё ещё держал в кармане. Разгладил на колене.

– Степан, я… прости. Ты прав. Я реально иногда как робот. Работа, заботы, всё по кругу. Но мне правда интересно, что ты рассказываешь. Про принтеры эти, про технологии. Я просто… отвык разговаривать. Научи меня, а?

Степан поднял глаза. В них было удивление и что-то похожее на надежду.

– Серьёзно?

– Серьёзно. Покажешь мне эти принтеры? Я, может, тоже хочу научиться. В мастерской пригодится.

Степан чуть заметно улыбнулся.

– Ладно, пап. Покажу.

Илья вышел из комнаты и вдруг почувствовал, что внутри что-то оттаяло. Маленькая трещина в его бетонной скорлупе. Тёплая, живая.

Он зашёл на кухню, налил себе чай, сел у окна. За окном было темно, только фонари светили жёлтым. Илья смотрел на них и думал: «Трещина… Это не конец. Это начало».

ЧТО ОБЩЕГО У ЭТИХ ТРЁХ ИСТОРИЙ?

На первый взгляд – ничего. У каждого своя драма: работа, семья, дети, старые обиды. Но если присмотреться, можно увидеть общий узор.

В каждом из героев что-то треснуло. Алексей получил удар по самооценке и впервые не сломался, а заметил свою реакцию. Анна впервые сказала «нет» и защитила свои границы – даже ценой страха. Илья впервые за долгое время услышал сына и признал свою неправоту.

Это и есть призыв к приключению. Не трубы, не знамения, не голоса с небес. А обычные, бытовые ситуации, в которых у нас есть выбор: сломаться или проснуться.