- -
- 100%
- +
Введение
Море ласково окутывало песок и камни лагуны. Лёгкие волны, накатываясь на берег, играли камушками и ракушками: то выбрасывали их вперёд, то, уходя домой, тянули за собой. Шумели они совсем негромко — скорее шелестели, как опавшая листва в тихом осеннем парке.
Открыв глаза, я некоторое время просто слушал прибой. Сон уже отступил, но вставать совсем не хотелось. Я снова закрыл глаза и глубоко вдохнул. Свежий утренний воздух входил легко, до самого дна лёгких, и в нём смешивались море, хвойный лес и цветущие луга.
Лагуна лежала между грядами скал, почти со всех сторон закрывавшими её от материка. Солоноватый воздух поднимался с воды, упирался в каменные склоны и оседал на лесах и полях, а ветер с материка спускался обратно, собирая по дороге запах хвои, трав и цветов. Когда эти два потока встречались над лагуной, воздух становился густым, прохладным и таким свежим, что хотелось дышать медленно, растягивая каждый вдох.
Сегодня ветер шёл сразу с двух сторон. Море шумело своим голосом, лес отвечал ему шелестом, и всё это смешивалось где-то над домом, у открытого окна. Я лежал, слушал и никуда не торопился.
Утро, однако, имело на этот счёт своё мнение. Луч солнца пробрался между ставнями и настойчиво стучал в веки, перебегая с одного на другое.
— Доброе утро! — произнёс я, открыл глаза и потянулся.
Рядом крепко спала моя дорогая и горячо любимая жена.
«Опять вчера сидела до глубокой ночи», — промелькнула в голове шустрая мысль.
Накануне мы устроили для неё кинотеатр прямо в море. Между двумя шестами, приделанными к буйкам, натянули лёгкую ткань: ветер она пропускала, а изображение от проектора держала прекрасно. Лариса от такого счастья нарадоваться не могла. После ужина утащила к воде кресло, колонки, проектор и до середины ночи баловалась со всем этим хозяйством, меняя фильмы и настраивая звук.
Благодать какая — сидишь у моря, а кино показывают прямо на воде!
Днём она почти всё свободное время проводила в саду и цветнике. Там у неё был свой порядок, в который я без особой необходимости старался не вмешиваться. Иногда это даже получалось.
Я осторожно поднялся, чтобы её не разбудить, и отправился в ванную. Белый камень ещё хранил ночную прохладу. Ванная была большой, разделённой на женскую и мужскую части. За годы я привык к ней настолько, что давно уже не рассматривал ни мрамор, ни размеры.
После душа я прошёл в гардеробную. Она была отделана резным деревом в старинном стиле — работа мастера, которую и сейчас хотелось разглядывать. Вещей внутри было немного, и выбирались они теперь прежде всего за то, как сделаны и насколько удобны: рубаха, хорошо сидящие брюки, обувь, в которой можно пройти пять километров и не вспоминать о ней на втором.
Когда-то всё было иначе. Я знал марки, коллекции, цены и мог по маленькому значку на манжете понять, что на человеке надето. Теперь мне нравились вещи без кричащих лейблов — хорошая ткань, хороший крой, хорошая работа. Они могли стоить дорого; просто больше не обязаны были сообщать об этом каждому встречному.
Я надел рубаху, брюки и удобные ботинки и отправился на виноградник, оставив завтрак и прочие домашние дела на потом. Лариса проснётся — вместе поедим.
До виноградника было около пяти километров, час-полтора спокойным ходом. Доехать можно было за несколько минут, но утренняя прогулка по дороге, наполненной голосами природы, всегда была мне в радость. Дорога сначала шла вдоль склона, потом ненадолго пряталась между соснами и снова выходила к открытому полю. Высоко в небе парил сокол, очерчивая круг за кругом.
«Завтрак высматриваешь, охотник», — подумал я, наблюдая за его движением по ветру.
Крылья почти не двигались. Сокол просто ложился на поток, немного менял угол и поднимался выше. Полёт, в котором не было борьбы, — одно купание в ветре. Вся природа медленно просыпалась, и по мере того, как солнце выбиралось из-за скал, вокруг становилось всё больше звуков.
Виноградник начинался за невысокой каменной стеной. Я прошёл между рядами, сорвал одну ягоду и раздавил её языком. Сладость уже появилась, но терпкая кислинка ещё держалась.
Почти созрела. Ещё неделька — и можно начинать сбор.
Ещё неделька — и эти спокойные ряды заполнятся людьми. Гроздья будут снимать руками, осматривать, аккуратно укладывать в небольшие ящики и увозить на производство. Виноградник был разбит на участки: там рос кокур, дальше — кефесия, за ним — красностоп, и так несколько сортов, каждый со своим характером и своими капризами.
На краю дальнего участка я заметил стройную, сухую, немного сутуловатую фигуру.
Агроном. Вот он, ранняя пташка.
Он, как всегда, что-то изучал, наклонившись к лозе так близко, будто она собиралась сообщить ему важную тайну. Земля, растения, насекомые, птицы и вся виноградная живность были ему интересны. В междурядьях росли травы, которые он специально подбирал, а кое-где спокойно паслись овцы — наши добровольные производители удобрения. С научными работниками он мог спорить долго и обстоятельно, но применять на земле то, что считал для неё губительным, отказывался категорически.
Его девиз был прост:
— Земля и природа должны быть живыми.
Я помахал ему рукой. Он на секунду поднял голову, прищурился, едва заметно махнул в ответ и снова склонился к листьям. Всё правильно. У человека работа.
В винодельне было прохладно. Я прошёл через основной зал и спустился в погреб, ведя ладонью по бочкам. Здесь пахло влажным камнем, дубом и вином — запахом, который невозможно было спутать ни с чем другим.
Вино живое, и жизнь его течёт по своим особым законам. Медленно — и одновременно удивительно быстро. Весной на лозе только появляется будущая ягода, летом она растёт, набирает сок и сахар, к осени созревает, и тогда виноградник, ещё вчера тихий, наполняется людьми. Грозди снимают, перебирают, отправляют на дробление, и дальше начинается совсем другая жизнь — шумная, тёплая, пахнущая соком, кожицей и брожением.
Молодое вино рождается буйным. Дрожжи забирают сахар, сусло бродит, греется, поднимается, будто ему тесно в ёмкости и оно торопится поскорее стать собой. Потом буря постепенно стихает. Начинается винификация, выдержка, переливы, работа винодела — и то, что сначала казалось просто сладким виноградным соком с характером, шаг за шагом собирается во вкус.
По человеческим меркам всё происходило быстро: год, полтора — и молодое вино уже можно было разливать. Потом бочки уходили в прохладу погреба, и начиналась та часть его жизни, в которой спешка только мешала. Снаружи будто ничего не происходило, а вкус продолжал меняться.
Лариса, впрочем, молодое вино любила больше выдержанного. Ей нравились его неровность, игривость и только намечающийся будущий вкус. На полуострове каждый год проходили фестивали молодого вина, и она охотно пробовала его, сравнивала, возвращалась к понравившемуся. Возраст бутылки сам по себе её никогда особенно не впечатлял.
Я шёл вдоль рядов бочек. На каждой мелом был написан год, и цифры постепенно возвращали в прошлое.
Год…
Два…
Три…
Пять…
Возле одной бочки я остановился.
Первая.
За пять лет до неё мы купили эту землю и заложили виноградник. До первой бочки было ещё далеко: лозе предстояло прижиться и вырасти, винодельню нужно было сначала придумать, потом построить, а то, что на чертеже выглядело простой линией, на земле почему-то каждый раз превращалось в работу. Пока мы жили внутри этих пяти лет, они тянулись долго. Теперь умещались в нескольких воспоминаниях.
Я помнил тот год очень хорошо. Винодельню наконец запустили, мы переехали в дом, а в погреб легло первое вино с нашей земли. Оно было ещё слишком молодым, чтобы им хвастаться, но сама бочка уже существовала. Её можно было потрогать рукой. Для меня это всегда много значило.
Я положил ладонь на дуб и задержался возле неё дольше обычного. Почему-то именно здесь память легче всего уходила назад — мимо покупки земли, первых лоз и стройки, ещё дальше, на десять лет, в Москву.
В серое утро за окном, в телефон, который начинал звонить раньше будильника, в стол, заваленный бумагами, и работу, которую я любил настолько, что почти разучился от неё отдыхать.
Тогда не было ни этого погреба, ни виноградника, ни дома у моря. Даже мысли о них не было.
Была другая жизнь, вполне устроенная, успешная и совершенно привычная.
Если бы в то время кто-нибудь остановил меня посреди обычного рабочего дня и спросил:
— Максим, ну как ты вообще живёшь?
Я бы, скорее всего, удивился самому вопросу. Потом пожал плечами и ответил словом, которым удобно закрывать слишком многие разговоры:
— Нормально.
1. Нормально
Я лихорадочно жму на тормоз и не могу остановить машину. Она притормаживает, но продолжает движение. Раз за разом я вдавливаю педаль в пол — безрезультатно.
В голове одна за другой вспыхивают мысли.
«На обочину».
Обочины нет.
«Прижаться к бордюру».
И бордюра нет. Вокруг вообще ничего нет — ни ограждения, ни дерева, ни другой машины, обо что можно было бы погасить скорость. Только дорога, уходящая неизвестно куда, и исправная, почти новая машина, которую я совсем недавно забрал с технического обслуживания.
«Да что с тобой? На панели ни одной ошибки. Всё работает. Всё должно работать!»
А она едет.
Впереди постепенно проступает тёмное пятно. Я всматриваюсь, пытаясь понять, что там — поворот, стена, машина, — но пятно быстро растёт, и времени разбираться уже нет. Подтягиваюсь на руле, переношу на тормоз обе ноги и давлю изо всех сил.
За секунду до удара я вылетаю из сна, вскакиваю на кровати и несколько мгновений не понимаю, где нахожусь. Сердце колотится, футболка прилипла к спине, а правая нога всё ещё давит вниз, пытаясь найти педаль тормоза.
Рядом пошевелилась Лариса.
— Опять этот сон? — спросила она сонным голосом.
— Спи. Всё нормально.
Она положила ладонь мне на спину и тут же отняла.
— Ты мокрый весь.
— Жарко.
Лариса ничего не сказала. Я посидел ещё немного, дожидаясь, пока сердце перестанет молотить в груди, потом собрал одежду и тихо вышел из спальни.
Сунув голову под ледяную струю, я окончательно прогнал сон. Но тревога никуда не делась. Я стоял над раковиной, смотрел, как вода стекает с лица, и снова видел перед собой дорогу. Этот сон снился уже не первый раз. Раньше — изредка, потом чаще, а в последние недели начал возвращаться с такой настойчивостью, словно ему от меня что-то было нужно.
«Надо с кем-нибудь поговорить».
С кем?
И что я скажу? Здравствуйте, у меня во сне не работают тормоза, хотя машина исправна?
Я усмехнулся своему отражению.
Кому я вообще жалуюсь?
В моей жизни всё нормально. Даже по московским меркам — очень и очень нормально. Квартира в хорошем зелёном районе, рядом пруды и парк. Гардероб ломился от вещей; многие были куплены не за рубли и не в России, а на них пестрели лейблы пафосных брендов из бутиковых каталогов. Во дворе стояла хорошая японская машина — не тот автомобиль, возле которого люди фотографируются, но надёжный, удобный, почти новый. За городом был дом с участком, садом, беседкой, бассейном и обязательным мангалом, без которого русский загородный дом, наверное, не имеет права называться загородным.
Работа тоже была нормальная. Должность — приличная. Ответственности столько, что иногда хотелось выдать её кому-нибудь вместе с должностью, но это уже мелочи.
Всё нормально.
Так почему же мне всё чаще хотелось куда-нибудь из этого «нормально» исчезнуть хотя бы на несколько дней?
Телефон, оставленный на стиральной машине, коротко вздрогнул и зазвонил. Я машинально схватил его прежде, чем успел подумать, хочу ли вообще сейчас кому-нибудь отвечать.
Экран был забит сообщениями. Несколько пропущенных звонков, почта, рабочие чаты. Руководитель написал ещё ночью: «Утром срочно обсудить финансирование. До разговора рабочим ничего не обещай».
Ниже уже светилось новое:
«Максим, ты на связи?»
Я посмотрел на часы. Без четверти семь.
«Да», — ответил я.
Вот и поговорили о сне.
На кухне зашумела кофемашина. Я нажал кнопку и, пока кофе тёмной струйкой стекал в чашку, уже звонил начальнику участка.
— Максим Викторович, у меня люди сегодня не выходят.
— В смысле не выходят?
— В прямом. Сказали, пока зарплаты не будет — работать не станут.
Я прикрыл глаза. Про задержку я знал. Не знал только, что терпение у людей закончилось именно сегодня.
— Почему вчера никто не сказал?
В трубке помолчали.
— Вчера ещё надеялись.
— На что?
— На вас.
От этих двух слов между лопатками знакомо потянуло. Я развернулся к окну. За стеклом только начинало сереть утро, машины во дворе стояли мокрые после ночного дождя, а у меня в голове уже быстро раскладывалось, кому звонить, кого собирать и где искать деньги, которых у меня, разумеется, не было.
— Собери людей. Я после обеда приеду.
— А им что сказать?
— Скажи, что я приеду.
— Они спросят про деньги.
Я посмотрел на чашку. Кофемашина давно замолчала.
— Я разберусь.
Отключился и тут же набрал руководителя.
Он ответил почти сразу, будто тоже ждал именно моего звонка.
— Люди остановили объект.
— Уговори потерпеть ещё несколько дней.
— Они уже полгода терпят. Зарплату выдают кусками: кому сегодня, кому через две недели, кому через месяц.
— Максим, ты руководитель проектов. Мне сейчас не нужны проблемы с рабочими, мне нужен работающий объект.
Я хотел спросить, каким именно способом сделать работающий объект без людей и денег, но вопрос был настолько очевидным, что даже произносить его не хотелось.
— Понял.
— Вот и реши.
Связь оборвалась.
Кофе оказался уже тёплым, почти холодным. Я сделал глоток и поморщился. За последние месяцы я столько раз пил его таким, что можно было постепенно считать это отдельным способом приготовления.
Лариса вошла на кухню в халате, босиком, с ещё сонным лицом. Села напротив и некоторое время молча смотрела, как я отвечаю на сообщения.
— Доброе утро, — сказала она.
Я поднял голову.
— Доброе.
— Уже работаешь?
— Похоже, работа начала раньше меня.
Она улыбнулась, но ненадолго.
— Сегодня вечером поговорим?
— Конечно.
Я ответил так быстро, что сам едва услышал своё «конечно».
В последнее время мы часто договаривались поговорить вечером. Потом я возвращался поздно, иногда совсем поздно, молча ел то, что Лариса оставляла на кухне, ещё кому-нибудь звонил, отвечал на почту и говорил, что завтра станет поспокойнее.
Но на следующий день спокойнее не становилось.
Я допил кофе, поцеловал Ларису и пошёл одеваться.
Во дворе меня ждала та самая машина из сна — чистая, исправная и совсем недавно прошедшая техническое обслуживание. Сев за руль, я почему-то не стал сразу заводить двигатель. Нажал на тормоз и подержал ногу на педали.
Твёрдая.
Нажал ещё раз.
Всё как положено.
«Вот и хорошо».
Машина послушно стояла на месте, а спокойнее от этого не стало.
Москва встретила мокрым асфальтом и красными огнями впереди. Через двадцать минут я встал в пробку, знакомую до такой степени, что мог почти без карты угадать, где именно она начнёт двигаться, а где снова намертво встанет. Полтора часа рывков по несколько метров, и за это время я успел поговорить с заказчиком, снабжением, инженером и ещё раз с руководством.
Разговоры были разные, заканчивались одинаково.
— Я разберусь.
Когда добрался до офиса, ощущение было такое, будто половина рабочего дня уже прошла. Свободного места на стоянке, конечно, не оказалось, и я поставил машину у ворот, перекрыв служебную «Газель».
Охранник высунулся из будки.
— Максим Викторович, там нельзя.
— Я на пять минут.
— Вчера тоже было на пять минут.
— Переставлю.
Он только покачал головой. Я уже бежал к двери.
В приёмной ждали трое. Снабженец с пачкой счетов, инженер с графиком и бухгалтер с ведомостью. Я ещё не успел снять куртку, а они уже поднялись мне навстречу.
— По одному, — сказал я.
В кабинет вошли все вместе.
Дальше началось привычное. Поставщики не отгружали материал, пока мы не погасим старые долги. По графику два объекта должны были закончиться ещё в прошлом месяце, хотя на одном не хватало людей, а на втором материалов. В зарплатной ведомости снова не было отметки об оплате. Полгода фирма жила от обещания до обещания: сначала задерживали на неделю, потом на две, потом начали выдавать деньги частями, и каждый раз к людям выходил я — потому что людей надо было удержать, объект надо было строить, заказчику надо было что-то отвечать, а руководству хотелось, чтобы всё это происходило одновременно и желательно без лишнего шума.
Я умел договариваться. С рабочими, которые уже никому не верили. С подрядчиками, которые грозились забрать людей. С заказчиком, которому совершенно неинтересно, почему у нас нет денег. Иногда мне удавалось развести конфликтующих по разным углам, иногда выторговать ещё неделю, иногда найти решение там, где его вроде бы не было.
Сегодня ничего не находилось.
— Максим Викторович, что людям говорить? — спросила бухгалтер.
Телефон снова зазвонил. На столе лежали счета, график, ведомость, а за дверью уже кто-то ждал своей очереди. Я почувствовал, как раздражение поднимается откуда-то из живота, горячее, быстрое, почти приятное своей определённостью.
Виноватых вокруг хватало: руководство обещало то, чего не могло выполнить, рабочие остановили объект, инженеры снова не выдержали сроки, заказчик требовал своё и совершенно не собирался входить в наши обстоятельства. Хотелось выбрать кого-нибудь одного, разозлиться как следует и наконец понять, что делать дальше.
Телефон звонил.
Я посмотрел на него и впервые за утро не ответил.
Перед глазами снова появилась дорога. Машина исправна. Нога давит на тормоз. Скорость не уменьшается.
«Что-то надо делать».
И почти сразу вслед за этой мыслью пришёл другой, старый и до боли знакомый вопрос:
«Кто виноват и кого наказать?»
2. Решение
Перезагрузиться.
Богатый русский язык. Стоило компьютерам прочно войти в нашу жизнь, как мы тут же отобрали у них удобное слово и стали примерять его на себя. Компьютер завис — перезагрузил. Телефон начал работать через раз — выключил, включил, и вроде снова всё в порядке. С человеком так не получится. Не выключишь себя на десять секунд и не включишь заново без вчерашних разговоров, обещаний, долгов и людей, которые ждут от тебя решения.
Я сидел один в кабинете. За дверью кто-то ходил, разговаривал, телефон на столе успел замолчать, но я прекрасно знал: ненадолго. Перезагрузиться — хорошо звучит. Только что это означает на самом деле? Отдохнуть? От чего — от работы, которую потом всё равно придётся разгребать? Уехать? Куда и, главное, когда? У взрослого человека есть обязанности. Если взялся — делай. Пообещал — выполняй. На тебя рассчитывают — будь на месте.
Надо.
Это слово годами прекрасно закрывало любые вопросы. Надо работать, решать, выполнять обещанное, терпеть, если тяжело, и не придумывать себе лишнего.
«Кому надо?»
Вопрос возник так тихо, что я не сразу понял, откуда он взялся. Не голос даже — скорее мысль, на которую впервые не захотелось тут же набрасываться с привычным ответом.
Я откинулся на спинку кресла и посмотрел в монитор. Поверх рабочего графика висели почта, таблица с финансированием и переписка по объекту. Чтобы хотя бы на минуту ничего из этого не видеть, я начал закрывать окна одно за другим и добрался до рабочего диска. Проекты, отчёты, документы, кадры… Среди знакомых названий попалась папка «Отпуск».
Я усмехнулся и открыл график. Моя фамилия стояла напротив даты через полгода. Всё было правильно: к тому времени нынешние объекты должны быть сданы, расчёты закончены, долги закрыты, а компания, по всей видимости, наконец превратится в образец финансового благополучия и всеобщего душевного здоровья.
От этой мысли стало смешно.
Через полгода появятся другие объекты. Кто-нибудь уволится, заболеет, сорвёт сроки, не заплатит или не подпишет очередную бумагу. Потом случится ещё что-нибудь, и я снова найду разумную причину отложить отпуск.
Рядом с графиком лежала папка с шаблонами заявлений. Я открыл её и несколько секунд смотрел на пустую форму.
«Закрой».
Вот это уже было привычно и понятно.
Я положил руки на клавиатуру и заполнил строку за строкой: фамилия, имя, отчество, должность. Потом дошёл до главного: «Прошу предоставить ежегодный оплачиваемый отпуск продолжительностью четырнадцать календарных дней…»
На дате остановился.
С ближайшего понедельника.
До него оставалось всего несколько дней.
Я перечитал заявление. Потом ещё раз. На экране всё выглядело совершенно буднично: фамилия, должность, две даты, место для подписи. Такие заявления люди пишут каждый день. Моё же выглядело так, будто я не отпуск просил, а сообщал всем: дальше разбирайтесь без меня.
Люди сидят без зарплаты, объекты стоят, поставщики ждут денег, заказчики звонят с утра до ночи — и я в отпуск.
Можно было закрыть файл. Никто даже не узнает. Через пять минут я снова начну звонить, ругаться, договариваться, искать деньги и к вечеру, скорее всего, что-нибудь сдвину с места. А потом приду домой и скажу Ларисе, что день был тяжёлый, но всё нормально.
Я нажал «Печать».
Принтер в углу загудел, протянул лист и положил его в лоток. Я взял ручку, расписался и почти сразу пожалел, что сделал это так быстро: пока подпись не стояла, всё ещё можно было считать минутной глупостью.
Генеральный разговаривал по телефону. Я постучал и вошёл. Он махнул рукой на кресло, продолжая кому-то объяснять, что деньги будут «вот-вот». Я остался стоять.
— Что ещё? — спросил он, наконец положив трубку.
Я протянул заявление. Он пробежал глазами первые строки, задержался на дате и поднял глаза.
— С понедельника? На две недели?
— Да.
— Максим, ты серьёзно? У нас объекты стоят. Рабочие сегодня отказались выходить. Поставщики без денег ничего не отгружают.
— Знаю.
— И ты сейчас приносишь мне отпуск?
Вопрос был справедливый. Настолько справедливый, что я уже начал мысленно забирать заявление обратно. Передам дела, подготовлю графики, останусь на связи, если понадобится — приеду. Я знал все слова, которыми можно было успокоить его и одновременно отменить собственное решение, даже не произнося слова «отмена».
Но сказал другое:
— Мне нужны две недели.
Генеральный откинулся в кресле.
— Неделя.
Я отрицательно покачал головой.
— Две.
Он всмотрелся в меня внимательнее, потом зачем-то снова перечитал заявление, хотя нового там ничего появиться не могло.
— До пятницы передашь всё по объектам. Не просто папки на стол положишь — передашь людям. И телефон держи включённым.
— Хорошо.
— Если что-то действительно серьёзное…
— Позвоните.
Он ещё немного помолчал и подписал.
В приёмной секретарь забрала заявление и отнесла его в кадры. Будничнее некуда. Отпуск уже был не моей дурной мыслью, а подписанной бумагой, которую унесли оформлять.
Вернувшись в кабинет, я некоторое время смотрел на монитор, не понимая, что делать дальше. Обычно любое принятое решение тут же обрастало следующим десятком задач, и отпуск исключением не стал.
Куда ехать?
Море не хотелось. На фотографиях отелей всё было слишком знакомо и правильно: бассейны, ровные ряды лежаков, одинаково счастливые люди. Горы тоже не звали. Хотелось тишины — такой, чтобы утром не слышать соседей за стеной, вечером машин под окнами, а днём никто не спрашивал, где я и почему не отвечаю.
Среди обычных предложений попалась аренда домов в деревне, и я стал листать уже внимательнее. Вскоре нашёл дом в Мордовии: деревянный, стоящий в стороне от деревни, рядом лес и небольшая река. В описании хозяин отдельно предупреждал, что мобильная связь там нестабильная, а интернета нет.
Вот это было интересно.
Ехать далеко, но за день доберусь. Дом выглядел крепким и простым, вокруг почти никого. Я дошёл до кнопки бронирования — и вспомнил о Ларисе.
Надо позвонить.
Я взял телефон, повертел в руке и положил обратно. Разговор уже начался у меня в голове.
«Ты с ума сошёл? Сейчас? На две недели? Один? А работа?»