В гостях у старца

3. Дорога

В понедельник я проснулся раньше будильника.

На этот раз машина мне не снилась. Я просто открыл глаза, увидел серый московский рассвет за шторами и несколько секунд лежал, вспоминая, какой сегодня день.

Сегодня я уезжал.

Лариса уже была на кухне. Рядом с моей дорожной сумкой стоял бумажный пакет, из которого торчало горлышко бутылки с водой.

— Что там? — спросил я.

— Еда.

— Я по дороге остановлюсь.

— Конечно остановишься, — сказала она. — Часов через восемь, когда поймёшь, что с утра ничего не ел.

Я заглянул в пакет. Бутерброды, два яблока, вода и маленькая пачка орехов.

— Ты обо мне очень плохого мнения.

— Наоборот. Я слишком хорошо знаю, как ты ездишь.

Я усмехнулся и поставил пакет рядом с сумкой.

За последние дни я старательно передавал дела. Составлял списки, назначал ответственных, объяснял то, что люди и без меня прекрасно знали, звонил тем, кому уже всё передал, и дважды ловил себя на желании переделать за ними то, что они ещё даже не успели сделать. К воскресенью на столе лежала аккуратная папка, в телефоне — длинный список контактов, а в голове всё равно оставалось ощущение, что я что-то забыл.

— Позвони, когда доберёшься, — сказала Лариса.

— Позвоню.

— И не через сутки.

— Постараюсь.

Она посмотрела на меня.

— Максим.

— Позвоню, как доберусь.

На этот раз она кивнула.

Мы обнялись. Я взял сумку, пакет с едой и уже у двери услышал:

— И не спеши.

— Я никогда не спешу.

Лариса рассмеялась.

— Конечно.

Во дворе было прохладно. Ночью прошёл дождь, и на крыше машины ещё держались крупные капли. Я убрал сумку в багажник, сел за руль и первым делом посмотрел на приборную панель.

Топлива было примерно две трети бака.

До окраины Москвы хватит с большим запасом, а дальше спокойно заправлюсь на трассе.

Телефон я закрепил на держателе и открыл маршрут. До забронированного дома — больше семисот километров. Навигатор обещал немного меньше девяти часов, чему я, разумеется, не поверил.

— Добавим ещё часа два, — сказал я вслух. — И будет похоже на правду.

Машина мягко завелась.

Я выехал со двора, и уже через несколько минут вокруг было всё привычное: светофоры, автобусы, люди, перебегающие дорогу там, где им удобнее, первые заторы и телефон, который успел дважды завибрировать ещё до того, как я добрался до проспекта.

Я не смотрел. Сегодня у меня был отпуск. На третьем звонке всё-таки перевёл взгляд на экран — начальник участка. Сбросил вызов, но через минуту он позвонил снова.

«Ну что там могло случиться за один час моего отпуска?»

Телефон замолчал и почти сразу зазвонил в третий раз.

Я включил громкую связь.

— Да.

— Максим Викторович, вы уже уехали?

— Еду.

— У нас люди не выходят.

Я сильнее сжал руль.

— Почему?

— Деньги в пятницу так и не пришли.

Впереди был съезд. Если ехать прямо, через полчаса я окажусь на МКАД. Если свернуть, до объекта минут двадцать.

Я быстро прикинул: двадцать минут туда, полчаса поговорить, двадцать обратно — максимум час.

Я прекрасно знал цену этому «максимум час», но поворотник всё равно щёлкнул.

— Сейчас подъеду.

Навигатор молча перестроил маршрут.

На объекте меня ждали около двадцати человек. Рабочие сидели возле бытовок, кто-то курил, кто-то пил чай из пластикового стаканчика. Никто не ругался. За те месяцы, пока зарплату выдавали кусками, они уже устали и ругаться тоже.

Начальник участка встретил меня возле ворот.

— Я им всё объяснил.

— Что именно?

Он замялся.

— Что деньги будут.

— Когда?

— Ну… скоро.

Я молча подождал.

— То есть ты объяснил им то же самое, что мы объясняем последние полгода.

Он отвёл глаза.

Я подошёл к рабочим.

Высокий монтажник в синей куртке поднялся первым. Я его помнил. Несколько недель назад он уже спрашивал меня, как жить, если зарплата приходит тогда, когда ей самой захочется.

— Доброе утро, — сказал я.

— Доброе, Максим Викторович.

— Я знаю про деньги.

— Хорошо, что знаете.

— Сейчас позвоню руководству и выясню, что произошло.

Он улыбнулся без всякого веселья.

— А мы примерно знаем, что произошло. Денег опять нет.

— Я выясню дату.

— Вы уже выясняли.

Я промолчал.

Он был прав.

Отошёл к машине и набрал директора.

— Деньги рабочим не перечислили.

— Я знаю.

— Они остановили объект.

— И это знаю.

— Тогда почему я узнаю об этом от начальника участка?

— Максим, ты вообще-то в отпуске.

Я прикрыл глаза.

— Именно поэтому и спрашиваю.

— Заказчик не оплатил этап. Сегодня-завтра решим.

— Что решим?

— Найдём деньги.

— Откуда?

В трубке стало тихо.

— Ты сейчас хочешь провести финансовый аудит или отдохнуть?

— Я хочу понимать, что говорить людям.

— Скажи, что завтра будет информация.

— Они полгода слушают информацию.

— Тогда придумай что-нибудь. Ты умеешь.

Вот она, знакомая фраза. Даже не «реши». Придумай что-нибудь.

У бытовок по-прежнему ждали меня. Не компанию, не директора — меня.

— Хорошо, — сказал я и отключился.

К рабочим возвращался медленно.

Хотелось сказать правду: денег сегодня не будет, про завтра я ничего не знаю, а человек, который уже должен был ехать в отпуск, почему-то снова стоит перед вами.

Но двадцать пар глаз смотрели на меня, и привычные слова нашлись сами.

— Сегодня денег не будет. Завтра руководство обещало дать точный ответ. Давайте один день отработаем, а завтра уже будем решать по факту.

— Завтра деньги будут? — спросил монтажник.

— Завтра будет точный ответ.

— Это не одно и то же.

— Не одно.

Он помолчал.

— А вы завтра будете?

Я замялся всего на секунду.

— Нет. Я уезжаю.

Несколько человек переглянулись.

— В отпуск? — спросил кто-то.

— В отпуск.

— Вовремя, Максим Викторович.

Кто-то тихо засмеялся.

Высокий монтажник покачал головой.

— Ладно. Один день отработаем. Но если завтра опять начнут рассказывать про «скоро» — всё.

— Договорились.

Через полчаса люди начали расходиться по объекту. Начальник участка заметно оживился.

— Спасибо, Максим Викторович.

— Завтра сам с ними разговаривать будешь.

Он сразу перестал улыбаться.

— А если денег не будет?

— Вот это и скажешь.

Я сел в машину и закрыл дверь.

Телефон показывал несколько пропущенных звонков и десятки сообщений. Я положил его обратно на держатель, но экран ещё долго светился перед глазами.

Отпуск начался замечательно.

К горлу методично подкатил знакомый ком.

До тошноты устал.

Я выехал с объекта и почти сразу встал в пробку.

Москва отпускала медленно, с привычным сопротивлением. Дождь давно закончился, асфальт подсох, солнце поднялось выше, и машины вокруг начали нагреваться. Окна были закрыты, кондиционер работал, а раздражение всё равно росло вместе с температурой за стеклом.

Справа раздалось гулкое:

— Бум! Бумц! Бум-бумц!

Рядом ползла древняя «пятёрка», местами рыжая от ржавчины. Музыка в ней играла так громко, что бас отдавался у меня в дверях. За рулём сидел худой парень в кепке. Он отбивал ритм ладонью по рулю, пел и выглядел совершенно довольным жизнью.

Сначала парень меня раздражал, но, посмотрев ещё раз, я поймал себя уже не на раздражении, а на зависти. Он заметил мой взгляд, широко улыбнулся и показал большой палец. Я невольно рассмеялся и ответил тем же. Через несколько метров его ряд пошёл быстрее, и «пятёрка» исчезла впереди, продолжая греметь музыкой.

— Везёт же людям, — сказал я, хотя и сам не совсем понимал, чему именно завидую: машине, музыке или способности радоваться, сидя в той же пробке, в которой я уже начинал ненавидеть всё вокруг.

Когда почти через два часа показался МКАД, я с облегчением выдохнул: «Ну наконец-то». Обрадовался рано — МКАД стоял.

Он стоял настолько хорошо, что я успел доесть одно Ларисино яблоко, дважды перестроить маршрут и совершенно ничего от этого не выиграть.

Только спустя почти четыре часа после выхода из дома я наконец выбрался на шоссе.

Москва осталась сзади. Машина пошла свободно, без постоянных торможений и коротких рывков. За стеклом потянулись редкие дома, поля, полосы леса. Я немного опустил окно, и в салон вошёл тёплый воздух с запахом мокрой травы.

Я выдохнул.

На ближайшей заправке была очередь.

Не просто несколько машин у колонок — очередь начиналась ещё на въезде. Пока я полз вдоль неё, стрелка топлива стояла ниже половины. Заправиться стоило. После утреннего крюка и московских пробок я израсходовал больше, чем рассчитывал.

Но вставать ещё в одну очередь не хотелось совершенно.

Я припарковался возле кафе.

Внутри пахло кофе, горячим тестом и разогретыми сосисками. Хот-дог оказался слишком горячим, кофе — слишком большим, а после первых двух глотков я понял, что изжога сегодня решила ехать в отпуск вместе со мной.

Поел я всё равно быстро.

У выхода стоял банкомат. Вспомнил предупреждение хозяина дома о нестабильной связи и снял наличные. Если в деревне терминал не работает, искать банкомат по окрестностям будет поздно.

Когда вернулся к машине, очередь к колонкам почти не сдвинулась.

До следующей заправки, судя по стрелке, точно хватит.

— Заправлюсь дальше.

Сел в машину и вырулил обратно на шоссе.

Дорога постепенно становилась свободнее. Можно было ехать спокойно, не считать каждую минуту и не искать, кто именно мешает двигаться быстрее. Я включил музыку потише, открыл немного окно и впервые за день почувствовал, что действительно уехал.

Телефон звонил всё реже; связь то появлялась, то пропадала. От Ларисы пришло короткое: «Как дорога?» Я ответил: «Вырвался. Еду». Она прислала смеющийся смайлик и тут же добавила: «Не гони».

Я убрал телефон и некоторое время просто смотрел на дорогу. «Зачем я вообще туда еду?» Две недели в лесу — допустим, высплюсь, отдохну, перестану вздрагивать от каждого звонка. А дальше? Вернусь, открою почту, и снова начнутся объекты, деньги, люди, которые ждут, что я что-нибудь придумаю.

Я хотел было объяснить себе, что еду «разобраться в себе», но фраза прозвучала так, будто её напечатали на обложке плохой книги.

— Ничего я не знаю, — сказал я и неожиданно понял, что этот ответ меня вполне устраивает.

К вечеру дорога сузилась, большие заправки стали попадаться всё реже, а населённые пункты появлялись внезапно: несколько домов, магазин, остановка — и снова лес с полями. Телефон показывал меньше трети заряда, но до дома оставалось чуть больше ста километров, провод, как мне казалось, лежал в сумке, а навигатор как раз предложил маршрут почти на полчаса короче. После четырёх часов московской пробки терять ещё полчаса совершенно не хотелось, и я свернул.

Сначала ничего подозрительного не происходило: асфальт был обычным, потом стал хуже, появились заплатки и ямы, через несколько километров пропала разметка, а лес всё ближе подступал к дороге. Солнце уже опустилось к верхушкам деревьев. На телефоне оставалось пятнадцать процентов заряда, потом десять. Я убавил яркость экрана; когда осталось пять, впервые пожалел, что так и не проверил сумку.

— Дотяни только до дома, — пробормотал я.

Навигатор успел сказать: «Через восемьсот метров поверните…» — и экран погас. Я машинально спросил: «Куда?», нажал кнопку, но на мгновение появился только значок разряженной батареи.

Остановившись у обочины, я перебрал содержимое бардачка: страховку, влажные салфетки, перчатки, чеки, очки, старую ручку. Кабеля не было. В подлокотнике нашёлся провод от прежнего телефона, но его разъём к нынешнему не подходил. Я полез в багажник, проверил сумку и обнаружил всё, что угодно: носки, зарядку от ноутбука, лекарства, ещё одно яблоко — только не нужный кабель. Лариса, если бы собирала меня сама, положила бы его первой. Но сумку собирал я.

Захлопнув багажник, я наконец огляделся по сторонам. Вокруг стоял лес, дорога была пустой, ни машин, ни людей. Последнюю команду навигатора я помнил хорошо: через восемьсот метров повернуть. В какую сторону, он сказать не успел. Я сел за руль и медленно поехал дальше.

Примерно через километр дорога действительно раздваивалась. Левая уходила между деревьями, правая выглядела шире и ровнее, поэтому я выбрал правую. Через несколько минут она стала уже, а затем на панели загорелась лампочка топлива. Стрелка была почти на нуле, и только теперь заправка, которую я проехал после обеда, вспомнилась во всех подробностях.

Расчёт запаса хода показывал сорок восемь километров.

— Хватит, — уверенно сказал я, словно машина нуждалась именно в моём мнении.

Через какое-то время закончился и асфальт. Грунтовка была разбита колеями после дождей, и я остановился, всматриваясь в темнеющую дорогу. Вернуться к развилке можно было, но это означало несколько километров назад. А вдруг до деревни впереди осталось совсем немного? Я посидел ещё немного и поехал дальше.

Запас хода уменьшался: тридцать километров, двадцать два, пятнадцать. Ни об отпуске, ни о работе я уже не думал — смотрел только на цифры и дорогу впереди. Когда вместо расчётного остатка появились прочерки, стало совсем не смешно. По опыту я знал, что машина и после этого ещё проедет, но сколько именно — зависело от дороги, скорости и множества вещей, которые совершенно не хотелось проверять на практике.

Я вспомнил очередь на заправке. Надо было просто встать за последней машиной и дождаться своей колонки.

Вместо этого я начал злиться.

Сначала на навигатор, который выключился ровно перед поворотом. Потом на производителя телефона, придумавшего новый разъём. Потом на дорожников, которые считают грунтовую колею дорогой. Потом на хозяина дома, выбравшего место, где даже связь нормально не работает.

До руководства и рабочих я тоже быстро добрался.

Они-то тут вообще были ни при чём, но это никогда особенно не мешало.

Я ругался вслух, объезжал ямы и всё время всматривался между деревьями, надеясь увидеть хоть какой-нибудь свет. Темнело быстро, и мысль о ночёвке в машине нравилась всё меньше; ещё хуже было представить, что утром окажется — до ближайшего жилья несколько десятков километров.

Через пару поворотов дорога спустилась вниз, затем пошла на подъём, и тут машина впервые дёрнулась. Я невольно выпрямился.

— Только не сейчас.

Несколько метров она снова ехала ровно, потом последовал ещё один короткий рывок. Я прибавил газ, двигатель отозвался с задержкой, и в этот момент впереди, между деревьями, мелькнул тёплый жёлтый свет — не фары и не отражатель, а неподвижное пятно, похожее на окно.

— Есть, — выдохнул я и поехал к нему.

Дорога вывела на большую поляну. Посреди неё стоял бревенчатый дом с высоким крыльцом и резными наличниками, а из одного окна падал тот самый жёлтый свет. Я невольно сбросил скорость: дерево, высокое крыльцо, лес вокруг — что-то действительно напоминало фотографию брони. После целого дня за рулём и в наступившей темноте этого оказалось достаточно, чтобы почти поверить, что я наконец доехал.

Машина докатилась почти до крыльца. Двигатель кашлянул, обороты упали. Я нажал на газ, и в этот момент мотор заглох.

Несколько секунд я сидел в полной тишине, потом повернул ключ. Стартер закрутился, но двигатель не схватил. Я попробовал ещё раз — то же самое.

После второй попытки я откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Телефон разряжен, бак пуст, до забронированного дома я, скорее всего, не доехал, а где нахожусь — понятия не имею.

Я открыл дверь и вышел. После многих часов за рулём ноги распрямились не сразу; пришлось пройтись, потянуться, размять поясницу. Вокруг стояла такая тишина, что слышно было, как в траве стрекочет кузнечик и потрескивает остывающий металл машины.

Из кармана двери я достал распечатку бронирования. На снимке был деревянный дом с лесом вокруг и высоким крыльцом — действительно похожий на тот, что стоял передо мной. Фотография была сделана днём, а сейчас — ночь. В слабом свете из окна различия почти терялись.

Я перевёл взгляд с листа на дом и усмехнулся.

— Ну конечно.

Выбора всё равно не было. Из окна шёл свет, значит, кто-то дома. Я поднялся по ступеням, и доски под ногами скрипнули.

Перед дверью остановился, зачем-то поправил куртку и постучал.

Никто не ответил.

Я постучал ещё раз, уже громче.

За дверью послышались шаги.

4. Зачем я здесь?

Дверь открылась легко, почти беззвучно. На пороге стоял невысокий старик с длинными седыми волосами и такой же седой бородой. В слабом свете, шедшем из глубины дома, я сначала различил только лицо, потом просторную светлую рубаху, перехваченную на поясе простым ремешком, и босые ноги.

— Проходи, — сказал он.

В его голосе не было ни удивления, ни лишнего любопытства, будто появление среди ночи незнакомого человека с пустым баком было делом вполне житейским.

— Я, кажется, заблудился, — начал объяснять я. — Телефон разрядился, навигатор вместе с ним, бензин закончился. У меня здесь дом забронирован. Возможно, это он.

Я достал распечатку и протянул старику. Он взял лист, поднёс ближе к свету, посмотрел сначала на фотографию, потом на меня и вернул бумагу.

— Не этот.

— Точно?

— Точно.

Я снова посмотрел на фотографию, потом через плечо на машину, за которой чернел лес.

— А где тот?

— Утром покажу.

— Почему утром?

Старик тоже посмотрел в сторону поляны.

— Темно.

— Я хотя бы адрес хотел уточнить.

— Ночью адрес не согреет.

Он немного отступил, освобождая проход. Я ещё секунду постоял на крыльце. Снаружи были лес, пустая машина и неизвестная дорога. Внутри — тепло.

Я вошёл.

Старик закрыл за мной дверь, и дом сразу отрезал ночной лес. Внутри пахло сухими дровами, дымом и травами. Где-то потрескивал огонь. Я снял обувь и только тогда почувствовал, насколько замёрзли ноги: пальцы отогревались медленно и неприятно покалывали.

В соседней комнате горел камин. Его свет ходил по брёвнам стен и старым ковровым дорожкам, добирался до двух широких кроватей и снова возвращался к огню. В углу, на небольшой полочке, теплилась лампадка перед иконой. Я задержал на ней взгляд. У бабушки в деревне по вечерам горел такой же маленький огонёк — почти незаметный на фоне большой комнаты, но именно с ним дом в детстве становился окончательно домашним.

Старик не стал ничего объяснять и прошёл дальше. Я отправился следом.

Кухней оказалась просторная комната с большой русской печью. Увидев её, я остановился. Перед глазами сразу возник бабушкин дом: зима, горячая кирпичная стенка, на которой мы лежали детьми, чугунок с кашей, пироги и запах, добиравшийся до самых дальних комнат. Позже можно было повторять бабушкин рецепт до грамма, но в городской духовке получалось всё равно не то.

Вдоль стены стояли полки с глиняными горшками, деревянными мисками и связками сушёных трав. Старик показал на лавку возле большого стола.

— Садись.

Он открыл печь, достал ухватом небольшой чугунок и наложил кашу в деревянную миску. Потом взял глиняную крынку, налил молока в кружку, отрезал толстый ломоть хлеба и поставил всё передо мной.

— Кушай.

— Спасибо. Но я сначала хотел бы понять, где нахожусь и как утром…

— Каша остывает быстрее, чем человек понимает свою жизнь.

Я замолчал, ожидая продолжения.

Старик взял со стола тряпицу, вытер каплю молока возле кружки и спокойно повесил её обратно.

Продолжения не последовало.

— Кушай, — повторил он.

Я невольно усмехнулся и взял ложку. Она тоже была деревянная — гладкая, тёплая от руки, с тонкой резьбой на ручке. По краю миски шёл узор из переплетающихся ветвей. На кружке я заметил старую трещину, аккуратно стянутую маленькой металлической скобкой.

Каша была самой обычной — крупа, молоко, немного масла и соли. После хот-дога, кофе, московских пробок и целого дня за рулём я съел первую ложку и понял, что именно этой простой горячей еды мне не хватало больше всего. Ел быстро, почти не поднимая головы. С каждой ложкой тепло расходилось от живота к груди, потом к плечам и рукам; пальцы, весь день державшие руль, наконец расслабились.

Старик сидел напротив и не задавал вопросов. Иногда его губы едва заметно двигались, будто он что-то тихо проговаривал. Я прислушался, но слов не разобрал.

«Старик и есть старик», — решил я и принялся за хлеб.

Когда миска опустела, я заметил его руки: большие, сухие, с коротко подстриженными ногтями и старыми мозолями на ладонях.

— Спасибо, — сказал я. — Очень вкусно.

— На здоровье.