В гостях у старца

У двери стояли два пустых оцинкованных ведра. Прохор взял одно и подвинул второе ко мне.

— Далеко? — спросил я.

— Недалеко.

Ответ уже начинал казаться подозрительно знакомым.

На улице пахло мокрой травой и холодной землёй. Вертушка над грядками застыла: ветра не было, и вчерашнее устройство выглядело так, будто всю ночь тоже отдыхало. Небо над лесом оставалось почти чёрным, а поляна ещё лежала в густой темноте. Прохор пересёк двор и направился к деревьям.

Первые минуты я шёл молча, слушая, как дужка пустого ведра тихо постукивает о край. Потом профессиональное заболевание всё-таки проснулось раньше меня. Я начал прикидывать расстояние до дома, перепад высот и место, где можно было бы поставить насос. Через несколько десятков шагов в голове уже существовали труба, утеплённый ввод, небольшой гидроаккумулятор и вполне приличный водопровод.

«Человек ещё родник не увидел, а уже смету составляет», — подумал я и усмехнулся.

— Что? — спросил Прохор, не оборачиваясь.

— Ничего. Водопровод вам мысленно провёл.

— Хорошо провёл?

— Пока без проекта.

— Опасно.

Я посмотрел ему в спину. Кажется, это была шутка. С Прохором никогда нельзя было знать наверняка.

У самого леса темнота стала гуще. На открытой поляне ещё можно было различить землю и грядки, а между елями ночь словно держалась за каждый ствол. Тропа была узкой, влажной, местами уходила между корней и снова появлялась через несколько метров. Прохор шёл впереди легко, будто видел каждый камень ещё до того, как на него наступал. Мне же приходилось смотреть под ноги. Пустое ведро то цеплялось за траву, то задевало колено, и очень быстро утренняя прогулка перестала казаться романтической.

— Вот поэтому люди и придумали трубы, — сказал я.

Прохор ничего не ответил.

Тропа повернула. Старик на несколько секунд скрылся за толстым еловым стволом, и почти одновременно откуда-то сверху донёсся низкий, протяжный звук.

— Ух-уух.

Я остановился.

Звук был негромкий. В обычный день я, вероятно, даже не обратил бы на него внимания. Но сейчас воздух вдруг застрял в груди, будто кто-то ладонью прижал рёбра изнутри. Пальцы стиснули металлическую дужку. Я хотел сделать следующий шаг и не смог.

— Ух-уух.

Где-то над головой тяжело хлопнули крылья. Между ветками мелькнула большая серая тень и исчезла в темноте.

Лес остался на месте — мокрые стволы, корни, узкая тропа, темнота между ветками. Я всё это видел. И одновременно уже не видел ничего.

Мне было тринадцать.

В подвале было сыро. На ящике лежала колода карт. Ребята были старше меня лет на пять — разница, которая сейчас почти ничего бы не значила, а тогда отделяла мальчишку от почти взрослых мужчин. Я пришёл туда не один. Рядом были мои приятели, поэтому сначала ничего не боялся.

Играли в «дурака» не на деньги. Проигравший должен был выполнить желание победителя. Пока проигрывали старшие, всё оставалось развлечением: они смеялись, спорили, меняли условия и легко прощали друг другу то, чего не хотелось делать. Потом проиграл я.

Желание оказалось не смешным.

Я отказался.

Сначала они решили, что я торгуюсь. Повторили. Я снова сказал «нет». Первый удар был почти ленивым — скорее предупреждение, после которого от меня ждали правильного ответа. Ответ не изменился.

После второго удара стало ясно, что это уже не игра.

Я помню не столько боль, сколько тех, с кем пришёл. Они отступили к стене. Кто-то смотрел в сторону. Никто не сказал «хватит». Никто не вышел за помощью. С каждым новым отказом ударов становилось больше, а расстояние между мной и моими приятелями словно растягивалось вместе с подвалом.

Я закрывал голову руками, падал, вставал и снова пытался сказать, что не буду. В какой-то момент перестал различать, кто именно бьёт. Остались только чужие ноги, пол, короткие вспышки света перед глазами и собственное дыхание, которое никак не удавалось поймать.

Потом дверь закрылась.

Вот этот звук я помнил лучше ударов.

Щёлкнул замок, шаги за дверью удалились, и подвал сразу стал огромным. Где-то капала вода. Во рту чувствовался металлический вкус. Болело всё тело, но страшнее боли было понимание, что никто не вернётся. Те, с кем я пришёл, ушли вместе с остальными.

Я сидел на холодном полу, прижав колени к груди, и плакал. От боли. От страха. От бессилия. От ненависти к ним — и к себе за то, что оказался таким слабым и ничего не смог сделать.

Тогда внутри появилась короткая фраза. Не мысль даже — обещание, за которое можно было держаться в темноте.

Больше никогда.

Металл ударил о корень.

Я вздрогнул и увидел ведро, лежащее возле ноги. Видимо, пальцы всё-таки разжались. Лес вернулся не сразу. Сначала появились мокрые корни, потом еловые лапы, серый просвет впереди. Воздух вошёл в лёгкие рывком и тут же застрял снова.