В гостях у старца

7. Прыжок

К ужину Прохор выкатил кочергой из золы несколько картофелин, смахнул с них серую пыль и переложил на деревянную тарелку. Рядом появились соль, зелёный лук и кружка молока. После целого дня на воздухе ничего другого мне и не хотелось. Картошка была горячая, рассыпчатая, с тонкой подгоревшей кожурой и сильным запахом дыма. Я обжёг пальцы, переломил клубень пополам и несколько секунд просто сидел, глядя, как из середины поднимается белый пар.

За окном время от времени звякала вертушка. К вечеру воробьи окончательно перестали считать её угрозой. Один уже дважды садился прямо на палку, второй спокойно хозяйничал в клубнике, и всё сооружение теперь больше развлекало меня, чем охраняло грядки.

— Завтра переделаю, — сказал я.

Прохор отломил кусок хлеба.

— Значит, завтра будет чем заняться.

— Я вообще-то до завтра и остаюсь.

— Вот и хорошо.

Я хотел уточнить, что одно совсем не означает другого, но вовремя вспомнил тачку и занялся картошкой.

После ужина вышел на поляну позвонить Ларисе. Возле дома связь держалась неуверенно, а у края леса телефон поймал две полоски и решил, что этого достаточно.

— Ну что, инженер по воробьям? — спросила Лариса вместо приветствия.

— Испытания продолжаются.

— Судя по фотографии, заказчики недовольны.

Я посмотрел на берёзу. Оба заказчика сидели там и терпеливо ждали, когда стемнеет.

— Есть замечания к проекту.

Лариса засмеялась. Я тоже улыбнулся и прошёлся вдоль поляны. Говорили мы неожиданно долго и при этом почти ни о чём важном: о Москве, о погоде, о том, что она ела на ужин, о моей рубашке, которую я всё-таки забыл положить в сумку. Несколько раз разговор сам подходил к работе, и каждый раз я чувствовал знакомое желание объяснить, что происходит на объекте, кто кому должен позвонить и как всё будет решаться. Но Лариса не спрашивала.

Я так и не заговорил о работе. Мы ещё немного поболтали о всяких мелочах, и впервые за долгое время мне не хотелось возвращать разговор к объекту.

Перед тем как попрощаться, она спросила:

— Ты завтра уедешь?

Я посмотрел на тёмные верхушки сосен, на свет в окне и на вертушку, которая снова коротко звякнула от слабого порыва.

— Не знаю. Утром решу.

— Хорошо.

Ни совета, ни вопроса «почему» не последовало. От этого простого «хорошо» стало почему-то легче.

Когда вернулся в дом, постель уже была приготовлена. В очаге догорало толстое полено. Прохор сидел возле огня, подперев ладонью подбородок, и, казалось, смотрел не на пламя, а куда-то значительно дальше него.

— Спать? — спросил я.

— Если хочешь.

— А если не хочу?

— Тогда не спи.

Я усмехнулся.

— С вами всё очень просто.

— Иногда.

За день тело приятно устало: побаливали ладони после дров и канистры, тянуло плечи, в ногах чувствовались пройденные километры. Чувствуя, как тяжелеют веки, я решил лечь в постель.

Вертушка за окном ещё несколько раз подала голос: короткое «дзинь», пауза, ещё одно — и вскоре ветер стих.

Сначала мне приснился холод.

Я вырос на Крайнем Севере, и зимний холод умел жить не только на улице. Он прятался возле окон, собирался по углам комнаты, рисовал на стекле причудливые узоры и к ночи словно подползал ближе к кровати. В такие вечера мама взбивала тяжёлую пуховую перину, а папа нагревал в духовке обычный красный кирпич, заворачивал его в ткань и клал мне в ноги.

Кирпич сначала был слишком горячим. Я отдёргивал пятки, потом осторожно возвращал их и чувствовал, как тепло медленно расходится под периной. Мама подтыкала одеяло со всех сторон, папа проверял, не обжигает ли кирпич, и комната постепенно становилась меньше — до кровати, их голосов и белых ветвей на стекле.

Я смотрел на белые ветви, пока они не начинали двигаться.

И в какой-то момент они действительно зашевелились. Одна белая ветвь вытянулась вверх, истончилась и стала похожа на трещину. Она прошла через всё окно, стекло потемнело, стены комнаты растворились, и я уже стоял на широкой бетонной плите высоко над землёй.

На мне был тёмный костюм — слишком дорогой и слишком чистый для стройплощадки. Ветер тянул за полы пиджака, но за спиной всё жило с безупречной точностью, будто никакого ветра там не существовало. Стеклянные башни отражали свет, по дорогам непрерывно двигались машины, краны поворачивались над стройками, лифты скользили вверх и вниз, а на огромных экранах менялись цифры. Город работал. В нём всё имело направление, назначение и порядок, и от этого знакомого устройства мира сначала даже стало спокойнее.

Но стоило опустить взгляд, и спокойствие исчезло.

Бетон обрывался в пропасть, рассёкшую землю от горизонта до горизонта. Я подошёл ближе и сразу почувствовал, как высота собирается тяжёлым холодом где-то под рёбрами. Дна не было видно. В глубине медленно двигались облака, а на другой стороне, среди серого камня, зеленела маленькая поляна.

Она казалась почти невозможной рядом с городом. Трава, деревья, мягкий свет — всё было таким живым, что хотелось смотреть только туда. Но по самому краю поляны поднималась высокая каменная стена. Камни лежали плотно, один к одному, без ворот, калитки и даже щели. Над ней были видны только верхушки деревьев и кусок светлого неба.

Из-за стены донёсся негромкий деревянный стук.

Звук был обыкновенный, но во мне на мгновение что-то сжалось так резко, будто тело узнало его раньше памяти. Перед глазами мелькнула тёмная дверь, чья-то рука на ней и полоска света, исчезающая вместе со щелчком замка. Я успел почувствовать собственное дыхание — слишком громкое для темноты, — и картинка пропала.

Я пошёл вдоль края пропасти, надеясь найти переход. Сначала в одну сторону, потом в другую. Через какое-то время стало ясно, что это бессмысленно: пропасть тянулась дальше, сколько хватало глаз, а стена на противоположной стороне оставалась всё такой же ровной и неприступной. Я поднял небольшой камень и бросил вниз. Он долго уменьшался, потом исчез в облаках. Звука удара я так и не услышал.

— Очень информативно, — пробормотал я.

— Поэтому и не лезь.

Голос раздался за спиной так естественно, словно его обладатель всё это время стоял рядом. Я обернулся и увидел дорогу, которой секунду назад не было. Чистый асфальт начинался прямо на бетонной плите и уходил между зданиями. Разметка, фонари, ни одной ямы, ни одного поворота, где можно ошибиться. Возле большой чёрной машины стоял мужчина примерно моего возраста.

Светлый костюм сидел на нём без единой складки. Туфли блестели, волосы были аккуратно уложены, лицо спокойно. Угрожающим он не выглядел. Чем дольше я смотрел, тем сильнее меня не отпускало странное чувство узнавания. Внешне мы тоже были похожи, но больше всего узнавались спокойствие, чуть заметное нетерпение и уверенность человека, который уже всё обдумал и теперь не понимает, зачем терять время на обсуждение.

Так мог бы выглядеть я, если бы однажды окончательно научился ничего не оставлять случаю.

— Поехали, — сказал он, открывая водительскую дверь.

Я посмотрел на ровную дорогу за его спиной. Она выглядела настолько надёжной, что почти хотелось согласиться прежде, чем выяснять подробности.

— Куда?

— Дальше.

— А точнее?

Он слегка нахмурился, как я сам хмурился на совещаниях, когда кто-нибудь задавал вопрос, ответ на который казался мне очевидным.

— Туда, куда нужно.

Я снова повернулся к поляне.

— А туда?

Мужчина даже не проследил за моим взглядом.

— Там дороги нет.

Это было правдой. Ни дороги, ни моста, ни хотя бы хлипкой лестницы через пропасть действительно не существовало. Но теперь меня занимало другое.

— Стену кто построил?

Он не ответил сразу: закрыл дверь машины, провёл ладонью по крыше и лишь потом сказал:

— Я.

Он сказал это спокойно, без вызова и гордости, будто речь шла о давно завершённой работе.

— Зачем?

— Нужно было защитить.

Из-за стены снова донёсся тот же короткий стук. Я невольно напрягся.

— Кого?

Мужчина наконец посмотрел туда, куда всё это время смотреть не хотел.

— Тебя. То, что в тебе тогда было слишком беззащитным.

Перед глазами опять на долю секунды возникла тёмная дверь. На этот раз к ней добавился холодный пол и ощущение, что за дверью кто-то уходит, а я остаюсь. Я попытался удержать воспоминание, но оно рассыпалось, оставив после себя только знакомый металлический привкус во рту.

— Тогда? — переспросил я.

— Ты был ребёнком.

Он произнёс это так просто, что спорить было не с чем. Ребёнком. Маленьким, слабым, не умеющим защитить себя. Если за такой дверью действительно произошло то, что сейчас пыталась вернуть память, стена могла казаться единственным разумным решением.

Только с тех пор прошло много лет.

Я посмотрел на мужчину внимательнее.

— Но я вырос.

— Именно поэтому всё получилось.

Пока он говорил, в стеклянных стенах города одна за другой вспыхивали знакомые картины: совещания, на которых все ждали моего решения, ночные звонки, сметы, переговоры, объекты, которые приходилось вытаскивать из почти безнадёжного состояния. Я действительно умел собираться, когда вокруг начинался хаос. Возможно, когда-то именно это меня спасло. Позже стало полезным. Потом привычным. А момента, когда привычка превратилась в единственно допустимый способ жить, я не заметил.

— Посмотри, — мужчина кивнул на город. — Работает.

Работало всё. Только теперь, присмотревшись, я заметил странность: в сотнях освещённых окон не было видно ни одного человека. По дорогам двигались машины, в башнях поднимались лифты, краны переносили грузы, цифры продолжали расти — а город казался одновременно огромным и пустым.

— И куда дальше? — спросил я.

— Вперёд.

— Куда именно?

Мужчина посмотрел на меня с тем же спокойным недоумением.

— Какая разница? Главное — не останавливаться.

Слова зацепились за память. Сколько раз я сам говорил себе почти то же самое: «сначала разберёмся», «нужно собрать информацию», «сейчас не время», «слишком много неизвестных». Всё звучало разумно, часто спасало от ошибок и постепенно стало подходить почти к любой двери, которую я не решался открыть.

За стеной шелестели деревья. На моей стороне воздух стоял почти неподвижно, а там листья двигались, будто поляна жила по своим законам.

— Мне туда, — сказал я.

В лице мужчины впервые что-то изменилось. Привычное спокойствие ушло; в глазах появилась настоящая тревога.

— Нет.

Он подошёл ближе к краю вместе со мной и заговорил уже не как собеседник, а как человек, пытающийся остановить явную глупость. Перед нами не было моста. Расстояние определить невозможно. Опоры нет. Расчёта нет. Никто не переходил здесь раньше, по крайней мере мы не видели ни одного следа. В нормальной жизни я первым потребовал бы исходные данные и сам высмеял бы человека, который предложил действовать без них.

Я слушал и узнавал собственные слова. Я столько раз произносил их другим и себе, что мог продолжить за него. Не рискуй. Подготовься. Подожди. Сначала разберись. Не делай того, чего не понимаешь.

— Садись, — сказал мужчина уже мягче. — Я всё решу.

Вот здесь я вдруг услышал не только его, но и себя. Именно таким голосом я разговаривал, когда был уверен, что лучше знаю, что следует делать. Не спрашивал — решал. Не ждал — выбирал. И чем дольше всматривался в стоявшего рядом человека, тем труднее было отделить его от того голоса, который годами первым отзывался внутри на любую опасность.

Когда-то мне, возможно, действительно был нужен такой капитан. В тот момент, когда мир оказался сильнее меня, он встал к штурвалу и повёл туда, где было безопаснее. Только потом так и не отошёл.

Машина за нашими спинами тихо работала. Достаточно было сделать несколько шагов, сесть рядом и снова отдать ему дорогу.

— Нет, — сказал я.

Он ждал продолжения.

— За руль я сяду сам.

Мне самому фраза показалась почти смешной: никакого руля поблизости, кроме автомобильного, не было. Но мужчина не улыбнулся.

— Ты не понимаешь, чем рискуешь.

— Не понимаю.

— Тогда как можно принимать решение?

Я открыл рот и закрыл. Нормального ответа не существовало. Я действительно не знал, что находится за стеной, можно ли долететь до противоположного края и что произойдёт, если не долечу. Страха от этого меньше не стало.

Я снова посмотрел на стену. Раньше «не знаю» почти автоматически означало для меня «нельзя». Сейчас между этими словами впервые появилась щель.

Подойдя к самому краю, я посмотрел вниз. Высота тут же отозвалась в животе, ноги налились тяжестью, и тело осторожно отодвинуло меня назад. На другой стороне всё так же стояла стена. Ни знака, ни обещания, ни голоса, который подсказал бы, что я поступаю правильно.

— Последний раз говорю: поехали, — услышал я за спиной.

Я сделал ещё шаг назад. Потом второй. Мужчина, кажется, решил, что доводы наконец подействовали, и заговорил спокойнее — о том, что сейчас мы сядем в машину, всё разберём, найдём другой путь, вернёмся к вопросу позже. Его голос постепенно смешивался с шумом города, а я продолжал отходить от края и чувствовал, как под подошвами появляется достаточно бетона для нескольких быстрых шагов.

Мне нужен был разбег.

Из-за стены донёсся едва слышный звук, похожий на короткий вздох. Я не знал, был ли он на самом деле или родился у меня в голове, и впервые не стал выяснять.

Повернувшись к пропасти, я вдохнул и побежал.

Мужчина что-то крикнул. Первые шаги дались тяжело: тело ещё надеялось, что я передумаю, мышцы словно придерживали движение и просили хотя бы ещё секунду. Но через мгновение ритм выровнялся, бетон быстро пошёл под ноги, и край стал приближаться с пугающей скоростью.

Я не верил, что долечу. Верить в это было не на чем.

Я верил только в одно: этот шаг должен быть моим.

За два шага до пропасти страх ударил так сильно, что я почти остановился. Почти. Последний шаг пришёлся туда, где бетон уже заканчивался.

Я прыгнул.

На первое мгновение тело ещё помнило разбег, и мне показалось, что расстояния хватит. Воздух ударил в лицо, противоположный край рванулся навстречу, я вытянул руки — скорее инстинктивно, чем надеясь за что-то ухватиться.

Потом движение вперёд закончилось.

Я начал падать.

Это оказалось страшнее самого прыжка. Стена медленно поползла вверх, поляна исчезла за её краем, а город, ещё недавно стоявший за спиной, теперь оказался высоко надо мной. Оттуда доносился голос мужчины, но ветер рвал слова на части, и я уже не мог понять, предупреждает он меня, сердится или по-прежнему пытается спасти.

И тогда стена дрогнула.

Сначала я решил, что это из-за падения качнулся весь сон. Но по камню прошла тонкая светлая трещина. Она разветвилась, ушла вверх, потом в сторону, встретилась с другой. Между камнями появился тёплый свет, похожий на свет из дома, который замечаешь издалека, возвращаясь поздно ночью.

Трещин становилось больше. Камни, столько лет державшиеся один за другой, начали сдвигаться и осыпаться внутрь поляны. Оттуда хлынул ветер, пахнущий травой, водой и чем-то ещё неуловимо знакомым.

В широком проломе мелькнуло белое.

Большая птица поднялась над разрушающейся стеной. Она расправила крылья, сделала круг над поляной, будто впервые пробовала пространство, которого давно не было, и вдруг повернула в мою сторону.

Я продолжал падать.

Внизу сквозь облака уже проступали камни. Я видел их всё отчётливее и в какой-то момент понял, что ничего больше сделать не могу. Нельзя было вернуться на край, изменить разбег, потребовать расчёт или придумать запасной вариант. Решение осталось наверху. Теперь оставалось только падение.

Птица прижала крылья к бокам и устремилась вниз следом за мной.

Она приближалась так быстро, что вскоре белое заполнило почти всё пространство вокруг. Я успел увидеть отдельные перья, почувствовать на лице сильный поток воздуха, а потом город, пропасть и разрушенная стена исчезли за взмахом крыльев.

До камней оставалось совсем немного, когда падение оборвалось.

Меня подхватили руки.

Рывка не было. Руки просто приняли мой вес — сразу весь, каким он был. Я не видел лица того, кто держал меня, и не понимал, как человеческие руки могут удерживать падающего человека посреди пропасти. Первым движением захотелось вцепиться в них самому, подтянуться, помочь, хоть как-то участвовать в собственном спасении. Но руки держали и без моей помощи.

Я перестал хвататься.

Несколько мгновений я просто позволял себя держать. Сердце всё ещё билось где-то в горле, дыхание не успело успокоиться, под ногами по-прежнему была бездна, но падения больше не было. Вокруг медленно кружились белые перья.

Я поднял голову. Высоко наверху, там, где ещё недавно стояла сплошная стена, теперь зиял широкий пролом. За ним была поляна, залитая мягким светом, и деревья свободно качались на ветру.

Лица я так и не увидел. Но руки по-прежнему держали.

Я больше не падал.

8. Шаг

— Максимушка.

Я открыл глаза и не сразу понял, почему падение прекратилось. Тело всё ещё ждало продолжения: живот был напряжён, пальцы судорожно сжимали край одеяла, а где-то совсем рядом продолжал жить ветер из пропасти. Я несколько раз моргнул. Вместо белых перьев над головой темнели потолочные балки, вместо камней под ногами была кровать, а из очага тянуло знакомым запахом вчерашнего дыма.

Прохор сидел возле огня и подкладывал под тлеющее полено тонкую щепу. По его виду невозможно было понять, спал он вообще или просто пересел из вчерашнего вечера в сегодняшнее утро.

Я разжал пальцы. Ладони были пусты.

Руки, подхватившие меня над камнями, исчезли вместе со сном, но осталась странная память о том, что несколько мгновений мой вес держал кто-то другой и мне не пришлось помогать.

— Доброе утро, — сказал я и провёл ладонью по лицу.

— Доброе.

За окном всё ещё была ночь. В доме было прохладно, огонь ещё не успел прогреть воздух, и вылезать из-под одеяла хотелось значительно меньше, чем вчера вечером рассуждать о завтрашнем дне.

Прохор поднялся.

— За водой сходим.

— Сейчас?

— А когда?

Я посмотрел в окно. За окном была абсолютная темь, без единого признака зари.

— После восхода, например.

— Вода не обидится. Можешь и после.

Он сказал это совершенно серьёзно и вышел в соседнюю комнату. Я ещё несколько секунд посидел на кровати, пытаясь понять, получил разрешение продолжить спать или приглашение перестать торговаться с утром. Потом натянул брюки, свитер и пошёл следом.