Рэйк

Глава 3. База

Четыре часа дня, и солнце уже низкое. Оно висело над лесом — тяжелое, оранжевое, какое бывает только осенью или перед большим дождем. Лучи скользили по верхушкам сосен, почти горизонтальные, и разбивались о кроны, рассыпаясь на тысячи рыжих игл. Тени от домов ложились поперек дороги — длинные, черные, похожие на полосы, на барьеры, на предупреждение.

Лиза смотрела на эту дорогу через объектив камеры, закрепленной на груди. Камера была её глазами — точнее, теми глазами, которые увидят всё потом, при монтаже, при покадровом просмотре. Сейчас она просто фиксировала. Без эмоций. Без комментариев. Просто — свет, тени, гравий под колесами, лес, который расступается. Фургон въехал в Кучепалдув 16:03. Лиза запомнила время, потому что посмотрела на часы — автоматически, рефлекторно. Операторская привычка: всегда знать, когда начался кадр.

Дорога из гравия перешла в разбитую грунтовку, поросшую травой. Трава была высокой — по пояс, сухая, желтоватая. Она шуршала о днище фургона. Слева и справа лес отступил, уступив место домам.

Двадцать семь домов. Лиза насчитала их позже, когда просматривала запись. Двадцать семь деревянных коробок, расставленных вдоль единственной улицы. Двадцать семь пустых глазниц. И ни одного целого окна.

— Мы въехали в Кучепалдув четыре часа дня, — скажет Лиза потом в закадровом голосе, уже при монтаже. Она будет сидеть в своей московской квартире, в наушниках, перед большим монитором, и ее голос будет спокойным — слишком спокойным для человека, который видел то, что видела она. — Солнце висело низко, и тени от домов ложились поперек дороги, как полосы. Первое, что я заметила — тишина. Не просто отсутствие звуков. Абсолютная. Даже двигатель фургона казался приглушенным, как будто воздух здесь был плотнее.

Она не скажет про другое. Про то, как у нее зашевелились волосы на затылке, когда фургон пересек невидимую границу. Про то, как захотелось сказать Диме: «Разворачивайся. Поехали обратно». И про то, как она промолчала.

Камера медленно скользила по улице. Лиза поворачивала голову — плавно, профессионально, без рывков, — и объектив выхватывал детали. Дома. Деревянные, одно- и двухэтажные, с резными наличниками, которые когда-то красили в белый и голубой. Теперь краска облупилась, обнажив серую, пористую древесину. Крыши покосились, некоторые провалились внутрь. Между домами — бурьян в человеческий рост, лопухи с листьями величиной с зонт, крапива, которая стеной стояла вдоль заборов.

— Двадцать семь домов, — скажет Лиза в закадровом голосе. — Двадцать семь пустых коробок. Ни одной целой крыши. Ни одного уцелевшего окна. И ни одного следа того, что здесь кто-то жил в последние двадцать лет.

Фургон замедлился. Дима выключил музыку. В салоне стало тихо. Тишина была такой плотной, что Лиза слышала, как бьется ее сердце. И, наверное, не только ее.

— Ну что, команда, — сказал Дима. Голос его звучал напряженно, хотя он пытался сохранить бодрость. — Добро пожаловать в нигде.

— Уютненько, — сказал Даниил с заднего сиденья. Насмешливо, но в его насмешке не было обычной уверенности. — Как в морге.

Лёха молчал. Сидел у окна, смотрел на проплывающие дома, и пальцы его барабанили по колену — быстро, нервно, в ритме, которого не было в музыке.

Егор сидел с ноутбуком, но не работал. Просто смотрел в экран — на карту, которая больше не показывала дорог.

— Почему дома стоят? — сказал он тихо, почти шепотом. — Обычно такие деревни разбирают. Доски, кирпич А здесь всё целое. Как будто никто не хотел даже подходить.

Лиза ничего не сказала. Она снимала. Камера фиксировала покосившийся забор с обвисшей колючей проволокой. Детскую коляску во дворе — ржавую, заросшую лопухами, стоящую посреди бурьяна, как памятник тому, кого здесь больше нет. Ржавую вывеску магазина — белую с красным, с буквами, которые еще можно было прочитать: «ПРОДУКТЫ». Дверь магазина была снята с петель, и внутри зияла чернота.

— Останови здесь, — сказала Лиза Диме. Голос ее был ровным, деловым. — Я хочу снять вывеску.

Дима остановил фургон. Лиза вышла, сделала несколько шагов, поймала кадр. Вывеска, закатное солнце, длинная тень от столба. Хороший кадр. Страшный. Она это чувствовала, но не могла объяснить почему. Она вернулась в фургон, и они поехали дальше, к центру деревни, где дома стояли плотнее, где улица расширялась в небольшую площадь, и где посреди площади рос огромный старый дуб.

Дима остановил фургон на площади, заглушил двигатель. В тишине стало слышно, как потрескивает остывающее железо.

— Нам нужен дом с целой крышей и желательно с печкой, — сказал Дима, вылезая из-за руля. — Ночью будет холодно.

Они разошлись. Лёха и Даниил пошли влево, к двухэтажному зданию с красной крышей. Егор остался у фургона, поднял дрон, начал облет. Лиза пошла с Димой направо, к домам, которые выглядели крепче.

Дом 1 был ближайшим к площади. Одноэтажный, с верандой, с резными ставнями, которые когда-то закрывали окна. Теперь ставни висели на одной петле, и за ними чернели провалы. Дима толкнул дверь — она поддалась с протяжным скрипом, от которого Лизе захотелось заткнуть уши. Внутри пахло гнилью. Не просто сыростью — гнилью. Чем-то органическим, разлагающимся, что когда-то было живым. Полы прогнили, и Дима, ступив на доску, провалился по колено.

— Не подходит, — сказал он, выдергивая ногу. — Идем дальше.

Дом 2 стоял в глубине двора, заросшего бурьяном. Двухэтажный, с балконом на втором этаже, с дубовой дверью, которая выглядела крепче, чем весь остальной дом. Дима открыл дверь — петли не скрипнули, дверь двигалась бесшумно, будто ее только что смазали. Внутри было темно. Лиза включила налобный фонарь, и луч выхватил стены. Стены были в царапинах. Она подошла ближе, провела рукой. Царапины шли от пола до потолка — глубокие борозды, в которых мог поместиться палец. Древесина была расщеплена, как будто кто-то сдирал кору гигантскими когтями. Даниил вошел следом, посветил фонариком.

— Это не люди, — сказал он. Голос его потерял насмешливую нотку. — И не медведи. Когти слишком длинные.

Он провел рукой по одной из царапин — от пола до уровня своей головы, не привставая на цыпочки.

— Коготь, который оставил это, был длиной сантиметров пятнадцать. Минимум.

Лёха вошел последним. Посмотрел на царапины. Молчал. Потом отвернулся и сказал:

— Дом не подходит. Сквозняк.

Он вышел. Лиза посмотрела на Диму. Дима пожал плечами — дескать, что с него взять — и они вышли следом.

Дом 3 нашли в конце улицы, почти у леса. Двухэтажный, с крепкой крышей из темного шифера, с печной трубой, которая выглядела целой. Окна на первом этаже сохранились частично — три целых стекла из шести, остальные заколочены досками. Входная дверь была дубовой, тяжелой, с коваными петлями. Дима толкнул дверь. Она не поддалась.

— Заперто, — сказал он с удивлением.

Даниил подошел, уперся плечом. Дверь скрипнула, но не открылась.

— Не взломаем, — сказал Лёха.

Дима обошел дом, нашел окно с разбитым стеклом. Протиснулся внутрь, открыл дверь изнутри.

— Заходите, — сказал он. — Здесь база.

Внутри было сухо. Пахло пылью и старой древесиной. Полы скрипели, но не проваливались. В большой комнате стояла печь-голландка — массивная, облицованная белым кафелем, с чугунной дверцей, на которой был отлит двуглавый орел.

— Лёха, проверь подвал, — сказал Дима.

Лёха нашел дверь в полу — тяжелый деревянный люк с металлической ручкой. Поднял. Оттуда пахнуло холодом и землей. Он включил налобный фонарь, спустился вниз. Шаги его застучали по деревянной лестнице, потом по земляному полу. Через минуту он вернулся.

— Сухо, — сказал он. — Пол земляной. Две комнаты внизу, одна заперта. Дверь старая, но крепкая. Я пока не ломал.

— И не надо, — сказал Дима. — Потом разберемся. Лиза, твой выход — ставь периметр.

Лиза кивнула. Голос ее был спокойным, деловым — голосом человека, который знает, что делать.

— Поняла, — сказала она. — Работаем по плану.

Она встала в центре большой комнаты, развернула планшет, на котором была схема дома — нарисованная от руки, но аккуратная, с размерами и пометками. Лиза не доверяла памяти. Она доверяла только тому, что записано.

— Лёха, начнем с внутреннего периметра, — сказала она. Голос звучал четко, быстро, без запинок. — Входная группа: камера над дверью снаружи и камера внутри, чтобы видеть, кто входит. Угловые камеры на первом этаже: кухня, зал, комната направо. На втором этаже — каждая комната. Лестничный пролет — две камеры, верх и низ.

Лёха уже работал. Он доставал камеры из кейса. Руки его двигались быстро, почти беззвучно — щелчок, скрип пластика, тихий писк включения.

— Принял, — сказал он. — Питание от внешних аккумуляторов?

— Да, — ответила Лиза. — В подвале поставим центральный блок. Там же дублирующая запись.

Она пошла по комнатам, проверяя каждый угол. Камера на ее груди фиксировала всё — старые обои с выцветшими цветами, которые помнили чьи-то взгляды. Стол на кухне, накрытый клеенкой — клеенка была в красный горошек, выцветшая, потрескавшаяся, и на ней стояла пустая банка. Банка была стеклянной, с этикеткой, на которой еще можно было прочитать: «Тушенка. Говядина. ГОСТ». Кто-то оставил её здесь двадцать лет назад. Может, тот, кто уходил в спешке. Может, тот, кто не вернулся.

В углу большой комнаты, на стене, висела икона. Лиза остановилась, посмотрела на нее. Икона была старой, в темном окладе, с выцветшими красками. Лицо на иконе было соскоблено — кто-то специально снял верхний слой краски, оставив только темный силуэт, только абрис, только пустоту там, где должны быть глаза, нос, губы.

— Лёха, сюда камеру, — сказала Лиза. Голос ее был спокоен, но она почувствовала, как по спине пробежал холодок. — На эту стену. Хочу видеть этот угол.

Лёха подошел, посмотрел на икону. Крепил камеру, не торопясь, разворачивая объектив точно на соскобленное лицо.

— Странно, — сказал он. — Зачем соскребать лик?

— Не знаю, — ответила Лиза. — Может, местные. Или те, кто был здесь до нас.

Она не добавила «или те, кто здесь остался». Не потому, что не подумала. А потому, что не хотела произносить это вслух.

Она вышла на улицу. Солнце уже коснулось верхушек сосен, и тени стали длиннее, чернее. Воздух похолодел, и в нем появился запах — сырой земли, прелых листьев, чего-то еще, чего Лиза не могла определить.

Она обошла дом по кругу, диктуя Лёхе и Даниилу точки установки. Голос ее звучал уверенно, но камера — та, что на груди — фиксировала, как она постоянно оглядывалась на лес. Каждые несколько секунд. Автоматически. Как будто что-то заставляло её проверять, не изменилась ли черная стена деревьев.

— Периметр делим на четыре сектора, — сказала она. — Северный — лес за домом. Южный — дорога, по которой мы приехали. Западный — соседние дома. Восточный — пустырь и старый колодец.

Она подошла к дереву на северной стороне. Сосна — старая, толстая, с корой, покрытой лишайником. Лиза подняла голову, оценивая высоту.

— Лёха, сюда. Высота — четыре метра. Камера должна видеть лес на сто метров вглубь. Угол наклона — пятнадцать градусов вниз.

Лёха взял камеру в зубы — алюминиевый корпус не удержать одной рукой, когда лезешь на дерево. Суковатые лапы, скользкие от мха. Лез он уверенно, привычно, без страха. Лиза отошла на несколько шагов, смотрела на экран планшета, корректировала положение камеры голосом.

— Левее. Еще. Стоп. Хорошо. Теперь следующая — на углу сарая, сектор на соседний дом.

Она перешла к соседнему дому — тому самому, с разбитыми окнами, с балконом на втором этаже, с дверью, которая не скрипела. Лиза остановилась перед ним, подняла голову. Окна второго этажа смотрели на нее черными провалами, и в одном из них, ей показалось, что-то шевельнулось. Но она не стала всматриваться. Она отвернулась, достала камеру.

— Сюда поставим камеру с ИК-подсветкой, — сказала она. — Направляем на вход и на окна. Если кто-то зайдет в этот дом — мы увидим.

Даниил стоял рядом, засунув руки в карманы, и смотрел на окна второго этажа.

— Лиз, — сказал он негромко. — А если кто-то уже там?

Лиза посмотрела на него. Потом снова на дом.

— Тогда увидим, когда он выйдет, — сказала она.

Она отвернулась и пошла дальше, к следующей точке. Камера на ее груди продолжала работать. И зрители — те, кто смотрел эфир, — могли видеть, как в окне второго этажа, пока Лиза отворачивается, мелькнуло движение. Тень. Слишком быстрая, чтобы человеческий глаз успел сфокусироваться. Но камера зафиксировала. Три кадра. Серая, длинная фигура, скользнувшая за стеклом.

Лиза не заметила. Она уже настраивала следующую камеру.

Она вернулась к базовому дому, когда солнце уже почти село. Небо над лесом стало фиолетовым, а на востоке, там, где лес был гуще, уже зажглись первые звезды. Лиза поставила последнюю камеру — на фургон.

— Камера на фургоне — это наша страховка, — сказала она в камеру, объясняя для зрителей, для тех, кто смотрит и не понимает, зачем нужен двадцать четвертый объектив. — Она смотрит на дорогу, по которой мы приехали. Если что-то пойдет не так — мы знаем, что путь к отступлению всегда под наблюдением.

Она закрепила камеру на крыше фургона, настроила угол, проверила сигнал. Изображение было четким — дорога, уходящая в лес, столб с оборванными проводами, последний луч заката на горизонте.

Егор подошел с дроном в руках. Дрон был еще теплым после полета.

— Лиз, я поднял дрон на пятьдесят метров, — сказал он. — Сделал панораму. Хочешь посмотреть?

Лиза взяла у него планшет. На экране был снимок — деревня сверху, в лучах заходящего солнца. И на этом снимке она увидела то, чего не заметила с земли.

Кучепалда была кругом. Дома стояли не вдоль дороги — они стояли по окружности, образуя почти правильное кольцо. В центре кольца была большая поляна, а на поляне — огромный старый дуб. От дуба к каждому дому вели тропинки — тонкие, едва заметные, но они были. Как спицы колеса. Как лучи.

— Это не обычная планировка, — сказала Лиза, вглядываясь в снимок. — Деревни строят вдоль дороги или реки. А здесь круг. Как будто дома поставили вокруг чего-то.

— Я тоже заметил, — сказал Егор. — И дорога, по которой мы приехали — это единственный въезд в круг. Все остальные выходы заросли или завалены деревьями.