Рэйк

Глава 4. Лес.Ночь.

В комнате горел газовый светильник. Желтый, неровный свет его отбрасывал на стены движущиеся тени — от голов, от рук, от чашек, от вилок, оставленных на столе. Консервные банки с загнутыми краями стояли в центре, как маленькие металлические цветы. Пахло тушенкой, гречкой и керосином. Было около двенадцати. Команда сидела вокруг стола, каждый в своем пространстве, каждый со своей усталостью. Лёха уже второй раз проверял заряд батарей — доставал каждую из кейса, подносил к тестеру, смотрел на показатели, убирал обратно. Егор сидел в углу с ноутбуком, листал снимки с дрона — те самые, на которых Кучепалда выглядела как круг, как колесо, как ловушка. Лиза просматривала записи с камер — двадцать четыре окна на мониторе, двадцать четыре пустых кадра.

Дима потянулся, хрустнул шеей, посмотрел на часы.

— Народ, — сказал он. Голос его звучал устало, но бодро — та самая интонация, которую он включал, когда нужно было подбодрить команду перед тяжелым рывком. — Предлагаю завтра с утра начать активную фазу. Сегодня — отбой. Всем выспаться, набраться сил.

Даниил откинулся на спинку стула, заложил руки за голову. Усмехнулся. Не насмешливо — скорее, с легким удивлением, как будто Дима сказал что-то очень наивное.

— С утра? — переспросил он. — Димас, мы не в санатории. Мы приехали за контентом. А контент, как правило, приходит ночью.

Дима посмотрел на него. Взгляд был тяжелым — не злым, но предупреждающим.

— Дэн, я понимаю твой энтузиазм, — сказал он. — Но техника требует настройки, связь

— Техника уже настроена, — перебил Даниил. Голос его был спокойным, даже ленивым, но в нем чувствовалась сталь. — Лёха сам говорил. А связь — он пожал плечами. — Её нет и не будет до утра. Я не предлагаю всей командой идти. Я один. Быстро. Тепловизор, налобник, камера на шлеме. Час туда, час обратно. Посмотрю, что там в лесу. Может, найду ту самую аномалию, о которой Егор говорил.

В комнате стало тихо. Даже Лёха перестал возиться с батареями. Лиза подняла голову от планшета. В глазах ее, скрытых за толстыми стеклами очков, мелькнуло что-то — не страх, скорее беспокойство. Беспокойство человека, который привык всё просчитывать и не любил, когда что-то идет не по плану.

— Дэн, — сказала она. Голос ее был ровным, но в нем слышалось напряжение. — На камерах периметра ничего нет. Лес чистый. Может, не стоит.

Даниил встал. Улыбнулся — широко, по-мальчишески, той улыбкой, которая всегда действовала на зрителей. Но сейчас в ней не было азарта. Было что-то другое. Желание доказать. Себе. Им. Что он не боится. Что он — тот самый, который полезет туда, куда другие не полезут.

— Лиз, — сказал он, уже идя к выходу, снимая с вешалки тактическую куртку. — Твои камеры видят только то, что подходит к дому. А лес большой. И если там что-то есть — я хочу увидеть это первым. До того, как оно решит навестить нас.

Он надел куртку, застегнул молнию. Дима смотрел на него, колеблясь. Перевел взгляд на Лёху — тот сидел с батареей в руке, не двигаясь, и лицо его было непроницаемым. Потом на Лизу — она опустила глаза в планшет, но не работала, просто смотрела в одну точку.

— Дэн — сказал Дима наконец. Голос его был тихим, почти просящим. — Будь на связи. Каждые десять минут выходи на рацию. Если что-то пойдет не так — возвращайся сразу. Без геройства.

Даниил надел шлем. Закрепил камеру на креплении — щелчок, писк, красный глазок записи. Взял тепловизор.

— Без геройства — это скучно, — сказал он. — Но ладно, договорились. Десять минут.

Он открыл дверь. В лицо ему пахнуло холодом и сыростью — ночной лес дышал, и дыхание его было влажным, тяжелым, с запахом прелых листьев и чего-то еще, чего Даниил не мог определить. Он шагнул в темноту. В последнем кадре — перед тем как дверь закрылась — его лицо было азартным. Почти веселым. Человек, который идет навстречу приключению. Который не знает, что приключение уже идет навстречу ему.

Камера на шлеме включилась автоматически. Красный огонек замигал. Зритель теперь видел всё его глазами.

Ночь была чистой. Луна висела высоко — почти полная, холодная, с резкими краями, как будто кто-то вырезал ее из жести. Свет ее был серебристым, но деревья отбрасывали густые, черные тени — такие плотные, что в них можно было спрятать целый дом.

Даниил шел быстро. Уверенно. Шаги его гулко стучали по сухой траве — трава здесь была жесткой, колючей, она не шелестела, а хрустела, как сломанные кости. Он не оглядывался. Он вообще редко оглядывался — привычка человека, который всегда смотрит только вперед.

— Итак, запись для истории, — сказал он в камеру. Шепотом, но с улыбкой, которую можно было услышать даже в голосе. — Даниил Ковалев, позывной «Дэн», покидает базу в 23:15. Цель — разведка северного лесного массива. Температура воздуха плюс восемь. Влажность высокая. Ветра нет. Идеальная ночь для

Он сделал паузу. Улыбка стала шире.

— чего-нибудь страшного.

Он засмеялся. Тихий, горловой смех, который должен был показать зрителям, что он ничего не боится. Но смех оборвался, когда он пересек границу деревни.

Граница была невидимой — просто кончились дома, и начались деревья. Но Даниил почувствовал ее. Воздух стал другим — тяжелее, плотнее, как будто лес выдыхал, а ему приходилось вдыхать этот выдох. И звуки изменились. Шаги больше не гулко отдавались от стен — они утонули в мхе, в опавшей листве, в мягкой земле, которая, казалось, поглощала всё.

Налобный фонарь выхватывал из темноты стволы деревьев. Валежник, покрытый лишайником, похожим на седую бороду. Тропа, которую он выбрал, едва угадывалась — узкая колея, заросшая травой, теряющаяся между корнями.

Камера на шлеме фиксировала тоннель. Стволы проплывали мимо, как столбы, как частокол, как решетка, за которой — ничего.

— База, я на связи, — сказал Даниил в рацию. Голос его был тихим, но четким. — Вошел в лес по северной тропе. Видимость метров пятнадцать. Тепловизор пока чистый.

Из динамика сквозь помехи раздался голос Димы.

— Принял, Дэн. Следующий сеанс через десять минут.

Даниил остановился. Поднял тепловизор. Мир стал зеленым и черным. Деревья — холодные, почти черные силуэты, теряющиеся на фоне чуть более светлого неба. Земля — чуть теплее, серая, с редкими желтыми пятнами — там, где камни или корни сохраняли дневное тепло. Никаких тепловых сигнатур.

— Тепловизор показывает пустоту, — сказал он в камеру. Голос его потерял игривость. — Ни мышей, ни птиц. Вообще ничего живого. Странно. Обычно в лесу ночью куча всего движется.

Он пошел дальше. Тропа начала петлять — то уходила вправо, к оврагу, поросшему папоротником, то влево, к старым пням, покрытым мхом. Даниил шел по следу, который оставил кто-то до него — не человек, но и не зверь. Трава была примята, но не сломана. Ветки согнуты, но не перекушены.

Он не думал об этом. Он просто шел.

Он вышел на поляну через десять минут — или через двадцать? Время в лесу текло иначе. Здесь, под пологом деревьев, минуты растягивались, как резина, а потом сжимались в секунды.

Поляна была небольшой — метров двадцать в диаметре, окруженная плотной стеной елей. Небо над ней было открытым, и луна заливала траву холодным, мертвенным светом. Трава была примята чем-то тяжелым, что двигалось по земле, волоча тело, оставляя широкую, неправильной формы полосу.

Даниил остановился на краю. Опустился на корточки — медленно, стараясь не шуметь. Направил налобный фонарь на землю.

— База, — сказал он в рацию. Голос его изменился — стал сосредоточенным, деловым, без следа прежней игривости. — У меня тут кое-что интересное. На поляне — следы. Большие. Очень большие.

Он поднес тепловизор к земле. Навел на примятую траву.

Зеленый мир засветился оранжевым. Трава на поляне была теплее, чем окружающий фон — намного теплее, как будто что-то лежало здесь совсем недавно и оставило свое тепло, как отпечаток пальца. Следы светились слабым, пульсирующим оранжевым — тепло еще не рассеялось, не ушло в холодную землю.

— Следы теплые, — сказал Даниил. — Кто-то был здесь не больше часа назад. Может, два.

Из рации донесся голос Димы — напряженный, с помехами, но разборчивый.

— Какие следы? На кого похожи?

Даниил всматривался. Водил налобником, пытаясь понять, что он видит. Отпечатки были странными — не круглыми, как у медведя, не раздвоенными, как у лося. Они были длинными, узкими, с пятью отпечатками — не пальцев, фаланг. Слишком длинных фаланг, похожих на человеческие пальцы, но в два раза длиннее, без ногтей, без подушечек.

— Не похожи ни на что, — сказал он наконец. — Это не медведь — у медведя лапа широкая, когти видны. Не лось — копыта оставляют другой отпечаток. Здесь — он замолчал, подбирая слова. — Здесь как будто кто-то шел на четвереньках. Но отпечатки слишком длинные. Кисть руки? Или лапа? Я не могу понять.

Он достал телефон — экран ярко вспыхнул в темноте, и Даниил зажмурился на секунду, привыкая. Сфотографировал следы. Три кадра. Вспышка вырвала из темноты траву, землю, странные отпечатки, похожие на отпечатки рук, но рук с пальцами в два раза длиннее человеческих.

— Пять пальцев, — сказал он в камеру, рассматривая снимок. — Слишком длинные.

Он выпрямился. Голос его стал тише.

— Следы уходят вглубь леса. В ту сторону. — Он показал рукой, туда, где поляна сужалась в тропу, уходящую в черноту. — Я пойду по ним. Еще немного.

Он шагнул на поляну. Трава хрустела под ногами. Он шел по теплым следам, и каждый шаг казался ему громче, чем должен был быть.

Лес стал гуще. Ели сменили сосны — их лапы свисали до земли, образуя зеленые шатры, под которыми царил полумрак. Даниил шел медленнее, чем раньше. Налобный фонарь дрожал в такт шагам, выхватывая из темноты то корень, выступающий из земли, то старый пень, покрытый рыжим мхом, то чей-то череп — маленький, птичий, с пустыми глазницами.

Тепловизор он держал в левой руке, постоянно поднимая к лицу. Мир в нем был пуст — холодные деревья, холодная земля, холодное небо. Но на границе дальности, на пределе чувствительности, появлялись пятна. Теплые. Слабые. Они не двигались. Исчезали. Появлялись снова. Как дыхание. Как пульс.

— База, я на связи, — сказал Даниил в рацию. Шепотом, почти беззвучно. — Тепловизор начинает показывать что-то на границе дальности. Не могу идентифицировать. Может, технический сбой.

Из рации донесся голос Димы — но он был далеким, искаженным, как будто Дима говорил через несколько слоев ваты.

— Дэн плохо слышно повтори

Даниил нажал кнопку передачи сильнее, почти вдавил ее в корпус.

— Я говорю — тепловизор показывает аномалии на трехстах метрах. Статичные. Исчезают и появляются.

В ответ — шипение. Треск. И голос Димы, прорывающийся сквозь помехи:

— эн возвращайся не нравится мне это

А потом — длинный, пронзительный свист. Тот самый свист, который бывает, когда рация ловит чужую частоту или когда кто-то давит передатчик. Свист длился три секунды. Потом рация замолчала. Даниил постучал по корпусу. Потряс. Нажал кнопку вызова.

— База? Дима? Прием!

Тишина. Только треск статического электричества — сухой, как шорох листьев под ногами.

— База? — повторил он. Громче. Почти криком.

Ничего.

Он опустил рацию, посмотрел на нее. Зеленая лампочка горела — питание было, но сигнала не было. Как будто лес выключил связь. Как будто кто-то нажал кнопку «отбой».

— Связь пропала, — сказал он в камеру. Голос его дрогнул — впервые за весь вечер. — Или лес глушит, или — он замолчал. Не договорил. — Ладно. Я быстро. Еще метров сто, и обратно.

Он ускорил шаг. Следы становились свежее — трава была примята так, будто кто-то полз здесь минуту назад. Ветки на кустах еще не успели выпрямиться. И жуткая вонь. Вонь напоминающая тухлое мясо.

Он шел быстрее. Почти бежал. И не понимал — зачем? Почему он не поворачивает назад? Почему он идет на запах, на следы, на аномалии, которые тепловизор показывает на границе видимости? Потому что он — Дэн. Потому что он не умеет отступать. Потому что если там что-то есть — он должен это увидеть. Увидеть первым. И тогда все эти ночные страхи, все эти разговоры про Рэйка, про исчезновения, про «оттуда вышли не все» — всё это станет реальностью. Контентом. Историей. Он выбежал на вырубку и остановился.

Вырубка была старой. Деревья здесь спилили лет двадцать назад — может, тридцать — и они не выросли снова. Только пни, покрытые мхом, и молодая поросль — тонкие, кривые березки, похожие на пальцы, тянущиеся к небу. В центре вырубки стоял старый пень — огромный, в полтора человеческих роста в диаметре, с расщепленной вершиной, похожей на раскрытую пасть. Луна висела прямо над вырубкой, и свет ее был серебряным, резким, безжалостным. Каждая травинка отбрасывала черную, четкую тень.

Даниил остановился на краю. Дышал тяжело. Поднял тепловизор. Поляна холодная, черная. Пень — чуть теплее, серый, с оранжевыми прожилками — там, где внутри еще тлело тепло, сохраненное толщей древесины.

Он медленно повел тепловизором из стороны в сторону. Левая сторона — пусто. Правая — пусто. Центр — пень, пусто. И вдруг — на противоположном краю вырубки, у самой кромки леса, там, где березки росли особенно густо — тепловая сигнатура. Даниил замер. Он видел её. Яркую, оранжево-красную, пульсирующую, как сердцебиение. И форма её была неправильной — нечеловеческой, незвериной, ни на что не похожей. Четыре конечности. Туловище. Голова. Но пропорции — неправильные. Конечности слишком длинные — в два раза длиннее, чем должны быть у существа такого размера. Туловище слишком узкое — как будто его сдавили с боков, сплющили, высушили. Голова посажена низко — почти на одном уровне с плечами, так что шеи почти не видно.

Сигнатура стояла на четвереньках. Но стояла неестественно высоко — колени и локти выгнуты так, что тело поднято над землей на метр, хотя конечности согнуты. Как паук. Как насекомое. Как что-то, что не должно ходить на четырех конечностях, потому что конечности эти не предназначены для ходьбы.

— Что — прошептал Даниил. — это

Он попытался сфокусировать тепловизор. Нажать кнопку зума. Пальцы не слушались — дрожали, скользили по гладкому пластику корпуса. Сигнатура дернулась. Резко. Судорожно. Как будто её ударило током. Тепловое пятно изменило форму. Конечности вытянулись еще больше — стали длиннее, тоньше, острее. Голова повернулась. Даниил видел это по тепловой сигнатуре, по тому, как оранжевое пятно на месте лица сместилось, вытянулось, заострилось. Теперь сигнатура смотрела прямо на него. Даниил опустил тепловизор. Посмотрел на поляну обычным зрением. Поляна была пуста. Только пень, трава, луна, и тени, которые медленно ползли по земле, как черные лужи. Он снова поднял тепловизор. Сигнатуры не было. Исчезла. Как будто её никогда не существовало. Как будто он выдумал её.

— Эй! — крикнул Даниил. Громко, почти в истерике. — Эй!

Никакого ответа. Только эхо, короткое, сухое, похожее на хлопок, и тишина. Тишина, в которой можно было услышать, как бьется его сердце. Слишком быстро и громко. Он сделал шаг на поляну. Второй. Третий. Камера на шлеме фиксировала его руку — она дрожала. Мелкая, нервная дрожь, которую нельзя было скрыть.

— Я видел, — сказал он в камеру. Голос его срывался, ломался, как у подростка. — Я видел это. Тепловизор показал. Оно было там. Стояло на четвереньках. Смотрело на меня. А потом — исчезло.

Он снова поднял тепловизор. Быстро вращался вокруг своей оси — проверял каждый угол, каждый сектор, каждую тень. Ничего. Пустота. Только холодные деревья, холодная земля, холодное небо.

Он побежал. Не скрываясь, не стараясь ступать тихо. Ветки хлестали по лицу, по шлему, по камере, и налобный фонарь скакал, создавая безумную мешанину теней: стволы, кусты, земля, небо, всё смешалось в один серо-зеленый водоворот.

— Я возвращаюсь на базу, — говорил он в камеру, тяжело дыша, спотыкаясь на корнях, вскрикивая, когда ботинок проваливался в яму. — Связи нет. Тепловизор больше ничего не показывает. Но я знаю, что видел. Я

Он споткнулся о корень — толстый, узловатый, похожий на змею, застывшую поперек тропы. Упал на колени. Камера зафиксировала землю, листья, хвою, мелкие ветки. И его руки, вцепившиеся в траву, пальцы, сжимающие сухую, колючую землю. Дэн поднял голову. В трех метрах от него, между двумя соснами, стояла фигура. Не на тепловизоре. Живым зрением.

Даниил замер. Перестал дышать. Сердце его — которое только что колотилось, как бешеное — вдруг пропустило удар. И второй. И третий. Он смотрел на фигуру, и мозг его отказывался обрабатывать то, что видели глаза. Фигура стояла на четвереньках. Руки и ноги были неестественно длинными. Каждая конечность, казалось, была длиннее всего тела. Суставы вывернуты, локти смотрели наружу, колени внутрь, как у сломанной куклы, которую пытались собрать неправильно. Кожа была бледной, серой, безволосой, с мелкими складками, похожими на рубцы.

Голова была повернута к нему под неестественным углом. Шея вывернута почти на сто восемьдесят градусов, так что лицо (если это можно было назвать лицом) смотрело прямо на него, хотя тело стояло боком. Лица не было. Вернее, оно было, но какое? Два темных пятна там, где должны быть глаза. Тонкая, едва заметная щель там, где должен быть рот. Ни носа, ни бровей, ни скул. Только гладкая, серая кожа, натянутая на череп неправильной формы. Фигура не двигалась. Просто смотрела.

Даниил смотрел в ответ. Не мог отвести взгляд. Глаза его сейчас отказывались верить. Он сделал резкое движение — попытался поднять тепловизор. Фигура исчезла. Как будто её и не было. Ни звука, ни ветра, ни хруста. Пустое место между соснами. Только папоротник и тень. Даниил вскочил. Заорал.

— Оно здесь! — кричал он, бежал, спотыкался, снова бежал. — Оно было прямо передо мной! Я видел его! Своими глазами! Это не тепловая аномалия! Это это

Он не мог договорить. Он просто бежал. Не разбирая дороги, не глядя под ноги, не чувствуя, как ветки хлещут по лицу, как кровь течет по щеке из глубокой царапины. Он бежал к свету. К желтому, живому свету газовой лампы в окне базового дома. К людям. К голосам. К реальности, в которой не было существ с вывернутыми суставами и пустыми глазницами.

Он влетел в дом. Дверь с грохотом ударилась о стену. Команда вскочила. Кто со стула, кто с места, кто с пола, где сидел Лёха с батареями. Дима резко подскочил к нему, схватил за плечи.

— Дэн! Что случилось? Мы тебя потеряли, связь.

Даниил стоял посреди комнаты, согнувшись, упершись руками в колени, тяжело дыша. Куртка его была порвана. Длинный разрез от плеча до локтя, как будто кто-то провел когтем. На лице царапины, одна глубокая, из нее сочилась кровь, смешиваясь с потом. Он снял шлем, поставил тепловизор на стол, чуть не уронил.

— Я видел его, — сказал он. Голос был хриплым, сорванным. То ли от крика, то ли от страха. — В лесу. Сначала на тепловизоре, сигнатура, неестественная, на четвереньках. Потом своими глазами. Метрах в трех от меня. Оно стояло и смотрело.