Энтропия. Зерно зла

Тяжёлые ворота поместья дрогнули, и во двор шагнул Сетт. Без доспеха, в простой рубахе с закатанными до локтей рукавами, он выглядел так, будто собирался не на выставку, а как минимум на строевой смотр. Завидев меня, он прибавил шагу и громогласно объявил:

— Элиот! Я ждал тебя у «Трёх холстов», как договаривались. Ты вообще собираешься на собственную выставку или решил, что картины сами себя покажут?

— Ждал? — я нахмурился, а потом вспомнил. Мы действительно договаривались встретиться у галереи. Час назад это казалось логичным. — Прости, Сетт. План поменялся.

— Поменялся? — он замер в паре шагов от меня и скрестил руки на груди. В такой позе он становился похож на башню, которая вдруг решила, что ей нужно поговорить. — И куда же мы идём вместо твоего триумфа?

— К белошвейке, — сказал я как можно небрежнее.

Сетт моргнул.

— К белошвейке? Зачем?

— Потому что ни один мой костюм не способен вместить величие сегодняшнего вечера.

— Ты серьёзно? — он оглядел меня с ног до головы, и в его пепельно-серых глазах промелькнуло что-то среднее между весельем и ужасом. — Элиот, у тебя гардеробная размером с мою спальню. Что значит «ни один не способен»?

— Это значит, что они недостаточно хороши, — я пожал плечами. — Это искусство, Сетт. Ты не поймёшь.

— Я понимаю только одно: твоя выставка через несколько часов, а мы, какого-то хрена, куда-то сворачиваем ради нового костюма. Ты вообще предупредил белошвейку, что мы едем?

— Нет. Но она задолжала мне услугу, когда я помог ей с подарком для Кэт на прошлый День Рождения, － проведя рукой по свои кудрям я поравнялся с Сеттом.

— Потрясающе, — он провёл ладонью по лицу, но я заметил, что угол его губ подёргивается — он скорее забавлялся, чем злился. Сетт редко на меня злился по-настоящему. — Значит, мы врываемся к женщине в день, когда она явно не ждёт гостей, и требуем, чтобы она сотворила чудо. Я правильно понимаю наш план?

— Абсолютно.

— Прекрасно. С вами никогда не скучно, мистер Эверетт, － с лёгкой издёвкой в голосе улыбнулся Сетт.

Он развернулся к воротам и бросил через плечо:

— Чего стоишь? Два часа — это не вечность. И учти: если она выставит нас за дверь, я скажу, что ты меня похитил и удерживал силой.

— Ты весишь как два меня. Кто поверит?

— Никто. В этом и трагедия.

Я рассмеялся и, догнав его, хлопнул по плечу. Мы вышли за ворота и направились в сторону торгового квартала. На душе стало чуть легче: Сетт не злился, план обретал очертания, а погода пока что благоволила.

Торговый квартал каждый день умудрялся вмещать в себя людей больше, чем его улицы способны были вместить. Если сравнивать Солстейн с организмом － торговый квартал был бы точно сердцем.

Бесконечные потоки людей переходящих от лавки к лавке выглядели как бурная река, способная снести любого остановившегося зеваку. Матушка давно пытается придумать способ расширить квартал, но пока всю эту толпу регулируют стражники, стоящие на ключевых точках квартала и разводящие в ровные потоки людей.

Мастерская белошвейки находилась в конце этого квартала, ближе к центру города. Мы с Сеттом стремительно и уверено влились в центр потока, ведущего к мастерской.

－Как вчера у вас с Кэт прошёл экзамен? －я слегка толкнул Сетта свои плечом и протиснулся мимо толпы покупателей у лавки с бижутерией.

－Вроде бы неплохо. Я сдал нормативы лучше всех остальных кадетов, －Сетт смотрел вперёд перед собой и будто слегка смутился от моего вопроса.

－ А что насчёт письменного задания?

－ Ну... как бы это сказать... вот ты знал, что стрела не может все время лететь прямо?

－ Мне уже не нравится твой вопрос, но, допустим, да, знал. Иначе бы все стрелы выпущенные мимо цели возвращались бы стрелку прямо в спину, －я скривился в лёгкой усмешке и подмигнул ему.

－Тогда понятно почему Кэт смеялась всю дорогу домой, когда я ей рассказал как решил восьмую задачу, пока мы возвращались с экзамена,－так же с усмешкой сказал Сетт и неловко почесал затылок.

－ А как у Кэт? － спросил я будто случайно, будто меня совсем не волновала дела... подруги.

－ Вот сам у неё и спросишь, － взгляд Сетта задержался где-то вдалеке и в глазах у него блеснуло что-то хитрое.

Я проследил за его взглядом и увидел возле входа в лавку белошвейки стоит девушка с дымно-чёрными волосами, которые нежно потрёпывал ветер. Она стояла, уперевшись спиной на стену мастерской и разглядывала прохожих.

Почему-то каждый раз, когда я её вижу моё сердце пускается в галоп.

－ Это ты позвал её с нами? － останавившись на месте, спросил я у Сетта. Я всегда рад видеть Кэт, но стремление Сетта каждый раз устраивать нам «случайные встречи» меня слегка бесили.

－ На этот раз я тут не при чём. Но даже если бы и был то что? Ударишь меня? － Сетт прыснул и пошёл в сторону Кэт.

－ Я не дурак ломать свою рабочую руку об твою челюсть, － фыркнул я и пошёл вслед за Сеттом.

Кэт заметила нас раньше, чем мы подошли. Она скрестила руки на груди и окинула нас таким взглядом, будто мы опоздали на час, а не на пять минут.

— Элиот. Сетт. Я уже решила, что вы заблудились в собственном поместье.

— Я бы не заблудился, — Сетт приложил ладонь к груди в притворном возмущении, — а вот кое-кто решил, что его гардеробная недостаточно хороша для сегодняшнего вечера.

Кэт перевела взгляд на меня, и в её глазах заплясали весёлые искорки — такие, какие появлялись у неё всякий раз, когда она собиралась выдать что-нибудь колкое.

— Хочешь сказать, мы идём не в галерею, а за новым костюмом? За два часа до выставки?

— Таков план, — подтвердил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Рядом с ней он всегда норовил сорваться то в писк, то в бас.

— Что ж, — она хлопнула в ладоши и повернулась к двери мастерской, — тогда не стойте столбами. Мама как раз расправилась с утренними заказами, так что, считайте, вам повезло.

— Нам везёт уже потому, что ты здесь, — брякнул я и тут же пожалел об этом, поэтому решил быстро сменить тему, － а как ты вообще тут оказалась? Мы решили идти сюда минут десять назад

Кэт обернулась через плечо и на мгновение задержала на мне взгляд. Уголок её губ дрогнул — то ли усмешка, то ли что-то ещё.

— Я открыла в себе новый талант — предсказание.

Я демонстративно ахнул и прижал ладонь к груди.

— Невероятно. Ты войдёшь в историю как первая предсказательница, узревшая великое событие — двух идиотов, идущих за костюмом.

Кэт прыснула. Сетт за моей спиной хмыкнул. Маска слетела мгновенно.

— Ладно, мама сказала, что вы заявитесь. Элиот вечно всё откладывает на последний момент.

— И всё равно ты нас ждала, — заметил я.

— Ждала. Но не вас. А интересного зрелища.

Сетт за моей спиной издал едва слышный смешок. Я мысленно пообещал себе когда-нибудь всё-таки стукнуть его по челюсти. Левой рукой, чтобы не жалко.

Мастерская белошвейки пахла нагретой тканью, сушёной лавандой и чем-то острым — кажется, швейным маслом, которым смазывали машинки. Вдоль стен громоздились рулоны материи всех возможных оттенков: от густо-чёрного до кремового, от багряного до того неуловимого сине-серого, какой бывает у неба перед грозой. Манекены стояли, точно безмолвные гости, и с каждого свисали то готовые, то едва начатые наряды.

Белошвейка — госпожа Линна, мать Кэт — вышла к нам из-за стойки. Это была женщина с острым, как лезвие, лицом и руками, которые никогда не знали покоя. Она двигалась быстро, говорила ещё быстрее, и в её присутствии любой начинал чувствовать себя слегка расхлябанным.

— Элиот Эверетт, — она оглядела меня с головы до ног, и в этом взгляде промелькнул профессиональный приговор. — Я знала, что ты придёшь. Твоя мать говорила мне, что у тебя важный вечер, а ты, насколько я помню, всегда оставляешь самое важное на последний момент.

— В этом весь я, — сознался я.

— Ладно, — она щёлкнула пальцами, указывая мне на небольшую примерочную платформу перед зеркалом. — Встань сюда. Что тебе нужно?

— Что-то... способное вместить величие момента, — произнёс я, и Кэт фыркнула.

— Величие момента? — переспросила она. — Ты случайно не репетировал эту фразу?

— Импровизация, — бросил я, поднимаясь на платформу.

Белошвейка уже доставала откуда-то с верхней полки отрез тёмно-синей ткани с серебряной нитью и прикладывала его к моему плечу. Её пальцы порхали быстро и уверенно.

— Слишком мрачно, — забраковала она и тут же выудила следующий — глубокого изумрудного оттенка, который странным образом перекликался с цветом газона у нас во дворе.

— Этот, — сказал я раньше, чем она успела спросить.

— Зелёный? — Сетт прищурился. — Ты будешь похож на дипломата.

— Он и есть дипломат, — отрезала Кэт. — Ну, почти. Художник — это тоже дипломат, просто говорит не словами, а красками.

— Вообще-то, я говорю ещё и словами, — заметил я, пока белошвейка прикладывала к моей груди изумрудный отрез, и мы оба удовлетворенно кивнули.

— Вот, — сказала она так, будто ставила точку. — Это то, что нужно. Я добавлю серебряную вышивку по вороту, и к вечеру ты будешь выглядеть как человек, который знает, что делает.

— Это будет иллюзия, — сказала Кэт, но беззлобно.

— Искусство и есть иллюзия, — парировал я.

Пока белошвейка снимала мерки, булавки и мел, разговор плавно перетёк в другое русло.

— Кэт, — Сетт прислонился к стене, скрестив руки на груди, и кивнул на улицу за окном, — твой отец, кажется, сегодня в оцеплении? Я его видел утром у казарм.

— Ага, — Кэт легонько оттолкнулась от стойки. — Подняли ни свет ни заря. Сказал, весь центр будут перекрывать.

— Из-за этого Самберса? — удивился Сетт. — Я думал, его повезут тихо, без лишней помпы.

— Как видишь, не тихо. — Кэт пожала плечами. — Мама говорит, шум подняли такой, будто он не человек, а целое природное бедствие.

— Он и есть бедствие, — спокойно ответила госпожа Линна. — Я помню его до восстания.

Она замолчала, поправляя складку на моём плече.

— Он приходил в эту мастерскую.

— Сюда? — Кэт вскинула брови.

— Да, я как-то шила ему парадный мундир. Лукас тогда был... другим. Лучшим на курсе коллегии, гордость Солстейна. А потом что-то сломалось. Война. И он переступил черту, за которую не возвращаются. Энтропист. Знаешь, что это значит?

— Что это исключительно редкий тип магии, — тихо сказал я.

— Да. И что магия эта чаще губит своего носителя, чем его врагов.

В груди отозвался глухой удар — не боль, а так, словно где-то далеко рухнула дверь, и я услышал этот звук костями. Я заставил себя не дёргаться. Но внутри поселилось глухое, необъяснимое беспокойство — я и сам не понимал, за кого именно переживаю.

— А правда, что его сила сейчас заблокирована? — спросил Сетт.

— Правда, — кивнула белошвейка. — Но страх остаётся. Люди помнят, на что он был способен до того, как его отрезали от источника. Поэтому и оцепление, и гвардия. Скорее, дань прошлому, чем настоящей угрозе.

— Как пустой доспех в углу оружейной, — кивнул Сетт. — Внутри никого, а в темноте всё равно обходишь стороной.

Кэт хмыкнула и смерила его долгим, насмешливым взглядом:

— Надо же. Кадет, который гнёт подковы и проламывает тренировочные манекены, боится пустого доспеха. Тебе, наверное, в оружейную с фонарём ходить надо.

— Это не страх. Это разумная осторожность.

— Осторожность! — фыркнула Кэт. — Маг поставит барьер — и пусть хоть десять ржавых скорлуп на тебя идут.

— А ты успеешь поставить барьер, пока ржавая скорлупа уже летит тебе в голову? — спросил Сетт. — Я просто делаю шаг.

— Успею дважды.

— Один. И то — если я споткнусь.

— Хватит, — сухой голос госпожи Линны рассёк воздух. Она стояла, опёршись рукой о стойку, и смотрела на них как мать на двух неуёмных детей.

— Сетт, если ты не прекратишь, она тебя подожжёт. Кэт, если ты не прекратишь, он тебя уронит. Я не буду чинить ни костюм, ни переломы.

Тем временем белошвейка закончила с основными линиями и отступила на шаг, оглядывая результат. На манекене уже висело нечто среднее между сюртуком и фраком — строгий силуэт, изумрудная ткань, серебряная нить по вороту, напоминающая зимний иней.

— Шикарно, — выдохнула Кэт.

— Согласен, — коротко бросил Сетт.

— Через полчаса будет готово, — сказала госпожа Линна и, подхватив наряд, исчезла в задней комнате, где жужжала машинка.

Сетт проводил госпожу Линну взглядом, наклонился к Кэт и зашептал так, чтобы голос не долетел до задней комнаты:

— Вообще-то она сказала, что ты меня подожжёшь. Это значит — я представляю реальную угрозу.

Кэт подавила смешок и зашептала в ответ, почти не разжимая губ:

— Она сказала, что ты меня уронишь. По-твоему, это комплимент?

— Признание. Ты — огонь, я — сила. Ничья.

— Ничья, — передразнила она, скрестив руки. — Ладно. Пусть будет ничья.

— До первого реального боя.

— До него.

Они ещё перешёптывались, но я уже отключился. Слова белошвейки застряли в голове занозой. Война. Лукас Самберс перешёл черту после одной войны. После какой? Криольской? Отец прошёл три, но никогда не говорил, что они с Лукасом — маги одного поколения. Если Линна помнит его юным и подающим надежды, то отец должен был знать его куда ближе. Может быть, даже служить вместе. Может быть, они были не просто знакомы — а связаны чем-то, о чём в нашей семье молчат так же упорно, как о моём похищении. От этой мысли холодок пробежал по спине. Я не боялся Лукаса — я боялся той тишины, которой он был окружён в нашем доме. Тишина говорит громче слов.

— Элиот.

Я моргнул. Кэт смотрела на меня в упор, приподняв бровь.

— Ты опять отключился. У тебя привычка — уходить в себя посреди разговора.

— Прости. Задумался.

— О выставке? — спросил Сетт.

— О ней самой, — соврал я, но на этот раз в моём голосе, кажется, не было убедительности. Кэт заметила это — её взгляд задержался на мне чуть дольше обычного, но она ничего не сказала. Лишь кивнула на дверь в заднюю комнату:

— Костюм, наверное, уже готов. До галереи ещё идти и идти.

Я хотел ответить, но не успел — с улицы донёсся резкий окрик, за ним тяжёлый, синхронный топот множества ног. Сетт мгновенно развернулся к окну.

— Что там?

Я поднялся и подошёл к нему. Сквозь стекло было видно, как по мостовой бегут стражники, выстраиваясь в две шеренги. Торговцы торопливо сворачивали лотки. Прохожие жались к стенам. На лицах — тревога и любопытство вперемешку.

— Оцепление, — сказала Кэт, заглядывая через моё плечо. — Началось.

Шум нарастал. Уже не только топот — теперь к нему примешивались голоса, отдельные выкрики, где-то заплакал ребёнок и тут же осёкся. Толпа за спинами стражников волновалась, как вода в котле. Позвонки слиплись в ледяной ком, и я почувствовал, как они медленно сползают к копчику.

Сетт бросил взгляд сначала на меня, потом на Кэт, и в этом взгляде читалось то же, что я чувствовал сам: что-то надвигается. Что-то, чего мы ещё не видели, но уже не можем игнорировать.

— Отсюда мало что видно, — заметил я, присоединяясь к ним. — Только серые мундиры.

Кэт хмыкнула, и её лицо озарила та самая дерзкая улыбка, от которой у меня всегда пересыхало в горле.

— Крыша, — сказала она.

— Что? — переспросил Сетт.

— У мастерской есть выход на крышу. Мама иногда сушит там ткани. Поднимемся — увидим всё.

— Это законно? — спросил я.

— Какая разница?

Она уже шла к узкой лестнице в конце коридора — той, которую я никогда раньше не замечал. Сетт молча двинулся за ней. Я на секунду задержался, взглянул на дверь в заднюю комнату — костюм, кажется, уже дошивали, — и пошёл следом. Ступеньки заскрипели под ногами.

Мы поднялись по крутым ступенькам, толкнули задвижку и выбрались на покатую крышу, выстланную старой черепицей. Отсюда открывался вид на всю улицу, уходящую к центральной площади. Черепица грела спину сквозь рубашку.

Внизу, насколько хватал глаз, тянулись двойные шеренги стражников. Толпа за их спинами притихла — тот особый, напряжённый шёпот, какой бывает только в ожидании опасности, даже если эту опасность везут в цепях.

— Вон, — вдруг сказала Кэт и указала куда-то вдаль.

Я прищурился. Сначала ничего не видел — только серые пятна мундиров. А потом разглядел: в начале улицы, там, где она выходила на площадь, появились первые всадники. За ними — тяжёлая повозка поверх которой была установлена большая металлическая клетка, вся в металлических полосах и защитных рунах, которые тускло светились даже при дневном свете. Колонна гвардейцев замыкала процессию.

Кортеж Лукаса Самберса начал свой путь по нашей улице.

Сетт, не отрывая взгляда от клетки, тихо проговорил:

— Ничего себе.

А я стоял и чувствовал, как «зерно» под рубашкой вдруг отозвалось слабым, но отчётливым теплом — и впервые за день мне стало по-настоящему не по себе.