Как Синька не мёд пил, а по забытым мирам ходил
- -
- 100%
- +
Попробовал он и травки, было, пожевать, но кишки пуще прежнего выть начали, еще и в горле совсем пересохло, пить захотелось. Ноги от голода и жажды плохо идут, в глазах совсем темно стало. Но Синька тут уж свою пожизненную вредность и включил. "Ах, ты пёс его распёс! Не взять меня голыми руками! - словно в бреду сам себе говорит, да по тропике ноги волочит, - Испытанье мне такое решили устроить!? Закинули в хренову даль , голодом и жаждой морите!? Думаете, что совсем я никчемный, ни на что не годный!? Так вот вам сюрпризец! Пёс его распёс!"
Так сам себя уговаривает, и даже надежду себе придумал, что жилище какое впереди быть должно, а там и еда. Вроде даже и полегче стало у него на душе. Повеселел Синька, обрадовался, что, вроде, он сам себе хозяин, а тут глядь: на его пути колодец стоит.
- Ага, пёс его распёс! Значит правильно я все делаю! - думает про себя Синька, - Вот оно, подтверждение! В сказках всегда награда для тех, кто безвинно страдает и мается есть!
Подошел он к колодцу и, хоть жажда его невыносимая мучила, подивился да полюбовался странностями сооружения. А дивиться и любоваться было чем. Из далека понятно было, что это колодец, потому как журавль над сооружением имелся, небольшой такой, но журавль и ведерышко небольшое приторочено, как и положено. А сам колодец, видно, с древних времен здесь стоящий, а потому у основания замшелостью покрывшийся, из белого и черного камня по кругу выложен, как говорят, в шахматном порядке. Но это еще не все дивное.
На каждом камне изображеньице имеется, мастером-рукотворником созданное. Рядом с колодцем - лавочка низенькая, мол, присядь , путник, водицы испей, отдохни да картинками на камнях полюбуйся. Загляделся, было, Синька на камни, странность увидел: на белых камушках мастер веселых людей изобразил, с лицами добрыми. А вот, черные картинки Синьку даже испугали, отпрянул он, начав их разглядывать и ни с того ни с сего перекрестился даже, хотя уж думал и не помнит, как это делается. Но и Боженьку со страху вспомнил и Святых Угодников.
Но делать-то нечего! У колодца быть, да водицы не испить - это не про Синьку. На всякий случай еще раз перекрестившись, да стараясь на камни черные не смотреть, подошел Синька к колодцу, да и за журавль взялся.
Взвизгнул жалобно журавль, забренчало ведерышко цепью к нему привязанное, а Синька знай себе опускает цепь в колодец. Перебирает цепь, перебирает, да не слышно, чтоб ведерышко о воду бультыхнулось. Глянул Синька вверх - вот, он, журавль рукой потрогать можно. Глянул Синька вниз, да и закружилась у него голова. Отпрянул было, но пить-то хочется. Он по-новой в колодец и заглянул...
Только, не зря же издавна говаривают, что нельзя в колодезную воду долго глядеть. А Синька-то загляделся, не понимая, от чего ведерышко-то не в воде до сих пор. А как загляделся, так и наплыла на него тьма, нахлынула, всю жизнь перед глазами пролистала, да на детском воспоминии Синькин разум и задержала...
- Ты, внучок, пока я в больнице буду, покорми мою Мурку. Молочка ей наливай. Пусть в бане пока поживет. Ты ее вечером на улицу выпускай, чтоб погуляла. Она далеко не уйдет. Да обратно в баню, потом. Боюсь собаки вон бегают без привязи, а у нее котятки скоро появиться должны! - наказывала бабушка, - Не забудешь, кормить-то?
- Да, как забуду бабушка? Не тяжело мне! Не переживай...
Забыл! Забегался! С пацанами то речка, то озеро, то футбол, то рыбалка!
Вернулась бабушка через несколько дней из больницы, а кошка ее любимая, Мурка, в бане мертвая около двери лежит. Дверь исцарапана вся, видать до последнего Мурка за жизнь свою боролась. Плачет Синька - мальчишка двенадцати годов от роду, жалко ему Мурку, стыдно бабушке признаться, что забыл он. Забыл! А Мурка умерла! Бабушка внука по голове гладит и приговаривает:
- Не плачь, внучек! Котяток она ждала. Видать что-то неладно было. Ты же ведь кормил ее!?
А мальчишка кивает, мол, кормил...
Отпрянул Синька, свалился рядом с колодцем и заревел вдруг, как тот мальчишка двенадцатилетний, что обещал да не сделал. Плакал и приговаривал: "Прости меня, бабушка! Прости меня, Мурка! Ой, пёс его распёс, простите меня!"
Ревел Синька ревел, да совсем из сил выбился, уснул. Спит и сон видит. Буд-то сидит Мурка рядом с ним у колодца, белую мордочку лапкой моет. Вымыла да на Синьку зелеными глазами уставилась.
- Реви не реви, а горю рёвом не поможешь! - говорит она Синьке человеческим голосом, - Давно простила я тебя, а вот, когда умирала с детишками своими нерожденными, тогда зла я на тебя была. Нехорошего тебе пожелала. Колодец этот не простой, сам уж понял, вижу. Это колодец забвения, показывает путникам то, что забыто, но душу мает. И водица в колодце тоже непростая. Живая водица-то. Ты дар колодцу оставь, а у воды прощенья попроси. Может очистится душа-то твоя...
Синька к кошке, слова сказать не может, погладить ее хотел. Но Мурка промурлыкала ему что-то похожее на: "Свидимся еще!" , - да и исчезла.
И Синька, тут, глаза открыл. Лежит в небушко голубое смотрит, про бабушку, Мурку и свой сон невесело думает. Стыдно за детский свой проступок, за безответственость, за то, что бабушке наврал. А пуще всего стыдно, что по его вине Мурка погибла. Давно все было, в детстве, забыл тогда об этом Синька, через месяц, потому что не хотел помнить. А надо же, сегодня вспомнил...
Тут в животе Синьки снова выть начало, мол, есть хочу. Вскочил Синька на ноги, достал из сумки пирожок и, не задумываясь, осторожно на край колодца положил.
- Вот! Дар это!" - смущенно сказлал он сам не зная кому, да глубоко вздохнув, в колодезную глубину опять глянул. Ничего. Далеко внизу небо голубое отражается, облака. Цепь, что ведерышко держит под водой, змейкой под эту воду и убежала. Потянул Синька за цепь, смотрит - ведерко показалось. Веселее стал Синька руками перебирать, вот и водица.
Поставил Синька ведерышко на край колодца и говорит:
- Прости меня! Прости, меня бабушка, что наврал я тебе, что забыл про Мурку. Прости меня Мурка... Простите меня все...
Договорить толком и не успел, а над ведерышком вроде как рука чья-то появилась. Синька и не понял ничего, а рука воды из ведра зачерпнула и в лицо ему плеснула. Не грубо, а так, как мамка в детстве умывала. Умыла и исчезла рука-то. А у Синьки на душе, вроде как, легче стало. Отступило воспоминание стыдное, осталось памятью о доброте бабушкиной, да убеждением твердым, что выполнять обещанное надо, да уметь признавать вину свою.
Наклонился Синька над ведерышком и прильнул, наконец губами к воде... Напился Синька водицы, и, вроде, жить захотелось. Есть-то, по-прежнему хочется, но кишки уж так громко не воют, и голод тоску не нагоняет. Оторвался Синька от водицы студеной, выпрямился да потянулся хорошенько. Почувствовал, что, буд-то бы, силы в нем прибавилось, да и в мозгах, тоже, посветлело и прояснилось чуток.
- Вот, ведь, пёс его распёс! - подумалось Синьке, - Иду не знаю куда, не знаю за чем! Или же в правду, старушенция меня сюда жениться отправила!? А коли жениться, так чего кругом ни души? Хожу, словно, один я в мире!?
Синька оглянулся кругом, березки кронами шуршат, в их ветвях птички щебечут птичьими делами занимаясь; небо над головой голубое-голубое.
- Хорошо! - подумал Синька, - Только, ведь, не старушенция меня сюда отправила! Я и забыл совсем! Мне ж девица, которая суженным назвала, так и сказала, что дождалась меня на острове Буяне! Ах, ты, пёс распёс! Вот дурень-то! Точно! Бабулька- то, только сумку мне дала да идти сказала!
Синька аж вспотел, от сделанного им открытия. В который раз уж оглянулся он кругом, да на лавочку у колодца присел, чтобы думалось-то лучше.
- Ну, да! Пёс распёс! - размышлял Синька, закрыв глаза, да солнышку лицо подставив, - Она так и сказала! А что это значит? Как попал я сюда? Упал, очнулся - гипс!?
Расстянулись Синькины губы в беззаботной улыбке, когда он старую шутку вспомнил.
- Ладно, не гипс, а остров. Остров Буян! Короче сказочный это остров, а я, получается в сказке! Вопрос: в какой? Или это моя сказка?
Синька открыл глаза, поискал глазами сумку, что старушка ему в путь дала. Нашел, повертел сланцы в руках, да назад засунул. Бутылку пустую достал.
- Эх, ты, пёс распёс! Бабка сказала, чтоб с умом тратил я это богатство дурацкое! А как использую, так все, копец, самому выкручиваться! - Синька в ведерышко с водой заглянул, - А мне бы водицы с собой набрать... Вдруг, наберу, а бутылка исчезнет? Ай, была не была!
Держит Синька бутылку полную воды в руках, ждет, что исчезнет та, пропадет бутылка. А она не пропадает. Стекло запотело снаружи, помутнело, все по законам физики, как и положенно, внутри-то водица студеная, а снаружи жара сорокоградусная. Засунул Синька бутылку-то в сумку, минут пять посидел, подождал чего-то. А потом схватил сумку, да заглянул во внутрь. Бутылка - в сумке полнехонькая лежит, себе, полеживает, никуда не исчезает! А значит, так тому и быть. Пора бы и путь продолжить. Напился на дорожку Синька еще раз из ведерышка, сумку подхватил, на плечо повесил, да зашагал по тропинке дальше.
Идет, по сторонам глядит, вспоминает, как в детстве с бабушкой по грибы и ягоды в лес ходил. Идет, на тропинку-то не шибко смотрит. А чего на нее смотреть, она впереди бежит, твердая да утоптанная, ноги по ней сами шагают.
Шагали-шагали, да запутались, заплелися меж собой, от чего взмахнул Синька руками, да шлепнулся задом-то о землю. Шлепнулся и сидит, не поймет, чего вдруг. Дорога ровная, ни корней на ней, ни сучьев! Чего упал? Глянул на ноги-то, а ноги в валенки огромные обуты! Смотрит Синька на валенки-то и удивляется не тому, что они неизвестно как на ногах его появились, а тому, что уж больно они большие. Такие, словно с великана сняты. Поудивлялся Синька, снял их, да голову по привычке чешет: чего с ними делать-то? Взял, да и поставил под березкой, не тащить же их с собой. Закатал Синька штанины на штанах, носки снял, да путь свой решил босиком продолжить, благо, что жара вокруг. На всякий случай сумкино содержимое проверил - все ли на месте - да дальше зашагал.
Не успел и пары шагов сделать, а ноги снова заплелись. Синька глядь, а валенки-то снова при нем, идти мешают.
- Ах, ты, пёс его распёс! - думает Синька, а сам по сторонам внимательно поглядыаает, - Кто это шуточки решил пошутить!? Не иначе чье-то колдовство дурацкое!?
Пооглядывался, никого не увидел. А оно и понятно, как увидеть того, кто этого не хочет!? Видит Синька, только, что лес странноватым стал. На березках вместо листочков - иголки появились, кое-где пеньки кверх ногами торчат.
Перевернул Синька пенек, что рядом с тропинкой обнаружился, да и уселся на него: сидит ждет, про себя думает, что шутник сам покажется, а сам все больше удивляется. А и есть чему удивиться, потому как мимо заяц проскочил окрасом на шмеля похожий, а потом рядом на кусту, вдруг грибы появились. Висят всякие разные словно яблоки на яблоне. Синька к грибам руку протянул, а они словно мыльные пузыри, лопаться стали.
А потом куст и вовсе, зашевелился, затрес ветками да и отправился в глубь леса.
- Да, кто же это шутки шутить удумал, пёс его распёс!? Выходи, шутничок, может и я тебе нашучу!
Крикнул, Синька, а сам оглядывается- не покажется ли кто? Да, только, шутник не нашутился еще, видать, и показываться не собирался вовсе. Зато появился на тропинке дедок маленький да босоногий, на Духа Печного похожий. Разница, только в том, что тот розовый да упитанный был, а этот сухонький да растрепанный.
Ковыляет дедок, потихонечку, видать устал, умаялся от жары. Вскочил Синька, рад-радехонек встрече. Вдвоем-то веселее шагать будет, да и, может, дедок порасскажет чего про остров этот Буян.
Дедка близко подошел, а Синька, вспомнил сказки, что в детстве читать любил, низко так до земли деду поклонился да и говорит:
- День добрый, дедушка! Присядь со мной, отдохни, да расскажи, куда путь держишь!
Глава 4
Дед на Синьку удивленно глянул, да пальцем у виска покрутил:
- Ты чего это, паря, раскланялся тута? Из ума что ли выжил, а ли голову мне заморочить хочешь?
А сам, таки, уселся на пенек, на котором до того Синька сидел. Уселся, ногу на ногу закинул да пятки свои разглядывать стал.
Синька-то оторопел сперва от неприветливости деда, но увидел, что тот огромные водянистые мозоли на пятках натоптал, того и гляди лопнут. Жалко стало Синьке деда, помочь захотелось, а как, не знает. Вспомнил он, что в сумке у него бутылка с водой есть, а вода та, вроде как, живая. Вынул Синька бутылку из сумки да деду протягивает:
- Возьми, дед, напейся, да и мозоли свои помочи. Авось полегчает, пёс его распёс!
Дедок кряхтит, но от воды не отказался, взял, отпил чуток. Потом обратно Синьке протянул. Тот рукой махнул:
- Ты досыта пей, пёс его распёс! Напивайся! И раны свои помой тебе говорю!
Замер дедок на мгновение, словно сомневаясь, а потом послушался чудаковатого мужика что кланяться ему тут принялся. Отпил он еще водицы, преобразился, вроде, даже помолодел. Да и мозоли мыть не пришлось - на глазах стали затягиваться, словно и не было их никогда.
Синька на деда-то молча пялится, чудесной воде удивляется, а дед кряхтит, да на него из под седых бровей поглядыаает и молчит. Неловко от молчания этого Синьке, да что поделаешь, коли дед-то неразговорчивый. Повернулся он к нему спиной, да уж путь свой собрался продолжить, да тут дедок-то и спросил:
- Ты кто таков, паря? Куды идешь?
Мигом развернулся к старику Синька, да тараторить начал, словно не мужик взрослый, а парнишка маленький:
- Я, дедушка - попаданец, пёс распёс! Так в моем мире называют людей, которые, ни с того ни с сего, умудряются куда-то в чужой мир попасть. Зовут меня Синька. А иду я прямо за своей суженной. По пути ума набираюсь.
- Ну-ну! Много, видать, набрался, коли в такую жару мне всю воду-то отдал! Но это дело твое! А, можеть, и поесть у тебя отыщется?
- Нее, дедушка! Не отыщется! Был пирожок, да я его уже отдал!
Синька для достоверности-то сумку свою деду показывает. Тот и заглянул. Потом на Синьку глаза поднимает и с укором, так, говорит:
- Нехорошо, паря, стариков-то обманывать. Тута у тебя пирожков-то, на роту солдат хватит!
Синька сумку хвать, а она и вправду полна пирогов. Ничего Синька не понял, откуда богатство такое взялось, молча сумку деду отдал, мол, угощайся. Дедок и угостился. А чего не угоститься, раз предлагают.
Стоит Синька, и опять молча глядит, как дед пироги жует да водицей из бутылки запивает. Пару раз даже слюну сглотнул, уж так аппетитно дедок чавкал. Так и стоял бы, глазел, если бы дедок-то, сумку ему не протянул, да не сказал, мол, тоже, угостись. Взял Синька пирожок, удивленно в руках повертел, не зная как объяснить, появление такой роскоши, а потом с удовольствием откусил.
Пирожки-то, еще тепленькие были. Начинка - всякая! И с картошкой, и с грибами, и с ягодами. Наелись путники досыта, водицей студеной запили, да и разморило их на солнышке, вроде, в сон клонить стало. Тут дедок хлопнул себя по коленкам, да и спрашивает:
- А чего, паря, ты пока через заколдованною рощу шел, с тобой ничего странного не случалось?
- Какую рощу?
- Дык, ряхову! Ты чё, не видишь, что ли?
Дед рукой махнул вокруг. Оглянулся Синька. Ничего странного, лес как лес. Ну есть странности, так они не глобальные, чтобы их обсуждать.
- Ты, дедушка, голову мне не морочь, пёс распёс! Она у меня и так замороченная! А странность была, вон, около пня валенки! Сами собой на мои ноги обуваются, да идти мешают, пёс его распёс!
- Валенки, говоришь! - дедок встрепенулся, к валенкам, словно, белка, юрко так бросился. Обхватил обеими руками. Еле-еле их до пня по очерди доволок, такие огромные, - Так, говоришь, они тебе без надобности?
- Совсем не нужны, - отвечает Синька, а сам во все глаза смотрит, как дед с пня в валенки лезет.
Смешно Синьке, но он виду не подает, помог деду, придержал того подмышки, когда тот чуть с пня-то мимо валенок не упал. А дед довольнехонький стоит, валенками любуется, руками их поглаживает. Валенки-то, дедовы ноги, не до колен даже, а целиком спрятали.
Синька думает, как же дед теперь двигаться сможет, он-то, ведь, не смог. А дед не горюет, что большие, а говорит вдруг, к валенкам обращаясь:
- Погуляли и пришли
Вновь, хозяина нашли!
По семи путям пойдем -
И счастливый путь найдем!
И тут, прямо у Синьки на глазах, в одно, мизерное мгновение, черные растоптанные, подшитые каким-то великаном, валенки превратились в кросовки, такие, какие до валенок на Синькиных ногах были да исчезли в неизвестном направлении. Синька смотрит на чудо такое, глазам своим не верит. Кросовки и его и не его: эти вроде, поновее будут. А дед-то улыбается, ногами притопывает, довольнёхонький!
- Эх, паря, давай-ка, познакомимся! Я - Ряха! Советую с Неряхой не путать, потому как, мы с ним даже не родня! Моя, вишь, фишечка в том, чтоб несуразность какую создать, да запутать кого. Вот тебя запутал и обувку новенькую себе справил!
Синька деда слушает, да весело ему становится от того, как лихо провел его старикашка. "Как он, там, сказал? Ряха!? Ах, ты пёс тебя распёс! Ну пройдоха!" - восхищается Синька про себя-то, а сам во все глаза на деда глядит, смеяться даже начал:
- Слушай, дед, у нас ряхой морду толстую называют! Тебе до такой - оооой как далеко!
- Так, то у вас, паря! А у нас синьками тоже девок синеглазых кличут, ты же не девка!
Вот, похохотали они друг над другом, да перешучивались, а потом Ряха и рассказал Синьке про ряхову рощу. Вернее Синька-то сам догадался, что это его, Ряхи, лес, что это он, суету и несуразность здесь создает. Ну а Ряха и подтвердил, что скучно ему живется. Путники редко хаживают, а потому как только кто забредет, так уж тут он и старается душу отвести. Кого в одежку чужую нарядит, кому рога приделает или копыта, иногда может деревья такими большими сделать, что путнику кажется, что он лилипутом стал, а может и наоборот. Шутки-то, от того зависили, какой человек по роще идет.
Вот, болтали они так, у пенька сидючи,а время-то уж к вечеру. Спохватился Синька, что дальше идти ему надобно, а Ряха и говорит:
- Эх, паря, далеко тебе еще через лес шагать. А лес-то дальше непростой! Мой-то здесь у пня и кончается. А дальше уж начинаются владения дяденьки Лешего. Кабы знал я, где суженная твоя живет, так проводил бы. Да, только, я вишь не знаю, а шляться по лесу, где Леший хозяйничает, мне без надобности. За то, что помог мне, напиться дал да накормил, помогу советом. Хочешь совет-то?
- А почему бы и не послушать, пёс его распёс!? Я с недавнего времени большим любителем советов-то стал!
- Тады, слушай внимательно. Лес этот непростой разные чудности в ём происходить могут. Леший, мой сосед, так тот ночами не спит. Вот ежели ты ему не поглянешься, так из лесу выйти не даст тебе, и будешь ты до конца времен бродить там...
- Так и чего мне делать?
- Ты, паря, это... Ежели, почуешь, что что-то плохое твориться начинает, не пужайся. А скажи такие слова: "Здравствуй, Хозяин леса! Помоги, а не погуби!" Коли не поможет, ведь Леший-то и нерасположен может быть и настроение плохое, так ты на пеньке, каком, дар ему оставь. Коль и это не поможет, то уж тогда, свою одежонку сымай, на леву сторону выворачивай да надевай! Тогда, может решит Леший, что ты неправильный человек, так отвяжется, не станет обижать и морочить.
- Ух, ты пёс его распёс! Ну и наговорил ты мне, дед! Запомнить бы мне все. Ну, а тебе - спасибо за совет, за пироги... Поторапливаться мне надо, дедушка...
- Вот и поторапливайся, внучек! - ехидно сказал Ряха и исчез, как буд-то и не было его тут.
Уставился, было, Синька на то место, где только что дед стоял, да спохватился, что топать дальше надобно. Сумку свою подхватил, заглянул - полна сумка пирогов в полотенце завернуты, сланцы злощастные на дне. "Бутылка! - спохватился Синька, оглянулся - а нет ее, пропала, - Да, и фиг с ней!"
Ступил Синька на тропу и зашагал в настроении не просто хорошем, а прекрасном. Пирожок на ходу жует-пожевывает, кишки свои радует. Только в скорости и странности появляться начали. Сперва разглядел Синька, как из дупла на дереве заяц вылез, да словно белка, с ветки на ветку скакать начал. Потом, вдруг, по имени его кто-то окликнул. Ну, а уж когда увидал Синька, щучий хоровод вокруг странного вида коряги, по форме похожей на русалку, то понял он, что заприметил Леший его, да баловаться начал.
Остановился Синька, потоптался на месте, достал пирог из сумки, на пенек положил, да и говорит:
- Здраствуй, Хозяин леса! Помоги мне, не обижай!
Прислушался - тишина. Решил Синька, что отстал от него Леший, принял пирожок, да и если не поможет из лесу выйти, то хоть мешать не станет. И потопал дальше. Да только стало ему чудиться, что кто-то в спину ему нехорошо смотрит. Чудится-то чудится, а оглянуться Синька не хочет, потому как думается ему, что оглянувшись, он такое увидит, от чего и в штаны наложить недолго. Тут стали ему на деревьях рожи разные мерещиться, а потом уж показалось, что шел он уж тут.
Остановился да махнул Синька рукой, снял всю одежонку, на левую сторону вывернул да обратно натянул. Пока переодевался, удивляться не переставал, потому как одежда-то вся, вроде как, не его вроде. Но об этом Синька решил на ходу поразмышлять...
Ну так вот, переоделся Синька, да путь свой продолжает, а сам думает: "Чё это за прикид на мне, пёс его распёс? Похоже, что костюмчик это мой, который я на Последний звонок в школе надевал! И чего он на мне, вдруг? Наряд, свадебный, для суженной, которую ищу? Или..."
Замер Синька на месте, как вкопанный, по спине холодок пробежал, жутко стало ему от догадки страшной. Стоит он на месте, а вокруг-то темнота сгущается, по земле туман ползет, заколдованный лес звуками загадочными пугает; деревья вокруг зашевелились, хоровод устроили, кривляются да к Синьке ветки-руки тянут. Только стоит Синька на месте, не двигается, все равно ему вдруг стало, пустые, потухшие глаза в землю смотрят.
Тут позади Синьки топанье громкое да шустрое послышалось, не оглянулся даже Синька, стоит как вкопанный. Топанье-то приблизилось и замолкло рядышком.
- Ты, чё это, паря, стоишь-то? Я уж думал и не догоню тебя! А ты - вот он! Стоишь истуканом! Испужался чего иль созерцанием занят?
Глядит Синька на деда запыхавшегося, не знает чего ему ответить. Да и чего отвечать, коли Ряха, этот, не настоящий, а глюк, наваждение, плод воображения, как говорится. Думает так Синька и молчит.
- Ты онемел что ли, паря? - дед не унимается, хлопнул Синьку по локтю, выше-то достать не смог, - Ты, эта, шевелись! Торопиться нам надобно!
- Куда торопиться, пёс его распёс! - заорал вдруг Синька, да сник, - Куда мне спешить теперь, коли помер я?
Уселся Синька на землю, прямо там, где стоял. Посидел немного, а потом и вовсе лег. Лёг и руки на груди сложил, точь в точь, как покойникам в гробу делают. Лежит, дышать перестал, точно покойник. С минуту лежал, а потом глаза как вылупит, да как закашляет. Полной грудью воздуха набрал, выдохнул, а потом еще и еще.
- Как же так, пёс его распёс! Почему ж я дышу-то, коли помер?
- Ты эта, паря, пошли, давай. А я расскажу тебе кой-чего. Пойдешь?
Посмотрел Синька на дедка, на надежду вопросительную в глазах его, да и подумал, что пойдет, что послушает, чего такого тот скажет. Не потому что ему, Синьке, интересно это, а потому что бежал Ряха, догонял его и помочь хотел. Потому что думает этот дед, что он, Синька, человек хороший, а так о нем уже никто давно не думает. О нем вообще уже не думает никто. И шагнул Синька вперед, и пошел, а Ряха рядом зашагал.
Совсем темно вокруг. Туман, что по земле полз, теперь к верху подниматься стал: ватными лохмотьями за ветки цепляется, молочными разводами небо закрывает, звуки лесные корежит да шаги заглушает. Мрачно, холодно и жутко.
- Ты это, паря, фонарь-то, с кармана вынь, а то потеряем тропку, так ищи ее потом...
- Какой еще фонарь? - буркнул Синька деду, но руку в карман сунул, обожгло пальцы чем-то горячим, словно крапивой, - Ах, пёс его распёс!
Синька руку-то из кармана выдернул, а на ладони шарик малюсенький белым светом сияет, пульсирует.
- Ты, эта, не пужайся! - Ряха шарик-то в руку взял да на конец ветки, тут же подобранной, каким-то чудом прилепил.
Поднял ветку повыше, шарик словно силу стал набирать - все ярче и ярче светить начал. В его свете и туман, словно испугавшись, отступил, рассеялся вдоль тропинки.
- А я, эта! Гляжу - звезда покатилася. Гляжу - в след тебе прямехонько. Эх, ты думаю, догнать надо, проводить бы до Калинова моста-то. Да...
Не удивился Синька объяснениям деда, решил, что на острове этом, иллюзорном, все, что угодно случиться может. А раз так, то почему бы и звезде сияющей с неба не скатиться и в карман к нему не залететь.