Как Синька не мёд пил, а по забытым мирам ходил

Глава 5

- Да ты уж и сам почти понял. - проворковал Ряха в ответ, - На острове Буяне ты, паря. В том месте, про которое ты с детства из сказок узнал и , которое, в голове твоей, местом странным и загадочным обозначилось... Только ты думал-то, что сказки это, так, враки! Выдумка, чтобы детишек баловать. Так я тебе скажу - вам так думать удобнее! Вот вы и не верите в то, что объяснить не можете!

- Значит, правильно я понял, что помер, пёс его распёс?

- И правильно и не правильно!

- Как так?

- Ты, паря, эта! Не перебивай! Послушай меня. Но, для начала, ответь мне: что такое жизнь по твоему?

Не задумываясь ответил деду Синька:

- Жизнь - это когда живешь! Дышишь, ешь, пьешь, по земле ходишь, на мир глядишь...

- Так-то оно все правильно ты говоришь. Только умер ты, паря, не вчерась. Ты давно умер. Когда вот эту самую жизнь, мамкой тебе подаренную, предал, тогда и помер. Лет-то тебе сколь?

-Тридцать...

- А кто ты в мире своем? Че сделал? Кого уважил? Любишь кого? Кто тебя любит? Кто плакать по тебе в твоем мире будет, знаешь? Кто весело тебя вспомнит, кто пожалеет?

Молчит Синька, нечего ему ответить на дедовы слова. А дед не молчит, дальше соль на раны сыплет:

- А я скажу тебе, паря, что нашелся в твоем мире человек, что у Бога за тебя попросил. Нашелся, и второй шанс тебе вымолил, а потому ты здесь! Ходишь, бродишь, ищешь. А дойдешь ли, сможешь ли понять, даже Бог не знает. От тебя все зависит. Нету смерти, паря! Путь есть. У каждого свой. Куды приведет тот путь - никому неведомо...

- Философия, это, дед, пёс его распёс! Демогогия какая-то...

- Философия говоришь!? Может и философия. Только, вот он, ты. Ходишь, дышишь. Даже пироги уплетал за обе щеки! Так ты живой или мертвый? Как думаешь? А я тебе скажу. Нет сейчас тебя в твоем мире. Исчез, буд-то и не было! Здеся ты, целиком и полностью. Потому, что путь твой сюды повернул. Значит надобно так. Ну, а если нужен там кому, так вернешься, куды же ты денешься-то!? Среди миров разных, видишь ли, равновесие быть должно, понимаешь?

Топает Синька рядом с Ряхой, слушает да вникает. Хочется ему верить, что не все еще, не конец, что продолжается жизнь...

Тут, в воздухе запах появляться начал. Принюхался Синька, не поймет, то ли угаром, то ли травой какой шибко завоняло, то ли вместе - и тем и другим. Ряха тоже носом зашмыгал, тоже запах смрадный учуял.

- Чё это, дед?

- Близко мы уже. Дотопали. Мост Калиновый впереди через речку Смородину.

- Помню-помню! Читал в детстве я про эту речку и мост. Обычно там богатыри с чудо-юдом сражались. Сдох, что ли, пёс его распёс, чудо-юдо-то, что вонь такая стоит!?

-Эх, тебе бы, паря все шутить да подшучивать... Речка, эта, воняет! Нету там сейчас никакого юды! Потому и Смородина, что смердит!

- Ух, ты! Пёс его распёс! А я думал ягоды там растут. Помню, мамка вкусное варенье варила... А мост? Тоже с кандебобером, каким?

- Ох, непростой мосток этот, паря! Ох, не простой! Из железа каленого сделанный, да огонь в себе затаивший. Не каждый по тому мосту идти может, а потому провожатый на мосту имеется. Только замудрен и провожатый тот. Ох, как замудрен! Плату берет за помощь свою. Плату такую, что огнем в душе след оставит, выжгет, страдать заставит. Никуды от платы этой не денешься, если хочешь из безвременья выбраться. Но, плату получив, сжалится проводник, зелье даст, чтобы залечить рану саднящую. Тут уж тебе решать: испить зелье, чтобы забыть, то что каленым железом выжжено будет, либо помнить... Но другого пути нету, паря. Не захочешь через реку идти, неволить никто не будет. Останешься в безвременье до той поры пока память о тебе в мире не истлеет. Может долго это; может, миг один; может - вечно...

Глава 6

Горит, сияет звезда у Ряхи на ветке ярким синеватым огнем, далеко путь освещает. В свете этом, то на самом Ряхе одежка сменится, то на Синьке новый прикид появится.

Не удивляется уже ничему Синька; заметил, только, что другая одежа появляется, когда Ряха на него посмотрит.

- Ты зачем это делаешь, пёс его распёс!? Чего это я, как на показе чудной моды тут вышагиваю?

-Так не нарошно это, паря! Само, вишь, выходит. От нервов.

- Тебе-то, чего нервничать? Испытание мне предстоит, а ты психуешь.

-Так-то, так...

- Эх, ты, деда! Не веришь ты совсем в меня, видать! Пройду или нет - посмотрим! Ты, вот, что мне объясни... Только не ври! Уговор?

-Так, а чё врать-то? Спрашивай. Чего знаю - о том скажу, а коли сам не ведаю - так не обессудь...

- Целый день я тут брожу, а ни одной души, кроме тебя да Духа Печного не встретил. А еще - почему у меня никаких способностей не появилось, ну, волшебных?

- Ну, так, а какая душа тебе тут должна встретиться-то? У Проведения на все свои планы, а значимо и встречи! - загадочно да двумысленно изрек Ряха, - А то, что у тебя способностей не возникло, так они тебе вроде без надобности. Пока, без надобности! Ты ж ни с кем не борешься, не сражаешься, тады зачем они тебе!?

- Так-то, да, пёс его распёс! - начал было Синька, но тут, в далеке, в темноте кромешной, что звезда не рассеяла, замаячило что-то огненнокрасное.

Стали ближе подходить, и затаил Синька дыхание, глядючи на картину, какая в уме пониманию не поддается. Плещется прямо на пути речка-переплюйка. Такую и вплавь перемахнуть легко. Да, только, непростая-то реченька эта, а река Смородина. Не водица в ней меж берегов плещется, а колышится, шевелится черное нечто.

- Забудь-трава это. - слышит Синька голос Ряхи, - Мерзкая до невозможности! Вон как разволновало ее, глянь-ка! Рассмердилась донельзя...

Не слышит Синька деда, задыхается, потому как забудь-трава темными волнами на берег накатывает, молчаливым криком уши закладывает, смрадом глаза жгет и душит, душит, душит...

Спохватился Ряха, видя, что дурно попутчику сделалось, дотронулся он звездой, что на ветке светилась, до Синькиного лба, отступило, спало наваждение - пришел Синька в себя, вокруг озирается, на реку со страхом смотрит. Над рекой-то мост перекинут. Мост такой, что лишь одному человеку по нему пройти можно. Да, вот только, и одному, как по такому мосточку идти, когда он из огня сотворен.

Кипит, плавится железо из которого мост сделан, летят брызги огненные в разные стороны, струями стекает огонь в речку Смородину, шипит на черной шевелящеся внизу массе. На самом мосту, вопреки всему разумному, еле-еле фигура одинокая виднеется. Женщина? Мужчина? Кто? Непонятно, потому как закрыто лицо белым балахоном.

Не стоит фигура, приближается. Медленно. Очень медлено. Плывет она по огненному мосту так, словно хочет дать путнику, к мосту подошедшему, шанс уйти, убежать, спрятаться.

Только не хочет Синька ни бежать, ни прятаться. Повернулся он к спутнику своему, тот звезду с ветки снял, да ему протягивает, мол, забирай. Отказаться хотел было Синька, да звездочка в еле тлеющий голубой уголек превратилась и сама в Синькин карман юркнула.

- Что за мостом, дед? - спрашивает Ряху Синька, - Стоит оно того, чтобы по огню-то идти, пёс его распёс!?

Пожимает Ряха плечами:

- Не скажу, внучек! Не хаживал! Не ведаю! Но коль мост перейдешь, то, считай, из безвременья выбрался, а там уж, бог даст, свидимся!?

Обнял Синька деда, да спиной к нему повернулся, чтобы к проводнику идти. А проводник-то - вот он! Рядом стоит, лицо в лицо рядом с Синькой.

Желтые глаза в Синькины глаза смотрят, плату просят. Открыл Синька душу для огненной платы.

Подкосилось и рухнуло от невыносимой боли Синькино тело на землю, затряслось в агонии и замерло безжизненно ...

Танцует Синька на дискотеке. Молодой, красивый, девчонки перед ним кружатся, каждая понравиться хочет. Никого не выбрал он пока. Улыбается им белозубой улыбкой своей, чтобы пуще млели, чтобы взгляд не могли оторвать.

Сильнее всех льнет к нему Светка, подружка его друга детского, закадычного, с которым в детском саду еще, друг на против друга, на горшках сидели. Мишка, друг его, с которым все пополам: и плохое и хорошее. С которым и в драках вместе тумаков получали, и на рыбалку, и секреты делили. Только нету сейчас Мишки в деревне, уехал на полгода, далеко, потому как учится друг аж в Москве, в универе. А подружка Мишкина - Светка, здесь скучает, с подружками на танцы бегает.

Синьке она тоже нравится, но она ведь Мишкина подружка, а потому - табу. Знает это Синька, всегда знал, никогда на Светку, как на девчонку и не глядел. А сегодня глянул. Выпил лишнего? Или шибко льнула Светка к нему, но глянул он на нее сегодня. И не просто глянул, провожать пошел. А может это она его, еле на ногах стоящего, провожала? Кто его знает. Только помутилось в Синькиной голове тогда, как и что случилось, плохо помнит.

Помнит, только, как кричала Светка, колотила его, царапала и вырывалась. Да, ведь, как девчонке со здоровенным парнем справиться-то? С таким как он, недавно с армии вернувшимся? Уверенным в себе, красивым и сильным. С таким, в котором похоть, спиртным подогретая, затмила и преданность другу, и уважение к его подруге, и совесть собственную. Когда злость, стократноусиленная Светкиным сопротивлением, глаза застлала и Синьку в животное превратила.

Очнулся, в себя пришел - плачет рядом Светка, обрывки одежды поправляет, проклинает его. Просит Синька простить его, только убегает девчонка, чтобы не видеть его больше, чтобы уехать завтра из поселка навсегда.

А Синька идет куда-то, встречает в летней ночи компанию подгулявшей молодежи. Молодежь веселится, гуляет, чему-то радуется. Рады и Синьке в компании. И продолжает он вливать в себя "беленькую" почти до утра. А утром, чуть живой от выпитого вваливается, наконец-то, домой.

Еле-еле до кровати добрался, чтобы прямо в одежде рухнуть на нее и провалиться в пьяный свой сон-дурман. Проваливаясь в забытье, слышит Синька, как мамка еле слышно зовет его: " Помоги, сынок! Плохо мне чего-то совсем, помоги. Сынооок..." "Потом! - думает Синька, засыпая, - Подожди... не сейчас..."

Просыпается Синька от жажды, горло пересохло, дерет глотку словно наждачкой. Синька пытается встать, но в голове огромный колокол стучит, не дает поднятся. Орет сын матери: "Мам! Дай воды!" Тишина ему в ответ, только часы на стене: "Тик-так, тик-так!" Он снова зовет, и снова, и снова.

И первый раз в жизни, мать не бежит по его зову, не старается ему помочь, угодить. Он встает и ковыляет к воде сам. В прихожей, на полу лежит ее тело. Мамка смотрит на него и не моргает. Просто глядит так, как только она, мамка, умеет, с любовью, как всегда, и с нежностью...

- Аааа! - орет Синька, - Ааааааа!

Стоят рядом над Синькой две фигуры. Проводник и дедок несуразный в белых кросовках. Текут слезы из желтых глаз проводника. Закрыл руками лицо дедушка Ряха, раскачивается из стороны в сторону, да бормочет что-то всхлипывая.

- Аааааа! - прокричал, провыл в последний раз Синька. Затих, лежит. Тело безвольное вздрагивает.

Через время, только, с трудом на ноги Синька поднимается. Нету дедушки Ряхи рядом, трется о Синькины ноги кошка Мурка: "Мррр! Говорила же, что свидимся, еще!" Гладит Синька Мурку по шелковистой шерстке, мурчит кошка в ответ ему, ластится. Поднял Синька кошку с земли, выпрямился.

Глядят в его глаза желтые глаза проводника. Долго глядят, пронзительно. Протягивает проводник Синьке медную чашу, до краев зеленым напитком наполненную. Смотрит Синька на зелье - велико искушение выпить и не помнить, забыть все. Но не может он. Нет, не может.

Качает Синька головой, глядя в желтые глаза проводника. Усмехается проводник поворачиваясь к Синьке спиной...

Глава 7

Стоит Синька и смотрит, как удаляется от него проводник.

Медленно. Очень медленно.

А Синька глядит ему в спину и думает о том, не окликнуть ли его, не испить ли все же зелья зеленого, чтобы забыть то, что десять лет другим зельем заливал да так и не смог залить. "Нет! Не забыть надо, пёс его распёс, а исправлять! - грустно думает Синька, да поглаживает Мурку, что уютно у него на руках, устроилась, - Да, только, как исправишь? Не вернется вспять время, не оживет мамка... Светка и Мишка!? Да они ненавидят меня оба... Ладно, разберусь! Главное - помнить, не забывать! Ради того, кто в моем мире мне второй шанс у Бога вымолил... А потому вперед, за проводником, пёс его распёс!"

Идет проводник, не оборачивается, белая фигура его уж на огненый мост ступила. Следом торопится, да остановился у моста Синька, страшновато ему в огонь идти. Мурлычет на руках Мурка, и слышится Синьке мамкин голос: "Ты сильный у меня, справишься! Не бойся ничего!" Вспомнил Синька, что в сумке у него сланцы лежат. "Зачем-то старушенция мне их с собой дала, пёс его распёс! - думает Синька. Достал он сланцы, да и сунул в них ноги, а потом, не раздумывая, ступил в огонь.

Зашипел огонь вокруг Синькиных ног, лижет легкую обувку, вот-вот вспыхнут, сгорят, оставив Синьку босым. Да только заговорила, видать, старушенция шлепанцы злощастные, а потому ничего огонь сделать с ними не может...Долго ли коротко ли шел по мосту Синька, то неведомо, только перешел он реку Смородину. Ступили, наконец, его ноги на другой берег. Оглянулся Синька, чтобы проводнику спасибо сказать, а позади ни реки, ни моста нету. Глянул он на ноги свои, а сланцы в пепел превратились и тут же осыпались.

Зашевелилась, заерзала кошка в Синькиных руках, на землю спрыгнула, потянулась, да уселась лапкой мордочку трет. А Синька вокруг смотрит - диву дается. Он-то думал, что перейдет через мост и случится диво-дивное - очнется он дома у своего порога, там где упал да головой о порог ударился. А оказалось, что пришел он на поляну какую-то.

Поляна, как поляна - ни ушей заячьих из птичьих гнезд не торчит, ни русалок, да и деревья рожи не корчат и ветки к Синьке, пугая, не тянут. Обычный лес кругом шелестит, звуками птичьими наполненный, на небе солнышко встает, в розовое да золотое это небо, окрашивая. Необычное на самой поляне перед Синькой предстало и к новым размышлениям привело.

Лежит, посреди поляны, огромный камень. Камень сразу видно, что непростой, потому как вся его серая поверхность непонятными знаками испещрена. На самом камне - такое же огромное гнездо. Гнездо дурацкое, как попало, на первый взгляд, из всякого хлама свито. Но самое чудное - это яйцо, в гнезде находящееся! Золотое, вроде, яйцо-то!

Подошел Синька к камню ближе, да рукой знаки, кем-то оставленные потрогал. Вокруг обошел, стал гнездо разглядывать. А и было на что посмотреть, потому как торчали из стен гнезда и ветки, и нитки, и лоскутки, и волосы разных цветов и оттенков. И все это было так уложено-то, что сразу понятно становилось - с умыслом они там находятся. С каким? О том Синька задумался на яйцо глядючи. Яйцо-то тоже - огромное. Ежели по нашим меркам, так размером с десятилитровое ведро будет. И цвет-то, у того яйца, подходящий для случая такого: золотой.

Вот, стоит Синька на данный натюрморт пялится во все глаза, а Мурка закончив мыться да умываться, к нему подошла да на камень-то и запрыгнула. Обошла гнездо кругом, близко-близко к яичку мордочку свою поднесла и, отражением своим, любуется.

- Ну! И чего мне с этим набором делать-то, пёс его распёс? - ходит вокруг Синька, - Какова цель на этот раз? Чего вспомнить-забыть надо? Чьи советы послушать?

- Мррр! - отвечает ему Мурка, - Ты глянь-ка, какое яичко! Не простое, а золотооое! Тёпленькое, такое! Потрогай!

Синька-то руку на яйцо положил, чувствует, что оно и вправду, теплое.

- Пульсирует, слышишь? - шепотом у Мурки спрашивает, - Интересно, что за птица его снесла и когда она прилетит?

- Не бойся, мррр, никто не прилетит... - кошка оторвалась от созерцания своего отражения, - Мррр, никто не прилетит, потому что это яйцо - не яйцо вовсе!

- Дааа!? - удивился Синька, - Ах, ты пёс его распёс! Тогда, что? Кусок золота? Так чего он пульсирует?

- Нет, не золото! Мррр! А пульсирует потому, что это сердце...

- Как, сердце, пёс его распёс!? Чье?

- Сердце острова! Мррр! И чего ты так глазки выпучил? У всего есть сердце, и у острова Буяна, оно тоже имеется. Вот оно!

- Слушай, Мурка, у меня тут в сумке пирогов тьма! Давай перекусим, а то у меня в кишках сосет просто. Хожу с полной сумкой пирогов, а у самого как в той сказке: по усам текло, а в рот не попало!

Вот уселись они рядышком с камнем, солнышко уж поднялось вовсю лучами своими землю согревает. Ветерок слегка деревья вокруг полянки покачивает. Птицы поют, насекомые какие-то стрекочут. Жует Синька пирожок, наслаждается вкусом его. Думает, что жить - хорошо!

- Слушай, Мурка, - вдруг, говорит Синька задумчиво, - А я ведь мост-то Калиновый перешел, да?

- Мррр! Да, - облизываясь отвечает ему кошка. - Тогда в чем же дело? Чего я все еще тут, пёс его распёс!? Почему не у себя дома на крылечке?

- Мррр! Ты когда нибудь про Явь и Навь слыхивал?

- Мир мертвых и мир живых это! Правильно? Про это я в школе еще читал, пёс его распёс!

- Мррр! Пррраавильно! Но не совсем! Про Явь, почти, и про Навь, почти...

Помолчала Мурка, по обыкновению своему мордочку вымыла. Синька же ждет терпеливо ответа от кошки, да очередной пирожок жует. На яйцо-сердце, сверкающее на солнце, поглядывает.

Вот закончила Мурка умывание свое, пожмурилась, подставив мордочку ласковым солнечным лучам, а потом, словно спохватившись, глянула на Синьку своими зелеными глазами. Синька от взгляда кошачьего жевать перестал да умный вид лицу своему придать постарался.

- Мррр! - одобрительно зажмурилась Мурка, - Видишь ли, Навь - это не просто безвременье, не только, обитель мертвых. Навь - это еще и пространство, где может происходить перерождение...

- Мурка! Пёс его распёс! - Синька даже подчкосил от возмущения, руки в бока упер да и уставился нехорошим взглядом на кошку, - Ты что, лекцию по философии мне читать будешь? Давай в другой раз, а!? У меня такое ощущение, что, чем дольше я между живыми и мертвыми нахожусь, тем больше у меня шансов не вернуться. Ты можешь толком мне сказать, по буквам, я где?

- Мррррр! - недовольно заурчала Мурка, и кончик ее хвоста начал нервно дергаться из стороны в сторону, - Сейчас ты у входа в Пекло, ты что забыл откуда вышел...

- Чего? - у Синьки от удивления даже глаз дергаться начал, - Это еще, что за хрень, пёс его распёс!? Я Калиновый мост перешел?

-Перешел, мрррр.

- А до Яви не дошел?

- Нет, еще, мррр!

Закатил Синька глаза, стал дышать, чтобы успокоиться. Надышался, да и снова у кошки спрашивает:

- Говори, Мурка, какую пытку мне вынести надо, чтобы на свое собственное крылечко вернуться, пёс его распёс!

- Решить ты должен, мррр!

- Опять?

- Ага, мрррр!

- Так, что решать-то, пёс его распёс?

- Как с сердцем Буяна быть, мррр!

Оглянулся тут Синька на яйцо, понял, наконец-то, в чем дело. Лежит- полеживает на самом виду хрупконькое сердце всего мироздания, а он, Синька, вот прямо сейчас, должен решить его судьбу. Почему случилось так и за что Синьке выпал такой нелегкий жребий - неведомо.

Ходит Синька вокруг камня, гладит рукой знаки непонятные; жалеет, что не в силах их прочитать. На яйцо глядит - хрупкость его солнцем подсвеченная невооруженным глазом видна. Вздыхает, мучается Синька, не зная как поступить. Была у него мысль, что не будет он ничегошеньки делать. Развернется и пойдет, куда ноги выведут, и, пускай, бьется сердце острова безбоязненно. Да только смутило Синьку то, что не для того он здесь оказался, чтобы просто уйти. А потому - ходит Синька, сидит рядом с камнем, снова ходит, гладит руками надписи, ничего поидумать не может.

- Ну разобью я яйцо-сердце, пёс его распёс! Что потом? Что? - спрашивает он у Мурки.

Жмурится кошка в ответ, моет лапкой мордочку, мурлычет, но не отвечает ничего. Понимает Синька и без ответов Муркиных, что рухнет, исчезнет остров Буян, исчезнет центр мироздания, не будет больше ничегошеньки! И снова ходит Синька вокруг камня и тяжело ему решение принять.

День закончился пока он думал. Ночь опустилась на остров Буян, окутала округу темнотой. Вспомнил тут Синька, что в кармане его звезда имеется, которая сама к нему невесть как прилетела, да покидать не пожелала. Достал из кармана Синька едва тлеющий синим светом камушек, думает, куда бы его положить повыше. И упал Синькин взгляд на гнездо. Вздрогнул, вдруг, Синька всем телом. Гнездо! Оно же не из хлама! Это путники, такие же как он попаданцы-бедолаги, вокруг яйца что-то похожее на гнездо соорудили. В дар приносили, сердцу-яйцу, кто что сможет. Кто волос прядь, кто нитку, кто лоскуток, пуговицу... А он, Синька, дурак дураком допетрить не мог, зачем его судьба сюда привела. Внести свою частичку на алтарь мироздания.

Трясутся от волнения руки у Синьки, Мурка вокруг ног вьется. Большой камень, но Синьке и влезать на него не надобно. Дотянулся он до, так называемого, гнезда и осторожно положил звездочку рядом.

Вспыхнул ярким голубым светом камушек, расти начал, а потом, вдруг раскололся на две части. Упал Синька на пятую точку от неожиданности, глядит во все глаза на чудо, перед ним происходящее. А из расколотой пополам звездочки, показался вдруг росток.

Тянутся изумрудные листочки вверх, подрагивают, растут на глазах. Не верит, тому что видит Синька, а росток уже силу набрал, появился на нем бутон, замер на мгновение и раскрылся ослепительным красным цветком...

Глава 8

... Не опишешь словами простыми-то, ни красоту того цветка, ни величину, потому как кто не видел, тот и поверить в чудо такое не в силах.

То ли маленький он - размером с наперсток, то ли - огромный - во все небо, это уж как кому глаза покажут. Сияют лепестки всеми оттенками красного цвета, переливаются, ярче солнца светят, зарей небо заливают. И от сияния этого Мир вокруг изменяется.

Жадно впитывает все живое, свет волшебный, пьет его и напиться не может, становясь от глотка каждого и лучше, и добрее, и красивее! И в Синькину душу свет от цветка этого проник.

Сидит Синька на земле, смотрит, голову задрав, на небушко, на цветочек аленький и чувствует, как омывает алым светом душу его, как наполняется разум спокойствием и уверенностью, что жизнь его только-только начинается...

- Ты погляди-ка! - слышит Синька голос знакомой старушенции, - Не зря, выходит я тебя у суженной твоей отобрала! И кто бы мог подумать, только, а! Давненько, давненько здесь такого чуда не было. Видать надо было такому вот как ты, пропащему, сюды прийти, чтобы душу Буяна из пепла воскресить!

Опустил Синька голову на голос - сидит около камня старушенция, что в путь его из дома выпроводила, сидит да ласково Мурку гладит. А камень за ее спиной, знаками исписанный, такой белизной сияет, что глазам больно.

- Привет, бабуля, пёс его распёс! Откуда ты здесь? Или еще куда сходить надо? - беззлобно Синька старушенцию спрашивает да на ноги поднимается, - Пирогов-то напекла ли в дорогу мне, а то в прошлый раз-то пожалела видать!?

Смеется Синька беззаботно, улыбается в ответ ему бабка, кивает:

- Наготовила, внучек, настряпала! А что всего один с собой положила, так надобно было, чтобы как в сказке: по усам текло...

- А в рот не попало, пёс его распёс! - перебивает с хохотом старушенцию Синька.

- Не обессудь, внучек! - разводит старушка руками, - Спрашивай! Вижу, что язык чешется! На три вопроса отвечу, потому думай, о чем знать хочешь!

Задумался Синька было, а потом махнул рукой и выпалил:

- Что за деваха в доме моем меня суженным называла, пёс его распёс!? Нутром чую, что не суженный я ей...

- Что ж... Все, этой девахе, суженные! Потому как имя ее Смертушка, она за тобой приходила, да только обманул ты ее, счастью своему не поверив, назад выскочил! Выскочил, да не доскочил, в Безвременье-то и угодил! - старушенция, на камень опершись, подниматься начала, бросился к ней Синька, помог.

А та встала, да белый камень руками на сколько тех хватило обняла и щекой к нему прижалась.

- Ответь, бабуля, что за надписи на камне и что это за цветок такой расцвел, что все так изменилось?

- Ооо, внучек! Много ты знать хочешь, да времени у нас с тобой маловато. Про надписи на камне так скажу: ты их сразу увидел и прочел, как только на острове на распутье оказался. Надписи эти мудреные, каждый читает так, как суждено кому. Ты свое прочел, твое они и напророчили тебе. Потому что написано тут, что какою дорожкой не пойдешь, не уйти тебе от судьбы своей. Другое дело, что пути длинной разные, а ведут-то все одно в одну сторону.

- Эээх, пёс его распёс! Мудрено больно ты говоришь, бабулечка! - морщит лоб, чешет голову Синька, - Если все пути сюда вели, так зачем было голову-то мне морочить? Нельзя было сразу мне и сердце острова показать, да сказать, пёс его распёс, что надо сделать!?