Как Синька не мёд пил, а по забытым мирам ходил

Глава 9

... "Ну, а правда! На черта мне монетка, пёс его распёс! - так и подумал Синька, когда монетку-то старушенции отдавал, - Я, теперь, сам своей судьбы хозяин буду, поэтому и решения, мои, от монеток независимы!

"Вот, именно, так и подумал, а, потом, ноги в лапти, и дверь из избушки распахнул... Взвизгнула старыми петлями дверь, и свет солнечный ослепительный ударил Синьку по глазам. Так дал, что он зажмурился, прикрылся рукой от яркого солнца. Стоит себе, в лучах греется, а тут мысль в голове, словно ведро воды ледянной: "Не может быть!" Ну и осторожнерько так глаза-то открывает, чтобы осмотреться.

- Чё-то, долго ты, паря!? - стоит напротив Синьки Ряха, собствннной персоной.

Стоит , на тот самый камень, что на распутье, облокачивается и улыбается своим щербатым ртом.

- Как? - Удивился, было, появлению деда, Синька.

Назад оглянулся, вернуться хотел, да, только, не вышло, потому как ни двери, ни избушки, уже, ни старушенции, и в помине, нету.

- Да, не пужайся ты, не пужайся! - Ряха улыбаться-то перестал, да с надеждой в Синькины глаза и глянул, - Дело у меня к тебе, паря! Дело такое, что думаю, только ты и справишся!

- Какое-такое дело!? - озирается, Синька, оглядывается - место-то, вроде, знакомое, а, вроде, и не был он тут никогда, - Домой мне, дедуля, надо! Домой, пёс его распёс! Понимаешь, ты!? У меня у самого жизнь прошла так, буд-то не жил совсем! Ошибки исправить бы надобно...

- Ты, эта! Ты, паря, не кручинься. Ошибки, раз нашел, так успеешь исправить-то! Ты послушай, чё скажу-то, не спеши!

Уселись Ряха с Синькой, у камешка рядышком, да беседу непростую затеяли. Мурка на камень вскочила, да клубочком свернулась, на солнышке греется да разговоры, мурлыча, слушает. А и было чего послушать, было чего новенького Синьке и про свой мир узнать и про то место, в каком он, благодаря везению своему, оказался.

- Эх, ты пёс его распёс! - чешет Синька голову свою, да обувку новую с опаской разглядывает, - Вот, ведь, ты хитрый, а!? Вот, ведь, проныра! А Яга-то в курсе, что лапотки непростые?

- Неа! Она, у нас, шибко честная! Ни за что не станет дурить того, кто по нраву ей придется! Ага. А ты - пришелся. Ну так что, согласен, а ли как? Коли согласишься, так я эта, паря, договорился кое с кем - любые твои три желания исполнит. Зуб даю!

- Эх, гляжу я, дед, зубов-то у тебя маловато, пёс его распёс! - поднялся Синька на ноги да вокруг расхаживать начал, думу думая и над словами Ряхи размышляя, - Видать частенько зуб-то свой давал!

Мурка голову подняла да и фыркнула, словно насмехаючись, а Ряха на нее да на Синьку строго глянул и выпалил:

- Ага! Пошути! То - от старости повыпадывали, а не от вранья! Я, хоть, щас могу твои-то зубы себе переставить!

Синька рот ладонью испуганно прикрыл - не хватало еще! А Ряха рассмеялся только, да язык показал. Оглядывается вокруг Синька, надписи на камне читает, подмечает, что не то это место, совсем не то! Вроде и море - вот оно! Плещется, пеной на берег накатывает. И чайки, оголтело, орут. И воздух солью и солнцем пропитанный! Все, вроде, так, как было, когда он на Буян попал. А разница- то есть.

Первая-то разница в том, что надпись на камне совсем-совсем другая. Здесь все как в сказке: и убиту, и женату, и богату быть написано. Вторая разница в том, что кроме чаек - то тут, то там - выглядывала какая-то животина. Не такая, как в мире людском, а странная. Синька по-первости и испугался, когда на пригорке заяц размером с теленка прошмыгнул, да оглянулся на Ряху с Муркой, те сидят да на зайца ну никак не реагируют. Потом и лягушинная толпа недалече прошлепала. Все, как на подбор, в коронах золотых. Плюнул Синька да и перестал на зверье, туда-сюда шмыгающее, внимание обращать.Загляделся Синька в даль далекую, где в тумане перламутровом, огромное дерево виднелось. Дерево такое, что верхушка его совсем в небесах пропадает.

- Что за дерево такое?

- Так, то, дуб зеленый! - Ряха рукой от солнца прикрылся да тоже загляделся на дерево. - Не признал, что ли? Вишь, вон, цепь как сверкает...

- Чё, золотая, в самом деле, пёс распёс!?

- Так, а отчего же нет-то? Ясно - золотая.

- Слушай, дед, пёс его распёс, ты ж говорил, что из своего леса никуда не ходишь! А почему же ты здесь, да еще и меня сюда притащил?

- Так потому и притащил, что сам тут шастать не могу! А ты -могёшь! Виноват я перед тобой, паря!

- Да, ну! Уж не кросовки ли вернуть мне собрался, пёс распёс!?

- Да, не ехидничай! У тебя, сейчас, обувка получше всяких кросовок ваших, но о том после... - тут кросовки, что на Ряхе были в тапки обратились, а сам он, словно по мановению волшебной палочки, из дедка в Синькину бабушку превратился.

Встрепенулась Мурка, с камня спрыгнула да вокруг той бабули обошла, а потом рядом с Синькой и уселась. Синька на бабушку спокойненько смотрит, не удивляется, потому как, худо-бедно, а понял Ряхину натуру-то. Ждет Синька о чем же ему, этот шутник, поведает. А Ряха сухонькую ручонку в карман передника сунул да и вытащил из него яблочко. Подержал чуток его в руке да и подкинул в воздух. Яблочко-то кверху подлетело, да вот падать не собиралось, а покатилось себе по, невидимому человеческим глазом, пути. И путь тот - круг замкнутый - невеликий круг, такой, по нашим меркам, так с пол-метра в диаметре. Ага. Катится яблочко, разгоняется, все быстрее да быстрее, и уж такую скорость набрало, что самого-то и не увидишь! Зато внутри круга этого, замаячило что-то, забрезжило, а потом, словно в телевизоре изображение появилось.

Смотрит Синька на дивное зрелище, удивляется, но смекает, что видно важное что-то показать ему Ряха хочет. Пригляделся он, да прислушался к тому, что в сказочном телике показывают. А и было на что посмотреть и от чего огорошиться....

Идут по лесу две девушки - на вид - одинаковые. Да только у одной личико счастливое и веселое, а у второй - такое печальное, что кажется, что все горе мира на этом лице отражается. Да и наряды у девиц разные. Та что веселая - в светлолубом платье, новеньком да серебром расшитом. А вот несчастная-то плохонько одета - болтаются на ней лохмотья серого поношенного платья.

Идут, однако, девушки по лесу, за руки держатся, да дружненько о чем-то своем переговариваются. А вокруг них, вдруг, непонятное происходить стало. Сперва на березах вместо сережек цветы распустились, потом пенек у дороги перевернулся кверх тормашками, а на его торчащих кверху корнях, мыши гнезда вить стали. Идут девицы, не обращают внимания на чудеса кругом творящиеся. Прошли мимо пенька, а позади них старичок появился невесть откуда. Постоял, почесал лысину, в спину девицам глядючи, да и щелкнул пальцами им вслед.

Ничего с девицами не случилося, лишь наряды их местами поменялися...

Оторвался Синька от немого кино, что яблочко показывало, да на Ряху глянул. Не глядит в глаза Ряха, снова свой прежеий вид принял, да взад перед рядом похаживает. Развязался шнурок на одном кросовке, того и гляди, что запнется дед и упадет. Вздохнул Синька, хотел помочь деду, да только видит, что подлетели к ноге Ряхи пчелки малюсенькие, сели роем небольшим на кросовок и прочь полетели, а шнурок, как есть, уже и завязан бантиком аккуратным. Усмехнулся, про себя, Синька, снова стал смотреть, что яблочко показывет....

Тихое место, непонятное. Ни окон, ни дверей, а свет мягкий сияющий отовсюду льется. В воздухе плавают, кружатся нити-паутинки, заплетаются в клубки и клубочки, тянутся, переплетаются. Все здесь едино: и прошлое, и настоящее, и будущее. Сидит, в центре всего этого, у прядильного станка женщина - и прнкрасная, и страшная одновременно.

Бесстрастно ее лицо. Крутится, мелькает у нее в руках веретено, тянутся закручиваются нити. Сидят рядом две девушки - тоже делом занятые. Одна девица, что по правую руку да в светлом наряде, сплетает из белых нитей, что вокруг в большом колличестве имеется, замысловатое белое кружево и сестре передает. Та, по левую руку от пряхи сидит, какую нить не тронет, та серой становится. Вот и украшает она белое кружево серыми вплетениями. Где меньше серого, где больше. Уплывает кружевное полотно сестрами законченгое в неведомом направлении...

Повернулся Синька к Ряхе - сидит тот, с видом невозмутимым, рядышком с камнем, ни словечка об увиденом не молвит. Спит Мурка на его коленях посапывает.

Снова смотрит Синька немое кино в телевизоре сказочном. Моргнуло изображение на миг неведомый. Все как и прежде, на первый взгляд, в волшебной пряльне. Да замечает Синька измения. Поменялись лица в секундную долю у помошниц пряхи. И вот уже по правую руку грустная, а по левую веселая. Сплетено и выпущенно из печальных рук серое кружево, старательно вплетает в него белые нити веселая мастерица. Да только плохо у нее поучается, рвутся путаются нитки в руках.

Прекратила свое занятие пряха, строго на помошниц глянула и вот уже опять все на своих местах. А полотно кружевное серое с нитями напутанными прочь поплыло, туда, куда лучик света мелькнул...

Надоело Синьке кино непонятно, он к Ряхе лицо вопросительное поворачивает да уж и рот открыаает, чтобы спросить того обо всем увиденном, да ответы потребовать. Но качает Ряха головой, глядя в вопрошающие глаза Синьки, качает головой и глазами показывает: смотри, мол. Словно во сне Синька смотрит продолжение, что яблочко ему накатало....

Лежит на белой больничной кровати молодая женщина: искажает мука ее красивое лицо, испарина на лбу, слезы в глазах. Кричит она криком безмолвным и затихает. Склоняется над женщиной пожилая докторша и кладет на грудь ей младенца. Улыбается глядя на новоржденного молодая мать. Чмокает губами, ищет ребенок грудь. Говорит что-то, улыбась, докторша мамаше молодой. Улыбается, кивает та в ответ. А докторша подает ей сверток небольшой, в марлю завернутый.

И не видят, ни мамаша молодая, ни докторша, как опустилось на ребенка серое кружево. Легло на розовое беззащитное тельце и растворилось на коже...

Упало яблочко на землю и к Ряхиным ногам подкатилось...

Глава 10

Поднял дедок яблочко, потер о штаны да и откусил с хрустом.

- Ты, чё, волшебное яблоко сожрал, пёс его распёс!? - возмущается Синька, волнуется, недобрым взглядом глядит, - Что за кино сейчас было, рассказывай!

Хрустнул снова Ряха яблоком, подмигнул Синьке, и... появилась ниоткуда тут избушка с окном.

У окна - ставни, резные, настежь распахнуты, а в окне бабуля в нарядном кокошнике и шали, на плечи накинутой. Сложила бабуля руки перед собой, разулыбалась, глядя на Синьку, да заговорила певуче, голосом нежным и ласковым:

- Сидит в Чертоге небесном Великая Пряха, прядет из солнечного света и воды небесной нити жизни для каждого, кто в любой из явей появится. Явей много, а Великая Пряха одна. Поэтому есть у нее помошницы, дочери родимые Доля и Недоля. Помогают они матушке, сплетают волшебные нити в узор судьбы человеческой, между собой путают.

Доля плетет радостную, счастливую жизнь каждому в явях. Да только нельзя живому без трудностей и испытаний разных. Нужны они, по мнению высших сил, для роста духовного, чтобы душа через преодолнния разные, росла и крепчала. А потому, вплетает Недоля в счастливое кружево сестры нити серые - нити перепетий жизненных да горестей . Путает их, узелки завязывает, кому больше, достается, кому меньше...

Рухнул вдруг домишко, исчезла сказочница, стоит перед Синькой Ряха такой, как первый раз встретился - босой и с мозолями на ногах:

- Понимаешь, паря, я ж тогда пошутить хотел. Уж не знаю, чего они, эти Доля с Недолей в моем лесу оказались!? Я, ведь, токо платья на них меж собой и поменял... А оно вишь, как вышло-то?

Топчется виновато Ряха, в глаза Синьки заглядывает. Смотрит Синька на старикашку несчастного - жалко ему его. Узнал он женщину, что младенца к груди прижимала. Да, и как мамку собственную не признать? А после слов Ряхиных - и с кружевной паутиной все на свои места стало.

- Так, это ты, старый, в мой нелегкой судьбинушке виноват, пёс тебя распёс!?

Говорит так Синька, а сам-то думает, что и не такая уж нелегкая судьба у него была, а в том, что происходило с ним по жизни, так никто, кроме него самого, и не виноват вовсе.

- Я же, паря, не зря тебя сюда-то спровадил да выманил, лапти-топти подарил! - засиял Ряха видя, что не очень-то Синька и сердится, - Ты до Кота иди! Он - ученый! Все знает и ведает, пущай скажет, как тебе судьбинушку поправить...

- Эх, Ряха! Темная ты личность! Ты ж понимаешь, что сам я жизнь свою с детства еще не так, дак этак подпортил. Осознаю и раскаиваюсь! А потому дыши-ка ты носом, дед, не переживай попусту. Давай-ка, скажи, как мне в свой мир вернуться.

Обиделся Ряха, насупился, отвернулся от Синьки. Вот тут-то и Муркин черед настал:

- Мррр. Странные вы люди, - промурчала Синьке кошка, - Сам по забытым мирам шляется, а в то, что каждому судьба при рождении дается не верит.

- Так почему не верю? Верю! Да только раз уж спряли, соткали и выдали, так какой смысл, пёс его распёс?

- Мррр. Плетутся ниточки переплетаются, рвутся, в узелки завязываются. И каждый раз выбор есть: серый или белый поворот, понимаешь? Обычно доли больше, чем недоли. А у тебя наоборот вышло. Куда ни поверни - серая дорога. Плохо это. Мррр. Должен Ученый Кот знать как тут быть.

- Чем плохо-то, пёс его распёс!- У Кота и узнаешь, мррр!

Стоит Синька, рстерянно, то на Мурку, то на Ряху смотрит.

- Так ты говоришь, что пока я тут брожу, для меня в моем мире время остановилось, пёс его распёс!?

- Ага! Точно, стоит! - кивает облегченно Ряха.

- А чего ты тут про лапти-топти сказал?

- Ааа! - засиял, пуще прежнего, путанник да, как есть, на глазах преобразился, в красный кафтан переоблачившись, - Это лапти, что надо лапти! Сила их в том, что ведут они своего хозяина прямиком туды, куды скажет! Это раз! А еще, они тому, кто в их обутый, от любой погони уйти помогут и следы спутают! Это два! А, коли, приспичит меня увидеть, потри ими друг о дружку, тут я и появлюсь! Это три!

- Так чего ж, ты, пёс распёс, мне их отдал, а сам в дермантин обулся!

- Ты, погодь! Вот поношу их, - Ряха наклонился и любовно погладил носки кросовок, - Так, они мне, из семи путей самый счастливый выбирать станут!

- Ну-ну, если вперед не изорвутся, пёс его распёс! Ладно! Уговорили! Когда я еще вот так по разным неведомым землям похожу? А тут бесплатная вышла путевочка! Хорошо!

Прощай, Ряха, не поминай лихом! А ты Мурка, со мной пойдешь или с дедом останешься?

- Мррр, наше племя само по себе ходит, мррр. Не пойду я. Нужна буду, так вспомни, мррр, я и приду...

- Ну раз, так, то всем пока, пёс его распёс!

Повернулся Синька спиной к Ряхе да Мурке и уж ногу поднял, чтобы к дубу зеленому топать, что из далека виден был, да про лапти-то чудесные вспомнил и испытать их решил.

- Ну-ка, топти, ведите меня прямиком к дубу зеленому...

Глава 11

Хотелось бы сказать, что ноги Синькины притопнули да, сами собой, вперед побежали - прямиком туда, куда указано, и стоит он уж у Дуба Зеленого. Хотелось бы, но все не так было. Потому как ноги не побежали, а пошли и понесли они хозяина, не спеша и потихонечку, к искомому месту.

Лапти вели, ноги шли, а Синька, уверенный в том, что идет в правильном направлении, спокойненько по сторонам поглялывал, природою любовался, да на странную живность дивился. Живность, до поры, была хоть и чудная, но безобидная.

Сперва стайка головастиков привязалась и, то слева, то справа, перед Синькиным лицом маячила. Смешные головастики, странные - голова пучеглазая и хвостик длинненький. Ни дать ни взять, из болота какого вылезли. Правда цвет, бесперечь, меняли да по-головастиковски что-то меж собой лопотали.

Синьке показалось, что это они его персону обсуждали. "Ух, ты пёс распёс, чудики! Это кто же из вас получится? - дунул Синька на особо наглого представителя, зависшего прямо перед его носом, - Летаюшие лягушки!?"

Ничего, говорливая толпа, ему не ответила, а, вдоволь напорхавшись вокруг, исчезла в направлении неизвестном. А Синька дальше потопал.

Только, недолго Синьке в одиночестве идти пришлось, потому как выскочил впереди его зайчишка. Не страшный совсем, размером с теленочка годовалого, да окраса полосатого. Выскочил, уселся, словно он не в лесу, а на сцене! Невесть откуда барабан извлек и, ну, наяривать, да, какой-то, нехитрый марш наигрывать! Под музыку эту ноги Синькины так браво зашагали, так шаг чеканить начали, что он икать начал.

Потом еще огонь-птица была, щуки поющие, волк-говорун да мухи-цокотухи. Огнь-птица слетела прямо Синьке под ноги, о землю ударилась и в том месте, где упала, костерок образовался. Пока Синька на чудо это пялился, костерок языками пламени взмахнул и в небо улетел. Опомнился Синька, почесал макушку, да дальше пошел, а сам все в небо поглядывал, туда, куда странное огненное создание улетело, а тут - пение! Оглянулся наш путник, а рядом озерцо небольшое. По поверхности озера щуки в красных сарафанах хороводы водят, да частушки поют:

- Человеческим хотеньям -

Нет ни края ни конца!

Пусть по щучьему веленью,

Их исполнится мечта! Уууух

Не один дурак найдется,

Чтоб желанье загадать,

Только, вот, ему придется,

Что не знает, то отдать! Уууух!

Пожал Синька плечами, да не стал продолжение концерта досматривать, опять дальше пошел. А немного погодя - на встречу ему волк. Самый обычный - серый волчище. Предложил он Синьке компанию составить. А Синька что? Он и не против попутчика-то, подумал, что, коли волк-то говорящий, так идти веселее будет. Да не вышло, не оправдал волчище его ожиданий, потому как беседу поддерживать не умел, а тараторил скороговорки: то про раков, то про клару... Короче, много он скороговорк-то знал, да, только Синьке они без надобности.Хорошо что встретились на пути им мухи-цокотухи. Подлетели они к волку, закружили вокруг него, а сами-то затараторили: "Цо, цо, цо, цо!" Волк обрадовался и с мухами назад повернул, а мухи Синьке денежку дали. Синька-то, макушку свою уж в который раз на ходу почесал да подумал, что цокотухи эти так от него откупились за то, что попутчика переманили.

Ну, в общем, так и шагал бы себе Синька дальше, но тут из лесу вышел медведь. Бурый и здоровенный. А еще, у медведя, того, была гармошка - маленькая да с кнопками позолоченными. Синька-то, попривыкший уже к тому, что все зверье, что ему повстречалось, настроено благодушно, никак не ожидал, что этот встречный поведет себя иначе. А медведь-то встал на Синькином пути и ну орать да реветь:

- Заломаю! Ой, заломаю! Не стал Синька близко-то подходить. Вспомнил, что в случае чего, лапти убежать-то ему помогут, но решил узнать, чем насолил косолапому. Вот остановился Синька недалеко, да и спросил:

- И чего же я тебе такого сделал, пёс тебя распёс, что ты меня покалечить захотел! Может можно вопрос мирно решить?

- Мооожно! - заревел ему в ответ мишка, - Но, пока, никто не смог! Оой, заломаю!

- Погоди, ты, ломать-то, пёс его распёс! Лучше скажи, чего тебе надо!?

- Растолоковать надоооо!

- Чего, растолковать-то, пёс его распёс! - тут уже и терпение Синькино заканчиваться стало и скучать он начал от занудства медвежьего, - Давай, спрашивай! Если знаю, то помогу!

- Лааадно! Слушай! - уселся мишка на задницу да и давай рассказывать. Мол были у его сынишки именины. Поназвало медвежье семейство гостей: пели, плясали, сынишку поздравляли. Все было хорошо, да заглянула на именины птица пестрая, заморская. Прилетела, уселась на дереве. Не шибко народ-то лесной на ту птицу удивился, потому как хоть и необычного и яркого окраса она была, но с Жар-птицей рядом не сидела. Вот так отец медвежьего семейства этой птице и сказал после того, как второй бочонок медовухи оприходовал. Фыркнула эта птица заморская клювом своим большим и загнутым, закатила глаза, а потом сказала, прямо в глаза мишке глядючи: "Турикой!" Не просто сказала, а прям плюнула этим словом в него и улетела за море свое.

Птица-то улетела, а мишка с того дня сон потерял, потому как никто не может объяснить ему, что это за слово странное и что оно значит.

- Ежели ты мне слово растолкуешь, любое твое желание неволшебное выполню! А не сможешь - заломаюуу!

- Ну ты, это, пёс его распёс, кончай реветь-то! - почесал Синька макушку да уселся напротив медведя. - Думать буду, а ты ревом своим мешаешь!

Замолк медведь, стал глазками маленькими на Синьку поглядывать, да гармошку теребить. Долго ли коротко они так сидели, только Синька попросил, вдруг, горе-гармониста сыграть ту песню, что на именинах сынишки чаще всего звучала. Растянул мишка меха инструмента да и заревел, неожиданно звонким голосом:

- Пусть бегут, неуклюже

Пешеходы по лужам,

А вода по асфальту рекой...

Рассмеялся было Синька, да спохватился вовремя. Понять- то понял он что за слово, судя по всему, попугай мишке сказал. Но вот как нервному косолапому объяснить, что глупая птица того в заблуждение ввела? Да, только, полоховато у Синьки, видать с фантазией. Хотел он, сперва-то, соврать медведю, что мол, это чудное слово "турикой" по заморски означает "мудрец". Уж и рот открыл да подумал, что буд-то не дурак Мишка-то, раскусит вранье. А потому вскочил Синька на ного, чтобы готовым быть драпу дать, да и вымолвил:

- Птица, эта - заморская, большим умом не отличается, потому как она - попугай, пёс ее распёс. Попугаи-то мыслей своих иметь не имеют, но что слышат, то повторяют. Ты песню пел?