Деньги как инструмент развития
- -
- 100%
- +
В Риме стали активизироваться «аргентарии» – менялы и банкиры, принимавшие вклады, проводившие платежи, дававшие ссуды и выступавшие посредниками на торгах. Развился кредит – от бытового ростовщичества до крупных коммерческих займов, перешагивавших границы провинций. Действовали «societates publicanorum» – товарищества откупщиков, бравшие на себя поставки для армии, разработку рудников и общественные постройки; и эти товарищества, что особенно примечательно, дробили свой капитал на доли, которые продавались и покупались, – нечто схожее с акциями компаний и понятием долевого участия. Современная наука все решительнее отказывается от старого понимания античной экономики как сильно натурального и примитивного хозяйства: американский исследователь Питер Тэмин убедительно показал в своей книге, что римская экономика была в значительной мере рыночной, с развитым кредитом и подвижным капиталом13. Если применить факторы обращения денег как в Афинах выше, то механизмом создания здесь стала чеканка серебряной монеты – динария, из обильного притока металла, а каналом распространения стала монетизация экономики – торговля, инфраструктурное строительство (дороги, амфитеатры, канализация), общественные подряды, строительство в провинциях. Это был античный расцвет денежной экономики, причем вполне состоявшийся.
Организаторы денежного обращения
На римских товариществах откупщиков стоит остановиться особо. Именно в них появляется то, чего нет больше нигде в древнем мире, – зачаток организационного носителя, то есть организации, способной принять деньги и превратить их в дело.
Societates publicanorum были для своего времени интересными образованиями. Они создавались не под одну разовую сделку, а работали годами; их капитал делился на доли, которые продавались и покупались; у них был постоянный штат работников и разветвленная деятельность по всем провинциям страны – снабжение армии, разработка рудников, общественные постройки, и даже сбор налогов. При желании в них вполне можно разглядеть прообраз акционерной компании, то есть той самой классической и способной к масштабированию организации, рождение которой принято связывать с банковскими домами Флоренции (глава 4). Таким образом, Рим подошел к изобретению организационного носителя денежного обращения ближе любой другой античной цивилизации, и подошел на полторы тысячи лет раньше флорентийцев.
Однако, и это стоит отметить, этот носитель дальше так и не пророс. Римские товарищества откупщиков были слишком сращены с государственным подрядом и слишком зависели от политической конъюнктуры. С упадком республики и установлением империи откупная система была урезана и поставлена под контроль чиновников, доли товариществ перестали быть привлекательными, и линия, которая вела к акционерной корпорации, попросту оборвалась. Рим имел семя организационного носителя, но политическая и правовая почва не дали этому семени прорасти в долговечный институт, и Европе пришлось изобретать организацию заново, с чистого листа, тысячу лет спустя. Отсюда вытекает важное уточнение: организатор денежного обращения не возникает сам собой просто лишь из богатства. Для его развития нужна устойчивая институциональная и правовая среда, которой Риму, при всей его правовой и финансовой развитости, как раз и не хватило. Богатство и кредит у Рима были, а долговечной организации, способной пережить смену политических режимов, не было.
Порча монет
Отдельно стоит затронуть и обратную сторону римской денежной истории – процесс, который растянулся на века и вошел в учебники экономики как классический пример денежного вырождения. Речь идет о порче монеты.
Римский серебряный динарий в пору расцвета был полновесной и добротной монетой. Однако у всякой власти, чьи расходы обгоняют доходы, есть сильный соблазн – добыть деньги не из экономики, а из самой монеты, уменьшив в ней содержание драгоценного металла и пустив высвободившееся серебро на чеканку новых монет. Римские власти стали поддаваться этому соблазну все чаще. Уже император Нерон в I веке нашей эры понизил содержание серебра в динарии; за ним последовали другие, и к III веку нашей эры это привело к обвалу. Содержание серебра в монете падало от десятилетия к десятилетию, пока монета, формально серебряная, не стала по сути медной, с очень тонким серебряным покрытием, которое быстро стиралось в обращении. Кеннет Харл, исследователь римских денег, проследил этот процесс во всех подробностях, описав, как этот процесс постоянно усиливал инфляцию в стране и разрушал экономику14.
Зачем власть это делала? Затем же, зачем это делают во все эпохи: чтобы покрыть разрыв между расходами и доходами. Расходы Римской империи (роскошная жизнь двора, содержание легионов) все росли, а налоговая система при этом собирала все хуже. Вот тут разрыв и начали затыкать порчей монеты, все больше уменьшая количество драгоценного металла в ней, что и уменьшало спрос и ценность таких денег.
Таким образом, механизм создания денег в Риме оставался прежним – чеканка монеты (теперь порченой, с убывающим содержанием серебра). Канал переключился: если в эпоху революции серебро шло в монетизацию хозяйства и в оборот, то теперь облегченная монета чеканилась под фискальную и военную дыру, под нужды казны и легионов. А экзамен – тот самый якорь полновесности монеты – был попросту отменен: ничто больше не удерживало содержание серебра, кроме убывающей совести власти. Результатом стала инфляция III века – рост цен, бегство от порченой монеты и расстройство всего денежного обращения, ставшие частью великого кризиса, едва не похоронившего империю.
Фактор режима
Здесь можно забежать немного вперед, к следующей главе о китайских бумажных деньгах, отметив одно принципиальное совпадение в обоих случаях.
В Китае бумажные деньги, отвязанные от металла, прекрасно держались, пока выпускались под торговый оборот, однако начали терять свою ценность, как только стали печататься под дыры казны. В Риме – зеркальный случай: деньги все еще привязанные к серебру, но начавшие портиться, как только власть начала выскребать из них металл для покрытия той же самой казенной дыры. Вывод из этого сопоставления очень важен: дело не в материале денег. Бумага или серебро, фиат или товарный стандарт – сам по себе материал не спасает и не губит. Губит режим, то есть подчинение денежного механизма фискальной нужде и изъятие из денег их обеспечения, будь то размен бумаги или содержание серебра в монете. В китайской главе будет сформулирован этот урок как «не династия, а режим»; римский же материал позволяет обобщить его еще шире: не металл, а режим. Полноценная серебряная монета и разменная бумажная банкнота одинаково держатся, пока денежный механизм дисциплинирован внешним правилом, и одинаково вырождаются, как только это правило приносится в жертву фискальному давлению. Рим доказал это на металле за тысячу лет до того, как Веймарская Германия докажет то же самое на бумаге (глава 11). Меняется вещество денег, но не меняется закон их вырождения, то есть обесценивания.
В этом обобщении – одна из несущих мыслей всей настоящей книги: соблазн добывать деньги не из экономики, а из самого денежного механизма – порчей монеты, печатанием бумаги, эмиссией под дефицит казны – вечен и не зависит ни от эпохи, ни от технологии денег. Меняется только инструментарий: римский монетный двор, разбавляющий серебро медью; китайский печатный станок; веймарская типография; современный центральный банк, насыщающий рынки ликвидностью. А закон один: деньги, выпущенные под производительный канал и удержанные дисциплиной, служат развитию, а деньги, выпущенные под дыру в казне и лишенные правила, разрушают сами себя.
Таким образом, из всего вышеизложенного можно сделать три вывода.
Первый вывод: богатство и кредит сами по себе не создают устойчивого носителя – того, кто реализует правильное использование денег. Рим был богат серебром и искушен в финансах, он подошел к изобретению акционерной организации ближе всех в древности – и все же ее не удержал: зачаток носителя зачах, потому что не нашел устойчивой институциональной и правовой почвы. Это может быть предостережением всякому, кто думает, будто организация развития вырастает сама собой из денег и предприимчивости. Она требует среды, в которой может пережить смену властей, а такой среды Рим ей не дал.
Второй вывод, и он главный: не металл, а режим. Римская порча монеты и китайская эмиссия бумаги – это один и тот же сюжет в разном материале: деньги, лишенные ограничения и подчиненные фискальной нужде, вырождаются независимо от того, из чего они сделаны. Серебро не спасло Рим, как бумага не спасет китайские деньги. Спасает не вещество денег, а дисциплина их выпуска. Этот урок, общий для глав о Риме, Китае и позднее о Веймарской Германии (глава 11), – одна из главных в этой книге.
Третий вывод: соблазн добыть деньги из самого денежного механизма вечен. От римского монетного двора, разбавлявшего серебро медью, до современных эмиссионных машин тянется единая линия искушения – заткнуть разрыв в казне не трудом экономики, а манипуляцией с деньгами. Меняются орудия, но не меняется закон: деньги под производительный канал и под дисциплиной служат развитию, а деньги под казенную дыру и без ограничения разрушают себя. Рим оставил после себя хороший урок.
И последнее здесь. Поток испанского серебра, хлынувший в Рим после побед над Карфагеном, мог бы остаться в истории просто военной добычей. Вместо этого он породил античную кредитную революцию, которая доказала, что деньги, обильно влитые в хозяйство, способны поднять его на невиданную высоту развития. Однако тот же Рим показал и обратное: те же самые деньги, выскребаемые из монеты ради ненасытной казны, способны хозяйство обрушить. Расцвет и порча – это два лица одной денежной системы, и разделяет их не металл, а режим. С этим двойным уроком можно уже перенестись в Китай, где деньги совершат шаг, на который не решился ни один античный народ, – оторвутся от металла вовсе и станут бумагой. Но и здесь закон расцвета и вырождения останется ровно тем же.
Глава 3. Китайские бумажные деньги
В начале XI века торговцы китайской провинции Сычуань столкнулись с проблемой, которая привела к одному из величайших изобретений в истории денег. В Сычуани, по некоторым географическим и политическим причинам, пользовались не медной, как остальной Китай, а железной монетой. Иногда, за крупную покупку требовалась тяжелая связка денег, и современники жаловались, что за партию шелка приходится перевозить большой объем металла. И тогда сычуаньские купцы нашли выход, до которого никто прежде не додумался: они стали оставлять тяжелые монеты на хранение в надежных торговых домах, а в обращение пускать бумажные расписки на нее – удобные, легкие, передаваемые из рук в руки. Эти расписки, получившие название «jiaozi», и были первыми в истории человечества настоящими бумажными деньгами.
Таким образом, рождение бумажных денег не было ни указом правителя, ни разработкой экономистов-теоретиков. Оно выросло снизу, из практической нужды торгового оборота, как удобная замена тяжелому и неудобному металлу. Это происхождение очень важно помнить, потому что в нем уже заложена главная его особенность: бумажные деньги родились обеспеченными. За каждой распиской стоял реальный металл в реальном хранилище, а также реальная сделка, которую эта расписка обслуживала. Затем уже государство, разглядев удобство и выгоду новинки, довольно скоро прибрало эмиссию к рукам и превратило частные расписки в официальные бумажные деньги. На протяжении следующих столетий Китай оставался единственной цивилизацией мира, жившей с бумажной валютой, тогда как остальное человечество еще пять-шесть веков обходилось одним лишь металлом.
Настоящая глава продолжает разбор доиндустриального мира – мира, где деньги уже есть, а банков в сегодняшнем понимании еще нет. Китайские бумажные деньги стали ценными из-за одного обстоятельства: они дают почти идеальный исторический эксперимент. Одно и то же изобретение – бумажные деньги, на протяжении нескольких столетий то прекрасно служили процветающей экономике, то обрушивали ее в инфляционную пропасть. Один и тот же инструмент, – но противоположные исходы.
Поэтому вопрос главы тот же: от чего зависит, надежны ли бумажные деньги или нет? И ответ отчасти уже прозвучал в предыдущей главе о Риме: дело не в природе денег, а в том, подо что они выпускаются, как используются.
Сунские бумажные деньги
Однако расцвет бумажных денег пришелся на эпоху династии Сун – время, которое историки часто называют китайской торговой революцией. Сунский Китай X–XIII веков был, по всей вероятности, самой развитой экономикой мира того времени: бурно росли города, процветала торговля по Шелковому пути, работали мануфактуры, выплавлялись чугун и сталь в объемах, которых Европа достигнет лишь спустя столетия. И такой бурной экономике остро не хватало средства обращения, так как медной монеты, при всем ее изобилии, не хватило бы на обслуживание такого оборота. Бумажные деньги пришлись точно ко времени и стали хорошей смазкой для экономики Китая.
Однако сами по себе бумажные деньги еще не такое благо. Благом их делало то, как они были устроены, и здесь сунская система демонстрировала черты подлинной финансовой дисциплины. Во-первых, бумага выпускалась сериями, на ограниченный срок, и периодически подлежала обмену на новую эмиссию, что не давало старым выпускам накапливаться сверх меры. Во-вторых же, за бумагой был резерв – запас монет, на который ее в принципе можно было обменять, даже если такой обмен не всегда был полным. В-третьих, и это наверное самое важное, бумага была крепко привязана к налоговому спросу: государство принимало ее в уплату податей, а значит, у каждого торговца была постоянная нужда в этих бумажках, придававшая им устойчивую ценность независимо от обмена. Ну и в-четвертых, объем эмиссии в лучшие сунские десятилетия более или менее соразмерялся с потребностями экономики, а не с нуждами казны.
Таким образом, если разложить на переменные, то механизмом создания денег была государственная бумажная эмиссия, каналом – торговый оборот (бумага обслуживая реальные сделки растущей коммерческой экономики), а экзаменом, то есть внешней проверкой, стал тройной якорь: возможность обмена на резерв, налоговый спрос и соразмерность эмиссии обороту. Этот якорь сыграл роль внешнего ограничителя, не дававшего эмиссии оторваться от экономической реальности. Пока якорь держал, держала и бумага, и сунская торговая революция получала от нее именно то, что нужно процветающей экономике, – достаточное и устойчивое средство обращения.
Деньги без банков
Здесь может возникнуть вполне закономерный вопрос: а где в этой картине организационный носитель?
Именно такого носителя, то есть института, отбирающего проекты и абсорбирующего кредит, в сунском Китае не было. Бумажные деньги не ссужались под производственные проекты через банковскую систему; они выпускались государством и впитывались торговым оборотом напрямую, без посредничества кредитной организации. Это и стало системой денег без банков.
Свидетельства Марко Поло
Когда монголы Чингисхана и его наследников завоевали Китай и основали династию Юань, им в наследство досталась и китайская бумажная валюта. Поначалу, надо отметить, монголы распорядились этим инструментом очень хорошо. Хубилай-хан, внук Чингисхана и основатель династии Юань, выстроил в 1260-е годы общеимперскую бумажную систему, в основе которой лежали бумажные деньги «чао», привязанные к серебру. Бумага обеспечивалась определенным количеством серебра, и поначалу эта привязка соблюдалась, обмен поддерживался, а эмиссия денег держалась в разумных рамках. Более того, монголы сделали бумажные деньги чао единственным законным платежным средством на огромных пространствах империи, и в самом Китае эта система работала, причем работала десятилетиями.
Образец китайских бумажных денег
Именно эту, раннюю и еще дисциплинированную, версию бумажных денег увидел венецианец Марко Поло, и его изумление стоит привести как свидетельство эпохи. Поло описывал бумажные деньги Великого хана с восторгом человека, столкнувшегося с настоящей алхимией. Хан, писал он, «берет кору тутового дерева, делает из нее листки наподобие бумаги, ставит печать – и эти листки принимаются по всей стране как чистое золото и серебро, так что Великий хан владеет, по сути, секретом превращения простой бумаги в любое богатство мира»15. Для европейца, у которого деньги были вещью, добытым из земли металлом, зрелище целой империи, живущей на государственных бумажных деньгах, действительно выглядело сверхъестественным. И в этом восторженном свидетельстве зафиксирован тот исторический момент, когда монгольская бумага еще держалась стабильным денежным инструментом со своим ограничителем, за которым стояло доверие.
Однако эта «алхимия» со временем тоже начала обесцениваться, искушение печатать эти деньги без меры в конце концов оказалось сильнее дисциплины.
Когда бумажные деньги обесцениваются
Перелом наступил в поздний период династии Юань, и причины его хорошо знакомы по предыдущей главе о позднем Риме: расходы власти начали превышать ее доходы, и разрыв начали затыкать печатным станком.
Монгольский двор стал очень расточительным. Войны, подавление восстаний, содержание огромного чиновничьего аппарата и роскошь знати требовали все больше средств, при этом налоговая система работала все хуже. И юаньская власть, в конце концов, сделала то, что в подобном положении делает всякая власть, у которой под рукой есть печатный станок и нет дисциплины: она стала покрывать дефицит казны новыми и новыми выпусками бумажных денег чао. Серебряное ограничение было сначала ослаблено, а затем и вовсе отброшено: обмен прекратился, обеспечение испарилось, а бумага хлынула уже не под торговый оборот, а под государственные дыры. Результат был неизбежен и стремителен. Бумага, которую печатали все больше, а обеспечивали все меньше, обесценивалась, цены росли, доверие рушилось, старые выпуски превращались в труху, а новые обесценивались на глазах. К середине XIV века юаньская денежная система лежала в руинах, и эта денежная катастрофа стала одной из существенных причин, подорвавших династию: всеобщее обнищание и хаос питали восстания, которые в 1368 году смели монгольскую власть в Китае.
Итак, переменные этого денежного режима. Механизм создания денег остался прежним – бумажная эмиссия. Однако канал изменился: бумага пошла не под торговый оборот, а под дефицит казны, не на стимулирование экономики, а на затыкание фискальных дыр. Серебряное ограничение (экзамен) было отброшено, обмен прекращен, а эмиссия оторвалась от всякого внешнего ограничителя и стала определяться одной лишь нуждой казны в деньгах. Две переменные из четырех изменились – канал и экзамен, – и тот же самый инструмент, бумажные деньги, из смазки процветающей экономики превратился в орудие ее разрушения. Этот сюжет будет повторяться в книге не раз.
Не династия, а режим
Стоит отдельно отметить, чтобы не было заблуждения. Изложенная выше история совсем не означает, что династия Сун правильно распорядилась бумажными деньгами, а династия Юань все загубила. Современная историография денег, и прежде всего работы Ричарда фон Глана, главного на сегодня знатока китайской денежной истории, рисуют картину очень подробно16.
Так, согласно фон Глану, сунская система бумажных денег тоже вовсе не была образцом. Поздняя Южная Сун, зажатая военным противостоянием с теми же монголами и отчаянно нуждавшаяся в средствах, сама в свое время пустилась в чрезмерную эмиссию своих бумажных денег «хуэйцзы» и пережила серьезное их обесценение. То есть та самая династия Сун, что явила миру дисциплинированную бумагу, под военно-фискальным давлением сама же эту дисциплину и нарушила. Плюс к тому, юаньская бумага в ранний свой период была не катастрофой, а одной из самых продуманных денежных систем своего времени, вызвавшей восхищение Марко Поло, и держалась она десятилетиями. Соответственно, водораздел проходит не между династиями, а внутри каждой из них – между режимом дисциплины и режимом фискальной эмиссии для разрастающихся нужд казны.
В этом и состоит настоящий урок главы. Переменной, определяющей судьбу бумаги, является не добродетель правящей династии, а режим эмиссии, то есть то, подо что выпускается бумага и сохраняется ли ограничение. Если привязать бумажные деньги к торговому обороту, обеспечить их резервом и налоговым спросом, соразмерить эмиссию потребностям экономики, то такие деньги будут стабильными при любой династии. Если же отбросить ограничение как якорь, пустить печатный станок на покрытие дефицита бюджета (казны), то и бумага рухнет, опять же при любой династии. И Сун, и Юань прошли через оба этих режима, и в обоих случаях исход определялся режимом, а не флагом династии. Это и есть честная формулировка, выдерживающая придирки историков: не «хорошая Сун против плохой Юань», а «дисциплинированная эмиссия против фискальной». Именно это различение идет через всю книгу, именно это подчеркивается.
Таким образом, китайский пример приводит к трем выводам.
Первый вывод: бумажные деньги нейтральны, как нейтрален всякий инструмент эмиссии, и их судьбу решает режим, а не природа. Китай доказал это за шесть веков до того, как Европа вообще решилась на бумажные деньги: один и тот же листок бумаги мог быть и смазкой богатейшей экономики мира, и орудием ее разорения – в зависимости от того, подо что его печатали и сохранено ли было ограничение. Это прямой доиндустриальный предшественник того, что далее будет видно и в других странах.
Второй вывод: дисциплина эмиссии есть не добродетель правителя, а институциональный якорь, и держится она ровно до тех пор, пока этот якорь как ограничение не отброшен под фискальным давлением. И сунская, и юаньская власть хранили бумагу, пока хватало дисциплины, и губили ее, едва прижимала нужда казны или война. Урок здесь прямой: режим дисциплины хрупок, и первым его врагом всегда оказывается фискальное или военное давление, которое снова и снова ломает самые продуманные денежные конструкции.
Третий вывод. Китай создал бумажные деньги, но не создал банка; он научился делать деньги легкими, но не научился делать их производительными в контексте сегодняшней экономики. И здесь может возникнуть вопрос, почему одни цивилизации со временем выстроили организационный носитель кредита, а другие, при всем богатстве и изощренности торговли, его так и не выстроили. И это очень интересный вопрос следующей главы, где будут сравнены два средневековых мира – итальянский и исламский, будут сравнены банковские дома Флоренции с богатыми купцами Каира и Багдада.
Глава 4. Ислам и Запад
Примерно в 1300-х годах две цивилизации – христианский Запад и исламский мир – имели в денежных делах много общего и одно важнейшее различие, которое и определило ход следующих семи столетий. Общим было, во-первых, высокое торговое мастерство: и итальянские, и мусульманские города жили оживленной дальней торговлей, владели изощренными финансовыми инструментами, вели счета, давали и брали ссуды, страховали караваны и корабли. Общим было, во-вторых, религиозное осуждение ростовщичества: и христианство, и ислам считали лихву, то есть взимание процента на ссуду, грехом, и оба вероучения подкрепляли это осуждение своими священными писаниями. А различие состояло в том, что из этих двух схожих миров банк, как особый финансовый институт, зародился в одном и не развился в другом. Он зародился во Флоренции, Венеции и Генуе; но так и не развился в Каире, Багдаде и Дамаске.
Это и есть сравнение, ради которого написана настоящая глава, и роль его в книге особая. Предыдущие три главы показывали деньги без банков: серебро Афин и Рима, бумажная денежная система Китая. Здесь же, в средневековом Средиземноморье, впервые появляется та самая организация, которая принимает деньги и превращает их в дело. И сравнение двух миров позволяет выделить главную причину: если поставить рядом две эти цивилизации, одинаково торговые и одинаково связанные запретом на лихву, то объяснение упирается в причину, лежащую не в религии, а в устройстве права.
Обычно у экономистов принято считать, что исламский мир отстал в своем экономическом развитии, потому что ислам запрещает процент, а без процента невозможен банк. Однако это объяснение поверхностно и даже неверно. Оно опровергается одним простым наблюдением: процент запрещали обе цивилизации, и обе же научились этот запрет обходить.
Как обходили запрет
Запрет на лихву был всегда серьезным ограничением для тех, кто хотел давать деньги в рост. Однако коммерческая выгода и человеческая изобретательность нашли лазейки в обеих религиях, причем с заметным сходством.