Детективные истории. Тайна выпускного 1989 года

Глава 1. Флакон с историей

Меня зовут Ванда Лопухова, и я, честно признаюсь, помешана на запахах. Не в том смысле, в каком помешаны на чистоте слишком уж дотошные хозяйки, а в самом возвышенном, поэтическом смысле. С детства я различала ароматы так, как другие люди различают цвета или музыкальные ноты. Мама, бывало, спрячет в шкафу шоколадную конфету, а я её — раз! — и по запаху найду в два счёта, даже сквозь три слоя бумаги и жестяную коробку из-под печенья. Папа называл меня «нашей ищейкой» и пророчил карьеру в милиции. Но судьба распорядилась иначе, и в свои тридцать восемь лет я стала парфюмером. Правда, парфюмером-самоучкой, без диплома и без громкого имени, но зато с собственной маленькой мастерской в полуподвале старого московского дома и с носом, которому позавидовала бы любая французская знаменитость.

В то злосчастное — а может, и счастливое, кто теперь разберёт — субботнее утро я отправилась на антикварный аукцион. Проводился он в обшарпанном особнячке в центре города, куда обычно стекалась публика весьма пёстрая: солидные коллекционеры в дорогих пиджаках, юркие перекупщики с бегающими глазками, восторженные старушки, продававшие фамильное серебро, и просто любопытствующие зеваки вроде меня. Я ходила на такие аукционы не столько ради покупок — лишних денег у меня отродясь не водилось, — сколько ради вдохновения. Старинные вещи, знаете ли, хранят в себе целые истории, и порой, проведя ладонью по бронзовой статуэтке или вдохнув запах пожелтевшей книжной страницы, я придумывала новый аромат.

В тот день я бродила между столами, заставленными всяческим добром, и вдруг замерла как вкопанная. На бархатной подушечке под стеклянным колпаком стоял флакон. Не просто флакон — это было настоящее произведение искусства. Гранёное хрустальное тело переливалось всеми цветами радуги, пробка в форме распустившегося цветка была украшена крошечными золотыми тычинками, а на этикетке, потёртой и пожелтевшей от времени, угадывалась витиеватая французская надпись.

— Что это за прелесть? — спросила я у распорядителя, кругленького мужчины с пышными усами по фамилии Селёдкин.

— А, это, — оживился он, поглаживая усы. — Французские духи, двадцатые годы прошлого века. Подлинник, между прочим. Привезены из Парижа. Внутри даже сохранилась часть содержимого. Большая редкость, Ванда Аркадьевна, большая редкость!

Я наклонилась к стеклянному колпаку, и сердце моё забилось чаще. Флакон двадцатых годов, с сохранившимся содержимым! Для парфюмера это всё равно что для археолога — нетронутая гробница фараона. Запахи той эпохи давно канули в Лету, рецептуры утеряны, а тут — живое свидетельство, аромат, который вдыхали изящные дамы почти сто лет назад.

— И сколько же за него хотят? — осторожно поинтересовалась я.

Селёдкин назвал стартовую цену, и я мысленно охнула. Сумма была изрядная, но не запредельная. Как раз та заначка, что я копила на новый перегонный аппарат. «Эх, была не была, — подумала я. — Аппарат подождёт, а такой флакон второй раз в жизни не встретится».

Торги начались после полудня. Я заняла место в третьем ряду, крепко сжимая в потной ладошке табличку с номером. Когда дошла очередь до моего флакона, я вся подобралась, словно охотничья собака перед прыжком.

— Лот номер сорок семь, — провозгласил Селёдкин. — Флакон французских духов, тысяча девятьсот двадцатые годы. Начальная цена...

Я тут же подняла табличку. Тут же поднял свою и какой-то господин в дальнем углу зала — высокий, худой, в чёрном пальто, с лицом бледным и каким-то нездорово напряжённым. Цена поползла вверх. Я поднимала табличку, он поднимал свою. Сердце моё колотилось как сумасшедшее. Сумма уже подбиралась к опасной черте, за которой моя заначка превращалась в долги.

И вдруг произошло нечто странное. Господин в чёрном пальто, который, казалось, готов был биться за флакон до последнего, внезапно опустил табличку, поднялся и быстрым шагом вышел из зала, бросив на меня напоследок такой тяжёлый, мрачный взгляд, что у меня мурашки побежали по спине.

— Продано! — стукнул молоточком Селёдкин. — Лот номер сорок семь уходит даме из третьего ряда!

Я не помнила себя от радости. Дрожащими руками отсчитала деньги, расписалась в нужных бумагах и получила заветный флакон, любовно завёрнутый в мягкую бумагу. Прижимая покупку к груди, словно младенца, я выпорхнула из душного зала на улицу.

Странного господина в чёрном пальто нигде не было видно. И слава богу, подумала я, уж больно недобрый был у него взгляд.

Домой я летела как на крыльях. Жила я одна — с мужем разошлась лет пять назад, детьми обзавестись не успели, а из всей живности держала только толстого рыжего кота по кличке Маркиз, существо ленивое и наглое, но по-своему милое. Маркиз встретил меня у порога недовольным мявом, требуя ужина, но мне было не до него. Я скинула пальто, прошла в свою мастерскую — тесную комнатушку, заставленную колбами, пробирками, мензурками и сотнями пузырьков с эфирными маслами, и эссенциями — и бережно водрузила флакон на рабочий стол.

— Ну, здравствуй, красавец, — прошептала я. — Покажи мне свои секреты.

Под лампой флакон заиграл ещё ярче. Я долго любовалась его гранями, разглядывала пожелтевшую этикетку, пытаясь разобрать стёршуюся надпись. Различить удалось лишь два слова: «Camille» и, кажется, «Paris». Камилла. Париж. Имя дамы и город, где, должно быть, эти духи были созданы. Я представила себе изящную парижанку двадцатых годов — с короткой стрижкой, в платье с заниженной талией, с длинным мундштуком в тонких пальцах. Какой она была? Чем жила? Кого любила?

Любопытство жгло меня изнутри. Я понимала, что открывать столетний флакон — затея рискованная. Содержимое могло испортиться, выдохнуться, превратиться в дурно пахнущую жижу. Но устоять я не могла. Желание вдохнуть аромат давно ушедшей эпохи оказалось сильнее доводов рассудка.

Я взялась за пробку-цветок. Она поддавалась туго — видно, за сто лет хрусталь намертво прикипел к горлышку. Я повертела её осторожно, влево-вправо, чувствуя, как пробка нехотя проворачивается. И вот наконец раздался едва слышный хлопок, и пробка вышла из горлышка.

В тот же миг комнату наполнил аромат.

О, что это был за аромат! Описать его обычными словами я не в силах — для этого пришлось бы изобрести новый язык. Сначала повеяло чем-то цветочным — туберозой, иланг-илангом, тяжёлыми, дурманящими белыми цветами. Затем сквозь цветочную вуаль пробились ноты пряные, тёплые — гвоздика, корица, что-то смолистое. А под ними, в самой глубине, таилось нечто странное, едва уловимое — горьковатое, металлическое, чуть-чуть отдающее миндалём. Этот последний оттенок не вязался с остальными, выбивался из общей гармонии, как фальшивая нота в прекрасной мелодии.

Я наклонилась ближе и вдохнула полной грудью, стараясь распознать эту загадочную ноту.

И вот тут-то всё и случилось.

Комната вдруг поплыла перед глазами. Цветочно-пряный аромат стал невыносимо густым, обволакивающим, он будто проник не только в мои ноздри, но и в самый мозг. Стены мастерской закружились, колбы и пузырьки слились в разноцветную карусель, лампа над столом вспыхнула ослепительно ярко — а потом резко погасла. Я почувствовала, как ноги мои подкашиваются, как пол уходит из-под ног, и успела только ухватиться рукой за край стола, прежде чем провалиться в чёрную, душную пустоту.

Сколько я пробыла без сознания, я не знала. Очнулась я на полу мастерской. Голова раскалывалась, во рту стоял странный горьковатый привкус, а перед глазами всё ещё плыли разноцветные пятна. Надо мной, склонившись, сидел Маркиз и обеспокоенно мяукал, тычась мокрым носом мне в щёку.

— Маркиз, — простонала я, с трудом приподнимаясь, — что это было?

Я взглянула на часы и обомлела. С того момента, как я открыла флакон, прошло ровно пять минут. Всего пять минут — а мне показалось, будто я провела в забытьи целую вечность. И что самое странное — в этой вечности я что-то видела. Что-то яркое, отчётливое, тревожное. Какую-то комнату, не мою, чужую. Роскошную, с тяжёлыми портьерами и хрустальной люстрой. И ещё... ещё там был кто-то. Кто-то лежал. И был запах. Тот самый горьковато-миндальный запах, что таился в глубине аромата.

Я помотала головой, отгоняя наваждение. «Перенюхала, — сказала я себе. — Старые духи, наверное, выделили какие-нибудь пары, вот голова и закружилась. Всякое бывает. Надо проветрить мастерскую и впредь быть осторожнее».

Дрожащими руками я заткнула флакон пробкой и отставила его подальше, на верхнюю полку. Распахнула форточку, впуская в комнату свежий вечерний воздух. Маркиз, успокоившись, важно прошествовал на кухню — намекать на ужин.

Я поднялась, держась за стену, и поплелась следом за котом. Сердце всё ещё колотилось, в голове гудело. Но больше всего меня тревожило не плохое самочувствие, а то странное видение. Роскошная комната, хрустальная люстра, кто-то лежащий на полу. И этот запах смерти — да-да, теперь я отчётливо понимала, что горьковато-миндальная нота пахла именно смертью, хотя откуда мне было знать, как пахнет смерть?

Я насыпала Маркизу корма, заварила себе крепкого чаю и присела на табурет, обхватив горячую чашку ладонями. За окном сгущались сумерки. Старый московский двор погружался в темноту, в соседних окнах зажигались огни. Всё было обыденно, спокойно, привычно. И только во мне самой что-то изменилось — словно открытый флакон выпустил на волю не только аромат столетней давности, но и нечто гораздо большее. Нечто, что мне ещё предстояло понять.

Я отхлебнула чаю и поморщилась — горьковатый привкус во рту никак не проходил. И вдруг мне вспомнился тот странный господин в чёрном пальто, что так настойчиво торговался за флакон, а потом внезапно бросил всё и сбежал, наградив меня мрачным взглядом. Почему он ушёл? Чего испугался? И почему этот невзрачный, в сущности, флакончик вызвал такой ажиотаж?

«Завтра, — решила я. — Завтра на свежую голову во всём разберусь. А сейчас спать».

Но заснуть в ту ночь мне было не суждено. Стоило мне закрыть глаза, как перед внутренним взором снова и снова всплывала та роскошная комната с хрустальной люстрой. И с каждым разом картинка становилась всё чётче, всё подробнее. Я уже различала узор на портьерах, блеск серебряных подсвечников, тонкую руку с перстнем, протягивающую кому-то бокал с вином...

Я и не подозревала тогда, лёжа без сна в своей постели и слушая мерное урчание привалившегося к боку Маркиза, что покупка старинного флакона перевернёт всю мою размеренную жизнь. Что аромат, заточённый в хрустальном плену почти на столетие, хранит в себе страшную тайну. И что мне, Ванде Лопуховой, парфюмеру-самоучке с необыкновенным носом, предстоит эту тайну разгадать.

А пока я просто лежала и вдыхала растворённый в воздухе квартиры остаточный аромат — цветочный, пряный и с той самой горьковатой ноткой на самом донышке. Ноткой, которая, как я очень скоро узнаю, называется красивым словом и означает страшную вещь.

Но об этом — в следующей главе.

Глава 2. Видение или память?

Утро понедельника началось для меня отвратительно. Я проснулась с тяжёлой головой, словно накануне выпила лишнего, хотя за всю прошлую неделю не притронулась к спиртному. Маркиз сидел на подоконнике и укоризненно поглядывал на меня жёлтыми глазами — мол, заспалась, хозяйка, а кота кормить кто будет?

Но не голова и не голодный кот тревожили меня сильнее всего. Едва я открыла глаза, как видение, мучившее меня всю ночь, вернулось — да не просто вернулось, а развернулось передо мной во всех подробностях, словно кто-то прокрутил в моей голове кадры старого, но удивительно чёткого фильма.

Я лежала неподвижно, боясь спугнуть наваждение, и смотрела. Смотрела не своими глазами — чужими. Я знала это совершенно точно, хотя объяснить, откуда взялась эта уверенность, не могла. Передо мной была та самая роскошная комната. Теперь я различала её во всех деталях: высокие потолки с лепниной, тяжёлые портьеры цвета бордо, перехваченные золотыми шнурами, хрустальную люстру, в гранях которой дробился свет, большое зеркало в резной раме. За окном виднелись крыши незнакомого города, островерхие, с печными трубами, а вдалеке — ажурный силуэт, который я, хоть и никогда не бывала за границей, безошибочно узнала. Эйфелева башня. Париж.

Я — то есть та, чьими глазами я смотрела, — сидела за туалетным столиком и держала в руке хрустальный флакон. Тот самый. Мой флакон. Тонкие пальцы с безупречным маникюром, унизанные перстнями, отвинчивали пробку-цветок. Я почувствовала аромат — тот же цветочно-пряный аромат туберозы и гвоздики. А потом эти изящные пальцы проделали нечто странное: они капнули несколько капель из флакона не на запястье, не за ушко, как делают, душась, а в высокий хрустальный бокал с тёмно-красным вином.

Сердце моё — и моё, и той, чужой женщины, — забилось часто-часто. В дверь постучали. В комнату вошёл мужчина — немолодой, грузный, с проседью в усах, в дорогом шёлковом халате. Он что-то говорил, улыбался, а женщина улыбалась ему в ответ и протягивала бокал. Тот самый бокал.

Мужчина выпил. Сначала ничего не происходило — он продолжал улыбаться и говорить. А потом улыбка сползла с его лица, оно побагровело, он схватился за горло, захрипел и рухнул на ковёр — прямо туда, под хрустальную люстру. Тело его выгнулось дугой, по комнате поплыл тот самый горьковато-миндальный запах, теперь уже резкий, отчётливый, ни с чем не сравнимый. Запах смерти.

А женщина — та, чьими глазами я всё это видела, — не закричала, не бросилась на помощь. Она спокойно поставила пустой бокал на столик, поднялась, оправила платье и подошла к зеркалу. И я, Ванда Лопухова, впервые увидела её лицо — отражённое в резной раме. Красивое, холодное лицо с тонкими губами, изогнутыми в едва заметной усмешке, с большими тёмными глазами, в которых не было ни капли раскаяния. Только удовлетворение. Только торжество.

Я закричала и подскочила на кровати. Видение разлетелось вдребезги, как тот самый хрустальный бокал, если бы его уронили на пол. Маркиз с перепугу свалился с подоконника и юркнул под шкаф. Я сидела, тяжело дыша, вся в холодном поту, и смотрела на свои дрожащие руки.

— Господи, — прошептала я. — Да что же это такое творится?

Я не была мнительной особой. Никогда не верила ни в гадалок, ни в гороскопы, ни в прочую чепуху, которой так увлекаются скучающие дамы моего возраста. Я была человеком практическим, привыкшим доверять только тому, что можно увидеть, потрогать, понюхать. Но то, что происходило со мной со вчерашнего вечера, не лезло ни в какие рамки. Я видела убийство. Чётко, подробно, в красках и запахах. Убийство, которого я не могла видеть, потому что произошло оно — если оно вообще произошло — почти сто лет назад в Париже, в городе, где я отродясь не бывала.

Кое-как успокоившись, я поднялась, накормила обиженного Маркиза и заварила себе кофе покрепче. Руки всё ещё дрожали. Я села за кухонный стол и попыталась рассуждать здраво, как меня учил покойный папа: разложить всё по полочкам, отделить факты от домыслов.

Факт первый: я купила на аукционе старинный флакон французских духов двадцатых годов с надписью «Camille» и «Paris».

Факт второй: открыв флакон и вдохнув аромат, я потеряла сознание на пять минут.

Факт третий: с тех пор меня преследует одно и то же видение — сцена отравления в роскошной парижской комнате, причём вижу я её глазами женщины-отравительницы.

«Допустим, — рассуждала я, отхлёбывая кофе, — допустим, в старых духах содержалось какое-то вещество, вызывающее галлюцинации. Эфирные масла, между прочим, штука серьёзная — некоторые в больших дозах и до обморока довести могут, и видения вызвать. Шалфей, полынь, мускатный орех — да мало ли. Может, я просто надышалась паров, и разыгравшееся воображение нарисовало мне всю эту красивую парижскую жуть».

Версия была разумная, логичная и совершенно меня не убеждала. Потому что галлюцинация — это бессвязный набор образов, обрывки, мешанина. А то, что я видела, было цельным, последовательным, до жути реальным. Я помнила вес флакона в чужой руке, помнила, как холодил кожу хрустальный бокал, помнила скрип паркета под ногами умирающего мужчины. Так не выдумывают. Так — вспоминают.

И тут меня осенило. Я вскочила так резко, что едва не опрокинула чашку с кофе. А что, если это и есть воспоминание? Не моё — чужое. Что, если аромат, заточённый во флаконе почти на сто лет, каким-то непостижимым образом сохранил в себе память о том, что происходило вокруг него? Ведь говорят же, что запах — самый сильный якорь для памяти. Стоит уловить аромат маминых духов или бабушкиных пирогов — и тебя мгновенно уносит на десятилетия назад, во всех подробностях. А я с моим феноменальным нюхом, с моей особенной чувствительностью к запахам — что, если я сумела не просто унюхать аромат, а считать с него запечатлённую память? Как игла считывает звук с бороздок старой пластинки.

Мысль была безумной. Совершенно ненаучной, дикой, фантастической. Но она объясняла всё. И чем дольше я её обдумывала, тем больше она мне нравилась — той странной, тревожной привлекательностью, какой обладают порой самые невероятные догадки.

Я отставила кофе и решительно направилась в мастерскую. Флакон стоял на верхней полке, там, где я его вчера оставила, — невинный, прекрасный, играющий хрустальными гранями в лучах утреннего солнца. Я смотрела на него с опаской, как на спящую змею.

— Ну что, красавец, — проговорила я вслух, — кому же ты принадлежал? И кого отравила твоя хозяйка?

Флакон, разумеется, молчал. Зато заговорила моя память — точнее, та чужая память, что поселилась во мне. Стоило мне взглянуть на флакон, как перед глазами снова мелькнуло лицо женщины из зеркала. Холодное, красивое, торжествующее. И вместе с лицом всплыло имя — отчётливое, ясное, будто кто-то прошептал его мне на ухо. Камилла.

Я вздрогнула. Имя с этикетки. «Camille». Так звали хозяйку духов. И, судя по всему, она была убийцей.

Весь день я не могла найти себе места. Бросалась то к флакону, то прочь от него. Пыталась работать — составить заказанный композицию для постоянной клиентки, — но руки не слушались, нос отказывался различать привычные ноты, а перед глазами то и дело вставала проклятая парижская комната. К вечеру я была вымотана так, словно разгрузила вагон угля.

И видения становились всё назойливее. Теперь они приходили не только когда я смотрела на флакон или закрывала глаза. Они подстерегали меня внезапно, среди бела дня. Я мыла посуду — и вдруг чувствовала на пальцах тяжесть чужих перстней. Я гладила Маркиза — и вдруг под рукой ощущала не мягкую кошачью шерсть, а гладкий шёлк бордовой портьеры. Я заваривала чай — и вдруг в ноздри ударял горьковато-миндальный запах, и я видела, как багровеет лицо умирающего мужчины.

Это сводило с ума. Буквально. Я уже всерьёз начала опасаться за свой рассудок. Может, права была та версия про галлюцинации, и я попросту травлюсь парами старых духов, потихоньку сходя с ума? Может, нужно не загадки разгадывать, а к доктору бежать?

Но какое-то внутреннее чутьё — то самое, что папа называл «нашей ищейкой», — упрямо твердило: нет, Ванда, ты не сумасшедшая. Ты на пороге чего-то очень важного. Кто-то почти сто лет назад совершил страшное преступление и остался безнаказанным. И теперь, волею судьбы и через посредство хрустального флакона, эта тайна досталась тебе. А значит, и распутать её — твоё дело.