Детективные истории. Тайна выпускного 1989 года

Глава 5. Лаборатория правды

Ночь мы с Артемием провели без сна. Не подумайте, чего дурного — просто сидели на кухне, пили чай ведром и держали совет, как два заговорщика. Маркиз, утомившись от обилия впечатлений, дрых на табурете, изредка подёргивая лапами — должно быть, гонялся во сне за парижскими мышами. А мы караулили окно. Высокая фигура в чёрном пальто больше не показывалась, но легче от этого не становилось. Уж лучше видеть врага, чем гадать, откуда он нанесёт удар.

— Главное — флакон, — твердил Артемий, нервно барабаня пальцами по столу. — Пока он у нас, у нас есть козырь. Но как только этот тип поймёт, что силой его не отнять, он пойдёт на крайности.

— Значит, нужно действовать на опережение, — отрезала я с решимостью, которой сама от себя не ожидала. — Завтра, едва откроется лаборатория, мы везём флакон химику. Адрес у меня есть. Превратим нашу мистику в науку. С бумажкой от института наперевес уже никакой господин в пальто не страшен.

На рассвете, едва небо посерело, мы выскользнули из квартиры. Я предусмотрительно завернула флакон в три слоя бумаги, упрятала в старую продуктовую сумку и для отвода глаз сунула сверху батон и пачку творога — мол, бабка с рынка идёт, какие тут улики. Артемий шагал рядом, поминутно оглядываясь. На улице было пусто и зябко, дворники гоняли мётлами палую листву, и нигде — ни у киоска, ни у подъезда — не маячила зловещая фигура. Но я кожей чувствовала: за нами следят. Профессиональный нос не обманешь — где-то поблизости тянуло тем самым дрянным одеколоном с лавром и искусственным мускусом.

— Не оглядывайся, — шепнула я Артемию. — Идём спокойно, как будто в булочную. И в метро — в последний вагон, в последнюю секунду перед закрытием дверей.

Старый трюк, виденный в кино, сработал безотказно. Мы вскочили в вагон, когда двери уже сходились, и я успела заметить на платформе того самого худого типа в чёрном — он метнулся было следом, но опоздал, ткнулся носом в закрытые створки и остался стоять, бессильно сжимая кулаки. Поезд тронулся, и его бледное перекошенное лицо уплыло во тьму тоннеля.

— Оторвались! — выдохнул Артемий. — Ванда Аркадьевна, да вы прирождённая шпионка!

— Папа недаром звал меня ищейкой, — усмехнулась я, хотя сердце колотилось как бешеное.

Институт, адрес которого нацарапал мне Стрешнев, оказался серым казённым зданием на окраине. Знакомый химик — Лев Борисович Кадкин, кругленький лысоватый человечек в очках с толстенными линзами — встретил нас в захламлённой лаборатории, заставленной приборами, о назначении которых я не имела ни малейшего понятия. Услышав имя Стрешнева, он оживился:

— Ипполит? Старый сухарь ещё жив? Ну надо же! Чем могу служить наследникам его парфюмерных причуд?

Я молча выставила на стол флакон. Кадкин надел перчатки, осторожно извлёк пробку, поднёс горлышко к носу — и поморщился.

— Любопытно, — пробормотал он. — Очень любопытно. Цветочная база, спору нет. Но вот этот горьковатый оттенок… миндаль? Нет, не миндаль. Что-то другое. Что-то, чему здесь быть не должно. Оставляйте. Анализ займёт несколько часов. Газовая хроматография, масс-спектрометрия — словом, не забивайте голову. К вечеру будет результат.

Эти несколько часов показались мне вечностью. Мы с Артемием бродили по окрестным улицам, пили скверный кофе в забегаловке, и он рассказывал мне про бабушку — про то, как она, состарившись, всё перебирала пожелтевшие фотографии отца, как плакала, что не дожила до справедливости. А я рассказывала про свои видения, которые, как ни странно, со вчерашнего вечера почти прекратились — будто чужая память, поняв, что её наконец услышали, успокоилась.

К вечеру мы вернулись в лабораторию. Кадкин встретил нас без обычной своей насмешливости — лицо его было серьёзным, даже хмурым.

— Садитесь, — сказал он, снимая очки. — То, что я нашёл, друзья мои, не укладывается ни в какие рамки. В этом флаконе, помимо вполне обычных для двадцатых годов эфирных масел, присутствует растительный алкалоид. Редчайший. Я таких всего пару раз в жизни встречал, и то в специальной литературе. Яд. Сильнейший. Добывается из одного экзотического тропического растения. Действует молниеносно, парализует дыхание, а по запаху и вкусу почти неотличим от горького миндаля. И самое страшное — в организме практически не оставляет следов. Идеальное орудие убийства. Кто бы ни составлял эту адскую смесь, он был настоящим виртуозом. И законченным злодеем.

Мы с Артемием переглянулись. Вот оно. Не видение, не мистика, не разыгравшееся воображение полоумной парфюмерши. Твёрдый, неопровержимый научный факт. Камилла Ланглуа держала яд в своих духах. И этот яд сохранился спустя сто лет.

— Лев Борисович, — голос мой дрогнул, — а вы могли бы оформить это официально? Заключение, с печатями, с подписями? Чтобы было документом?

— Разумеется, — кивнул Кадкин. — Дело-то, чувствую, нешуточное. Завтра подготовлю по всей форме. Только вот что, голубушка: берегите этот флакон пуще глаза. Раз в нём такое, за ним наверняка кто-то охотится. И этот кто-то шутить не станет.

Как в воду глядел старый химик. Едва мы вышли из института в сгустившиеся сумерки, как из-за угла нам навстречу шагнул он. Господин в чёрном пальто. Бледный, худой, со змеиной улыбкой на тонких губах.

— Добрый вечер, — произнёс он вкрадчиво. — Полагаю, маленькую вещицу вы носите с собой? Будьте благоразумны. Отдайте флакон по-хорошему — и мы расстанемся друзьями. Заплачу втрое против того, что вы выложили на аукционе.

— А если не отдам? — храбро спросила я, хотя коленки у меня тряслись.

Улыбка незнакомца стала шире и страшнее.

— Тогда расстанемся по-плохому, — сказал он. — Я представляю интересы людей, которые не привыкли к отказам. Этот флакон — фамильное недоразумение, которое давно следовало устранить. И я его устраню. Так или иначе.

Артемий заслонил меня собой.

— Вы работаете на наследников Камиллы, — сказал он твёрдо. — На тех, кто сидит на крови моего прадеда. Так вот: поздно. Анализ уже сделан. Заключение оформляется. Даже если вы отнимете флакон, факт никуда не денется. Он зафиксирован. У независимых экспертов. С копиями.

Лицо незнакомца дрогнуло. Он явно не ожидал такого поворота. На мгновение в его глазах мелькнула растерянность — и я поняла, что наша взяла. Блефовать он умел, но и мы оказались не лыком шиты.

— И ещё, — добавила я, доставая телефон, — я только что, пока мы тут мило беседуем, отправила фотографию заключения и вашу — вы уж простите, сняла исподтишка — нужным людям. Если с нами что-то случится, эти материалы немедленно окажутся где следует. Так что подумайте, любезный, стоит ли игра свеч.

Это был чистейший блеф — никаких фотографий я не отправляла, да и снять его не успела. Но прозвучало, видать, убедительно. Господин в чёрном пальто побледнел ещё сильнее, процедил сквозь зубы что-то невнятное, развернулся на каблуках и быстрым шагом растворился в темноте. Больше я его никогда не видела.

— Ванда Аркадьевна, — выдохнул Артемий, утирая со лба пот, — вы просто чудо. Откуда у вас такая выдержка?

— От страха, — честно призналась я. — Когда очень страшно, голова работает на удивление ясно.

Дальнейшее закрутилось, как в хорошем кино. На следующий день мы с заключением Кадкина и со всей семейной историей Артемия отправились к толковому адвокату. Тот, изучив бумаги, присвистнул и заявил, что дело хоть и старое, столетней давности, но небезнадёжное. Завещание, составленное под действием яда, под принуждением, может быть оспорено. А научное доказательство того, что в личном флаконе Камиллы Ланглуа хранился смертельный яд, плюс свидетельства, бережно собранные тремя поколениями семьи Воронцовых, — это, по словам адвоката, «бомба».

Тяжба тянулась почти год. Я была главным свидетелем — рассказывала, разумеется, не про мистические видения (кто бы мне поверил в суде?), а про то, как купила флакон, как отдала на анализ, как обнаружился яд. Артемий выложил архивы: бабушкины дневники, старые письма, фотографии, документы о собственности прадеда. Наследники Камиллы, та самая богатая и влиятельная семья, сопротивлялись отчаянно, нанимали дорогих юристов, пытались оспорить и заключение, и подлинность флакона. Но против науки не попрёшь. Газовая хроматография — штука упрямая.

И справедливость, спустя без малого сто лет, восторжествовала. Суд признал, что состояние было нажито преступным путём, а завещание Аркадия Воронцова — недействительным. Значительная часть капитала вернулась к законному наследнику — к Артемию. Тень Камиллы Ланглуа, дьявольски умной отравительницы, ускользнувшей от земного правосудия, была наконец настигнута судом правды, как и предрекал старый Стрешнев.

Артемий, получив наследство, повёл себя как настоящий благородный человек. Первым делом он примчался ко мне с роскошным букетом и конвертом.

— Ванда Аркадьевна, без вас ничего бы не было, — сказал он, протягивая конверт. — Это ваша доля. По справедливости.

Я хотела было отказаться — не ради денег ведь старалась. Но Артемий был непреклонен, а сумма оказалась такой, что отказываться было бы уже не скромностью, а глупостью.

На эти деньги я и осуществила мечту всей жизни. Закрыла свой тесный полуподвал и открыла в центре Москвы настоящий парфюмерный бутик — светлый, просторный, с витринами, в которых играли хрусталём флаконы моих собственных ароматов. Назвала я его «Память аромата» — в честь той истории, что перевернула мою жизнь. Ведь именно память, заключённая в запахе, привела меня к разгадке вековой тайны.

Бутик быстро прославился. Ко мне потянулись ценители — те, кто понимал, что аромат — это не просто приятный запах, а целая история, эмоция, воспоминание. Я создавала духи по индивидуальным заказам, угадывая по человеку, что ему нужно, как когда-то угадывала спрятанную в шкафу конфету. Стрешнев, ставший моим добрым другом и частым гостем, говорил, что у меня дар, и что грех такой дар зарывать в землю.

Артемий заходил ко мне почти каждую неделю — то просто поболтать за чашкой чая, то посоветоваться о делах. А Маркиз, царственно возлежавший на бархатной подушке у кассы, признал в нём своего и встречал благосклонным мурлыканьем. Что между нами было — дружба или нечто большее, — об этом я, пожалуй, умолчу. Дама моих лет имеет право на маленькие тайны.

А знаменитый флакон Камиллы Ланглуа я после суда передала в музей — пусть стоит под стеклом, и пусть люди знают его страшную историю. Иногда я прихожу туда, останавливаюсь перед витриной и смотрю на хрустальные грани, играющие в музейном свете. Видения больше никогда не возвращались. Чужая память, отомщённая и упокоенная, оставила меня в покое.

Но один-единственный раз, в день открытия бутика, я составила особенный аромат. Тубероза, иланг-иланг, гвоздика, корица — точь-в-точь как у Камиллы. Только вместо горькой ноты яда я добавила на самое донышко каплю свежести и света — ноту прощения и справедливости. Этот аромат я не пускаю в продажу. Он мой личный. В память о девочке, потерявшей отца, о женщине, всю жизнь искавшей правды, и о хрустальном флаконе, который однажды летним утром на пыльном аукционе выбрал меня, чтобы рассказать свою историю.

Папа был прав. Из меня всё-таки вышла неплохая ищейка. Только шла я по следу не преступника, а запаха. И этот след привёл меня к правде.

Кулон с двойным дном