Приключения Таисии Цветковой. Кот, икра и счёт в швейцарском банке
- -
- 100%
- +
Оставлять Персика в машине я побоялась, а потому, недолго думая, накрыла переноску курткой и пронесла внутрь, как ни в чём не бывало. К счастью, в будний дождливый день в библиотеке было пусто, словно в склепе.
— Таисочка! — обрадовалась Зинаида Павловна, всплеснув пухлыми руками. — Какими судьбами? Неужто опять с бумагами помочь надо?
— Здравствуйте, Зинаида Павловна, — я улыбнулась. — Помощь и правда нужна, только не с моими бумагами. Меня интересует одна старая история. Прядильно-ткацкая фабрика номер семнадцать имени Розы Люксембург. Девяностые годы. Всё, что у вас есть.
Лицо библиотекарши вытянулось.
— Ох, деточка, скверная это история. Я-то помню, как же. Тогда об этом весь город гудел. — Она понизила голос, хотя вокруг не было ни души. — Идём, покажу подшивки. Только сразу скажу: дело то нечистое было. Очень нечистое.
Мы прошли в дальний зал, заставленный высокими стеллажами, от которых пахло пылью, плесенью и временем. Зинаида Павловна, кряхтя, сняла с полки несколько тяжёлых переплётов — подшивки «Вечерней Москвы» и местной газеты «Заводская правда» за девяносто пятый и девяносто шестой годы.
— Вот, ищи здесь, — она водрузила фолианты на стол. — А я тебе чайку принесу, ты вон вся продрогла.
Когда она удалилась, я приоткрыла куртку, и Персик высунул из переноски рыжую морду, с интересом озирая книжное царство.
— Сиди тихо, — шепнула я. — Мы тут по делу.
Я раскрыла первую подшивку и принялась листать хрупкие пожелтевшие страницы. Заголовки тех лет пестрели словами «приватизация», «акционирование», «реформа». И вот, наконец, в номере за март девяносто шестого я наткнулась на то, что искала. Статья называлась размашисто: «Закат фабричной звезды: кто пустил по ветру народное добро?»
Я впилась глазами в текст. Журналист — некий А. Векшин — желчно и подробно описывал банкротство фабрики имени Розы Люксембург. Когда-то это было крупное, процветающее производство, гордость района. Сотни рабочих, тонны качественной ткани, заказы со всей страны. А потом, в начале девяностых, фабрику акционировали — и началось странное. Прибыль таяла на глазах, оборудование ветшало, зарплаты не платили месяцами. Через несколько лет некогда богатое предприятие объявили банкротом и распродали с молотка за бесценок.
«Куда же делись деньги? — вопрошал бойкий журналист. — Куда испарились многомиллионные прибыли некогда успешного предприятия? Этот вопрос мы адресуем директору фабрики В. С. Гольцову и его ближайшему окружению. Однако господин Гольцов от комментариев упорно уклоняется».
Гольцов! Вот оно. Всё сходилось с моими догадками. Директор методично разорял фабрику, выводя деньги через подставной кооператив «Восход», а потом обанкротил предприятие и, судя по всему, неплохо нажился на его распродаже.
Я листала дальше и в следующем номере нашла продолжение. Заметка была короткой и какой-то испуганной, словно её писали с оглядкой. «Главный бухгалтер фабрики имени Розы Люксембург Соколов А. М. подал заявление об увольнении и, по слухам, покинул город».
Я замерла. Соколов А. М. Аркадий Михайлович Соколов. Мой Аркадий Михайлович. Так вот оно что! Он не был посторонним в этой истории. Он был главным бухгалтером той самой фабрики! Человеком, через чьи руки проходили все эти квитанции и накладные. Человеком, который видел всю схему изнутри.
У меня закружилась голова от внезапного прозрения. Антиквар, торговавший фарфором и серебром, прежде вёл бухгалтерию огромного завода. И сбежал, когда запахло жареным. Сбежал, прихватив с собой документы — те самые квитанции, что теперь лежали у меня в багажнике. Тридцать лет он хранил доказательства преступления Гольцова, мучаясь и не решаясь обнародовать их. Почему? Из страха? Из чувства вины — ведь он сам, как бухгалтер, оформлял эти переводы? Или, может быть, его держали на коротком поводке, шантажируя чем-то?
— Перси, — прошептала я в переноску. — Аркадий Михайлович был бухгалтером этой фабрики. Понимаешь? Он всё знал. Он был свидетелем. Вот почему он передал документы именно мне — другому бухгалтеру. Он знал, что я разберусь в цифрах.
Кот глухо мяукнул и потянулся лапой к раскрытой подшивке, будто хотел перевернуть страницу.
Я и правда перевернула — и наткнулась на фотографию. Качество печати было отвратительным, но я разглядела групповой снимок: несколько человек в строгих костюмах на фоне фабричных корпусов. Подпись гласила: «Руководство фабрики в лучшие годы». В центре стоял дородный мужчина с тяжёлым волевым подбородком — «директор В. С. Гольцов», как сообщала подпись. А рядом, чуть в стороне, я с замиранием сердца узнала знакомые черты — пусть моложе на тридцать лет, без седых бакенбард, но это был, без всякого сомнения, Аркадий Михайлович. «Главбух А. М. Соколов», — подтверждала подпись.
Они стояли плечом к плечу. Директор и его бухгалтер. Сообщники? Или один — преступник, а второй — невольный свидетель, втянутый в чужую аферу?
Я достала телефон и сфотографировала и статью, и снимок — на всякий случай. Документы документами, а доказательства лишними не бывают.
В этот момент вернулась Зинаида Павловна с двумя чашками чая и блюдцем сушек.
— Ну что, нашла, что искала? — спросила она, ставя угощение на стол.
— Нашла, — кивнула я. — Зинаида Павловна, а вы говорили, что помните эту историю. Расскажите, что было дальше? С этим Гольцовым, с фабрикой?
Старушка тяжело опустилась на стул, который жалобно скрипнул под её весом, и отхлебнула чаю.
— А что было дальше… Ничего хорошего, деточка. Замяли всё. Гольцов этот — он же не один работал, у него покровители были, наверху. Дело возбудили да тут же и закрыли, за недостаточностью улик. Свидетели — кто разъехался, кто… — она многозначительно замолчала и перекрестилась. — Поговаривали, главбух тогдашний мог бы много чего рассказать, документы у него были. Да только пропал он. Все думали — убили, концы в воду. А он, выходит, жив был? — Зинаида Павловна прищурилась, глядя на статью, которую я не успела закрыть.
— Был, — тихо сказала я. — Недавно умер. Своей смертью. Старенький уже был.
— Царствие небесное, — снова перекрестилась библиотекарша. — Значит, прятался все эти годы. Под чужим именем небось жил. Мудрый был человек, раз уцелел. С такими, как этот Гольцов, шутки плохи. Он, говорят, и сейчас в силе. В большие люди выбился на ворованные-то деньги. Депутатствует где-то, не то в бизнес ударился. Таких как он, Таисочка, голыми руками не возьмёшь.
Её слова отозвались во мне холодком. Гольцов не просто старый аферист. Это влиятельный, богатый и опасный человек, у которого есть связи, деньги и, судя по всему, никаких моральных ограничений. А я — обыкновенный бухгалтер с рыжим котом наперевес — собралась вывести его на чистую воду.
— Зинаида Павловна, — спросила я, — а имя «Аркадий Соколов» вам ни о чём не говорит из недавнего? Антикварная лавка на Покровке?
— Антиквар? — старушка задумалась. — Нет, не припомню. А что, это он и есть?
— Он и есть. Жил совсем рядом, под своим именем, и торговал стариной. Никто и не подумал бы.
— Хитёр, — уважительно покачала головой Зинаида Павловна. — Спрятался у всех на виду. Самое надёжное место.
Я допила чай, поблагодарила добрую женщину и стала собираться. Картина прошлого прояснилась, но вопросов меньше не стало. Что за тайник в подвале фабрики? Что Аркадий Михайлович спрятал «за котлом, в секции Г»? Документы у меня уже были. Значит, там что-то ещё. Что-то настолько важное, что старик зашифровал место в пометке на газете, а не написал прямо в письме.
— Зинаида Павловна, последний вопрос, — обернулась я уже в дверях. — Этот журналист, Векшин, который про фабрику писал. Он жив? Где его найти?
Библиотекарша помрачнела.
— Векшин-то? Нет его, деточка. Разбился на машине в том же девяносто шестом, аккурат после второй статьи. Тормоза, говорят, отказали. — Она снова перекрестилась. — Я ж тебе говорю: с этим делом шутки плохи. Ты бы, Таисочка, поостереглась. Не лезла бы куда не надо.
Но было уже поздно. Я слишком глубоко увязла. И, что важнее, я не могла предать память Аркадия Михайловича — человека, который тридцать лет нёс свой груз и доверил его именно мне.
Выйдя на улицу под моросящий дождь, я устроила Персика обратно на сиденье и завела мотор. Кот смотрел на меня сквозь решётку переноски умными зелёными глазами.
— Всё стало гораздо серьёзнее, рыжий, — сказала я ему. — Гольцов — это тебе не мелкий жулик. Это акула. И журналист, который про него писал, погиб. И свидетели исчезли. А мы с тобой едем прямиком в его прошлое.
Я выехала на дорогу, ведущую к окраине, к заброшенной фабрике. Дождь хлестал всё сильнее, размывая очертания серого города. И где-то на полпути я снова заметила в зеркале заднего вида ту самую тёмную машину — чёрный внедорожник с тонированными стёклами, который, как мне показалось, держался на одном и том же расстоянии уже добрый десяток минут.
Персик в переноске вдруг напрягся, прижал уши и издал низкий, утробный рык, глядя точно назад, в сторону преследователя. Мой рыжий детектор опасности снова почуял неладное. И на этот раз я даже не подумала усомниться в его чутье.
— Вижу, Перси, — процедила я, крепче сжимая руль. — Вижу. Похоже, мы едем не одни.
Глава 4. Забытая фабрика
Чёрный внедорожник висел у меня на хвосте, как репей на собачьем боку. Я свернула направо — он свернул следом. Я притормозила у светофора — он остановился через две машины позади, не приближаясь, но и не отставая. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели и скользили по рулю.
— Спокойно, Тася, спокойно, — пробормотала я себе под нос. — Ты бухгалтер. У тебя голова на месте. Думай.
Бросаться от погони на полной скорости по мокрым улицам я не умела — не Шумахер, чай. Зато умела считать и анализировать. Если Гольцов хотел просто отнять у меня документы, он сделал бы это давно. Значит, пока его люди только следят — выжидают, куда я приведу. А привести я их могла прямиком к тайнику. Этого допустить было нельзя.
— Перси, придумала, — сказала я коту. — Оторвёмся.
Впереди замаячил въезд в большой торговый центр с многоуровневой парковкой. Я резко, без поворотника, вильнула вправо и нырнула в крытый паркинг. Бетонные пролёты, тусклые лампы, лабиринт из колонн и припаркованных машин. Я закрутила по этажам вверх, потом, на третьем уровне, нашла свободное место между здоровенным джипом и фургоном, втиснулась туда и заглушила мотор.
Через минуту мимо, рыча двигателем, медленно проехал тот самый чёрный внедорожник. Я вжалась в сиденье, схватив переноску с Персиком и прижав её к груди. Кот замер, не издавая ни звука, словно понимал: сейчас от тишины зависит наша свобода. Внедорожник прополз дальше, поднялся на следующий этаж — я слышала, как удаляется его мотор, — и затих где-то наверху.
Я выждала пять долгих минут, потом тихонько выехала задним ходом, спустилась на первый уровень и через противоположный выезд выскользнула на улицу. В зеркале — чисто. Преследователь остался прочёсывать верхние этажи парковки.
— Ну как тебе мой манёвр, рыжий? — выдохнула я, чувствуя, как отпускает напряжение. — А говорят, бухгалтеры скучные.
Персик ответил длинным одобрительным «мяу» и принялся умываться — верный признак того, что напарник доволен.
Дальше я ехала кружным путём, петляя по переулкам, и через полчаса наконец выбралась на окраину. Город здесь сходил на нет — пятиэтажки сменились гаражными кооперативами, потом потянулись пустыри, заросшие бурьяном, ржавые заборы и брошенные строения. Навигатор уверенно вёл меня к точке, помеченной как «промзона». А потом сдался — буркнул «маршрут окончен» и умолк, словно тоже не желал связываться с этим гиблым местом.
И тут я её увидела.
Фабрика имени Розы Люксембург возвышалась над пустырём мрачной громадой из закопчённого красного кирпича. Огромные корпуса с выбитыми окнами таращились на мир чёрными провалами, словно черепа с пустыми глазницами. Высокая труба котельной упиралась в свинцовое небо, накренившись, как Пизанская башня. Ржавые ворота были перекошены и заперты на цепь с амбарным замком, а вдоль покосившегося забора тянулась выцветшая табличка: «Опасная зона. Проход запрещён. Аварийное здание».
— Вот это да, — прошептала я, заглушив мотор у обочины. — Прямо декорации к фильму ужасов.
Дождь немного утих, превратившись в мелкую морось. Я сидела в машине, разглядывая зловещее строение, и впервые по-настоящему засомневалась в своей затее. Одно дело — изучать квитанции в уютной квартире, и совсем другое — лезть в развалины, где можно провалиться сквозь гнилые перекрытия или схлопотать кирпичом по голове.
Персик, однако, сомнений не разделял. Он скрёб лапой решётку переноски и нетерпеливо мяукал, рвался наружу, к фабрике, будто его магнитом туда тянуло.
— Ладно, ладно, идём, — сдалась я. — Но ты держишься рядом и слушаешься меня. Договорились?
Я пристегнула к шлейке кота длинный поводок — давно купила для прогулок, да Персик так ни разу и не соизволил выйти гулять, — выпустила его из переноски, накинула капюшон, прихватила фонарик и сумку. Коробку с документами я снова заперла в багажнике: тащить её в развалины было слишком рискованно.
Мы двинулись вдоль забора, ища лазейку. Персик трусил рядом на удивление послушно, обнюхивая землю и навострив уши. Вскоре кот потянул меня в сторону — там, за разросшимся кустом бузины, в заборе обнаружилась дыра, отогнутый лист профнастила. Я протиснулась внутрь, придерживая поводок, и оказалась на территории фабрики.
Двор зарос травой в человеческий рост, между бетонных плит пробивались молодые берёзки. Повсюду валялся мусор: ржавые бочки, обломки станков, битый кирпич, какие-то трубы. В воздухе пахло сыростью, гнилью и ржавчиной. Над головой с карканьем кружило вороньё, добавляя пейзажу зловещности.
— Так, нам нужна котельная, — рассуждала я вслух. — «Подвал, секция Г, за котлом». Котёл — значит котельная. Вон та труба, видишь? Туда и пойдём.
Мы направились к приземистому корпусу у подножия наклонной трубы. Дверь котельной была распахнута настежь и висела на одной петле. Внутри царил полумрак, пахло мазутом и плесенью. Я включила фонарик, и луч выхватил из темноты гигантские ржавые котлы, переплетение труб, проржавевшие вентили и манометры с разбитыми стёклами.
— Ну и где тут секция «Г»? — пробормотала я, водя лучом по стенам.
И тут я заметила нечто, от чего сердце ёкнуло. На пыльном полу, среди вековых наслоений грязи, чётко отпечатались следы. Свежие. Несколько пар мужских ботинок. Кто-то побывал здесь совсем недавно — может, час, может, два назад.
Меня прошиб холодный пот. Гольцов. Его люди опередили нас. Пока я плутала по библиотекам и уходила от слежки, они уже добрались сюда. Что, если они нашли тайник? Что, если всё пропало?
Персик тоже учуял чужих. Он застыл, прижав уши, шерсть на загривке встала дыбом, и из горла вырвалось знакомое предупреждающее рычание. Кот смотрел в глубь котельной, туда, куда вели следы.
— Тихо, — шепнула я, гася фонарик. — Кажется, мы тут не одни.
И действительно — откуда-то из глубины здания донеслись звуки. Голоса. Двое мужчин разговаривали приглушённо, по-деловому. Слов было не разобрать, но интонации не сулили ничего хорошего. А потом раздался лязг металла и грубое ругательство — будто кто-то пытался что-то отодрать или сломать.
Я замерла, боясь дышать. Бежать? Спрятаться? Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно на всю фабрику. Я лихорадочно соображала. Если люди Гольцова здесь и ломают что-то в котельной, значит, тайник они ещё не нашли — иначе бы уже ушли. Был шанс. Призрачный, но был.
Я осторожно, на цыпочках, двинулась на голоса, держа Персика на коротком поводке. Кот ступал бесшумно, как настоящий хищник, и не издавал больше ни звука — понимал, что нужно затаиться. Мы прокрались за ряд котлов и выглянули из-за ржавого бака.
В дальнем углу котельной, освещённые переносным фонарём, возились двое. Один — высокий, в чёрной куртке, с бритым затылком — орудовал ломом, отковыривая от стены лист железа. Второй, пониже и поплотнее, светил ему и нетерпеливо командовал:
— Давай, давай, шевелись. Хозяин ждать не любит. Сказано — за котлом, в секции «Г».
Я похолодела. Они знали то же, что и я. Слово в слово. «За котлом, в секции Г». Откуда? Неужели у них была вторая копия пометки? Или… Меня осенило: возможно, Гольцов сам когда-то знал про этот тайник, но не знал точного места, а пометка Аркадия Михайловича указала ему направление. Хотя нет, не сходится. Откуда им знать про секцию «Г»?
Ответ нашёлся сам собой и был неприятным. Кто-то им сказал. Кто-то, кто видел пометку или знал тайну. Круг подозреваемых снова расширился, и в нём появился невидимый предатель.
Бритый поддел ломом, лист железа со скрежетом отошёл, обнажив тёмную нишу в стене.
— Есть! — выдохнул плотный. — Свети сюда!
Я затаила дыхание. Сейчас. Сейчас они найдут то, ради чего всё затевалось, и я останусь ни с чем. Тридцать лет тайны Аркадия Михайловича уйдут в руки тех самых людей, от которых он их прятал.
Бритый сунул руку в нишу, пошарил там и вытащил… ничего. Ниша была пуста. Он ощупал её ещё раз, посветил внутрь, выругался.
— Пусто! Тут ничего нет!
— Как нет? — плотный оттолкнул напарника и сам заглянул в дыру. — Должно быть! Хозяин сказал — главбух всё здесь спрятал!
— Сам погляди, командир. Голые стены. Видать, кто-то нас опередил. Или старый хрыч соврал перед смертью.
Плотный разразился отборной бранью и в сердцах пнул ногой ржавую бочку, которая с гулким грохотом покатилась по полу. От неожиданности я вздрогнула — и тут случилось страшное. Мой локоть задел стоявший рядом кусок арматуры, и тот со звоном повалился на бетон.
Звук в гулкой пустоте котельной прозвучал как выстрел.
— Кто здесь?! — рявкнул плотный, разворачиваясь и направляя луч фонаря в нашу сторону.
Я метнулась назад, за котёл, прижимая к себе Персика. Сердце готово было выскочить из груди.
— Там кто-то есть! — крикнул бритый. — Я слышал!
Послышались торопливые шаги — двое мужчин двинулись прямо к нашему укрытию. Луч фонаря шарил по котлам, подбираясь всё ближе. Ещё пара секунд — и нас обнаружат. Я лихорадочно озиралась в поисках выхода, но позади была глухая стена, а единственный путь к двери преграждали приближающиеся преследователи.
И тогда Персик решил всё сам.
Кот вырвал поводок из моих ослабевших от страха пальцев, выскочил из-за котла и с диким, нечеловеческим — вернее, не кошачьим — воем бросился прямо под ноги бандитам. Восемь килограммов рыжей ярости, шипящей, царапающейся и орущей благим матом, обрушились на врага.
— А-а-а! Чёрт! Что это?! — заорал бритый, отшатнувшись.
— Кошка! Кошка какая-то бешеная! — вторил ему плотный, отмахиваясь фонарём.
Персик носился вокруг них рыжим вихрем, кидался на ноги, впивался когтями в штанины, оглушительно выл и шипел, создавая полнейший хаос. Бандиты, здоровенные мужики, шарахались от него, как от привидения, размахивали руками и налетали друг на друга в темноте.
— Перси! — ахнула я, но кот уже сделал своё дело.
Воспользовавшись паникой, я выскочила из укрытия и метнулась к выходу. Свистнула коту — тот, словно по команде, отлепился от очередной штанины и рыжей молнией устремился за мной.
— Стой! Уйдёт! — взревел плотный позади.
Но мы уже вылетели из котельной на улицу, под спасительный дождь. Я подхватила Персика на руки и со всех ног припустила через заросший двор к дыре в заборе, не разбирая дороги, спотыкаясь о битый кирпич и обломки. За спиной слышались тяжёлый топот и матерная брань — погоня не отставала.
Я протиснулась в дыру, царапая бок об острый край профнастила, добежала до машины, рывком распахнула дверь, забросила Персика на сиденье, и сама нырнула за руль. Ключ! Где ключ?! Трясущимися руками я воткнула его в замок зажигания. Мотор кашлянул раз, другой — и, о чудо, завёлся.
Я вдавила педаль газа в пол. «Форд» рванул с места, разбрызгивая грязь из-под колёс. В зеркале я успела увидеть, как двое мужчин выскочили из дыры в заборе и бессильно махали кулаками нам вслед.
Только отъехав на пару километров и убедившись, что погони нет, я остановилась на обочине и без сил откинулась на спинку сиденья. Руки тряслись, сердце колотилось, дыхание сбивалось. Персик сидел рядом, важный и невозмутимый, и вылизывал растрёпанную шерсть с видом героя, выполнившего боевую задачу.
— Ты... ты меня спас, рыжий, — выдохнула я, дрожащей рукой гладя кота. — Ты настоящий герой. Просто настоящий герой.
Персик милостиво принял ласку и громко замурлыкал.
Когда дыхание выровнялось, я начала соображать трезво. Тайник в котельной пуст. Бандиты Гольцова искали там же, где и я, — значит, кто-то слил им место. Но самое главное — там НИЧЕГО не было. Либо Аркадий Михайлович перепрятал содержимое, либо... пометка была ложной. Приманкой. Стариковской хитростью, чтобы пустить преследователей по ложному следу.
— Перси, — медленно произнесла я, осенённая догадкой, — а что, если старик нас всех обманул? И настоящий тайник вовсе не в котельной?
Я достала телефон, чтобы ещё раз взглянуть на сфотографированную пометку. И в этот момент экран засветился — входящий звонок. Незнакомый номер. Но не тот, с которого звонил Гольцов. Другой.
Поколебавшись, я ответила.
— Алло?
— Таисия Петровна? — раздался в трубке надтреснутый старческий голос. — Не бросайте трубку, ради бога. Я друг Аркадия. Старый сторож с фабрики. Он велел вам помочь, если вы появитесь. Я всё видел. Вам грозит опасность. Нам надо встретиться.
Глава 5. Сторож со стажем
— Старый сторож с фабрики? — переспросила я, сжимая телефон так, что побелели пальцы. — Откуда у вас мой номер? И откуда мне знать, что вы не подосланы Гольцовым?
В трубке раздался дребезжащий, добродушный смешок, перешедший в кашель.
— Эх, голубушка, осторожная вы. Это правильно. Аркадий говорил, что вы умница. Номер ваш он мне сам оставил — в конверте, который вы должны были получить, был ещё листочек с моим телефоном, да? «Если что — звони Фёдору». Не нашли? Он порой путал, что куда кладёт, царствие ему небесное. А что до Гольцова... Если бы я был с ним заодно, девонька, вас бы уже скрутили в котельной. Я ведь видел, как вы туда лезли. И как улепётывали — тоже видел. Лихо ваш котяра тех бугаёв разогнал. Прямо цирк.
Я невольно улыбнулась. Старик и правда наблюдал за всем со стороны. Значит, он действительно был там, на фабрике. Значит, легенда о сторо́же, который сторожит руины, была не выдумкой краеведов.
— Хорошо, — решилась я. — Где встретимся?
— Тут недалеко есть кафешка при заправке, «У дороги» называется. Через десять минут езды по трассе обратно к городу. Я туда дойду пешком, я тут все тропки знаю. Приходите. Только... — голос его понизился, — приходите одна. И котяру своего захватите. Аркадий завещал доверять только тому, у кого этот кот на руках. Хитрый был, всё предусмотрел.
Связь оборвалась. Я задумчиво посмотрела на Персика. Кот сидел смирно и глядел на меня умными глазами, будто всё понимал.
— Ну что, рыжий, едем к таинственному Фёдору? Чует моё сердце, без него нам тайник не отыскать.
Кафе «У дороги» оказалось унылой стекляшкой при бензоколонке — пластиковые столики, запах подгоревшего кофе и пирожков, скучающая продавщица за стойкой. В дальнем углу, у заляпанного окна, сидел сухонький старичок в брезентовой куртке и потёртой кепке. Перед ним стоял стакан чая в подстаканнике — такие я видела только в поездах. Завидев меня с переноской, он привстал и махнул рукой.
— Сюда, сюда, Таисия Петровна!
Я подошла, опустилась на скрипучий стул напротив. Фёдор оказался дедком лет восьмидесяти, с морщинистым обветренным лицом, выцветшими голубыми глазами и пышными седыми усами, пожелтевшими от табака. Руки его, узловатые и тёмные, мелко подрагивали, но взгляд был ясный и цепкий.
— Дай-ка погляжу на кота, — попросил он первым делом.
Я расстегнула переноску, и Персик, против обыкновения, не стал упираться, а сам высунул морду и обнюхал протянутую стариковскую ладонь. А потом — я глазам своим не поверила — потёрся об неё щекой и тихонько мурлыкнул.
Глаза Фёдора увлажнились.
— Признал, — прошептал он растроганно. — Признал, шельмец. Это ж Аркашин кот. Ну, то есть котова прабабка у Аркаши жила, на фабрике ещё, мышей ловила. Рыжая была, точь-в-точь. Видать, порода. Аркадий, когда сюда приезжал — а он приезжал, тайком, по ночам, навестить старое место, — всегда о коте своём новом рассказывал. Говорил: «Завёл рыжего, Федя, как в молодости. Душу греет». Так что не сомневайтесь, девонька. Раз кот вас выбрал — значит, вы та самая.
Я заказала себе чай и пирожок, выпустила Персика — кот чинно уселся на соседний стул, как полноправный участник переговоров, — и приготовилась слушать.