Приключения Таисии Цветковой. Кот, икра и счёт в швейцарском банке
- -
- 100%
- +
— Расскажите мне всё, Фёдор. Кто вы Аркадию Михайловичу? И что вы знаете про фабрику, про Гольцова?
Старик отхлебнул чаю, пожевал губами и начал свой рассказ — неторопливо, обстоятельно, как умеют рассказывать только старики, для которых время уже не имеет прежней цены.
— Я на той фабрике сорок лет оттрубил, голубушка. Слесарем начинал, потом в котельной кочегарил, а под конец, как здоровье сдало, в сторожа определили. Всю жизнь там. И Аркашу знал с молодых лет. Хороший был человек, честный. Душа болела у него за фабрику. А как Гольцов директором стал — тут всё и покатилось под откос.
Он помолчал, собираясь с мыслями.
— Гольцов этот — гадюка подколодная. С виду — гладкий, обходительный, речи красивые говорил, про светлое будущее, про рынок. А сам тишком фабрику растаскивал. Деньги выводил через свои конторы поганые. Аркаша как главбух всё видел, всё понимал. Он мне по ночам, бывало, душу изливал — мы с ним чаёк гоняли в моей сторожке. «Федя, — говорит, — он же завод убивает. Людей по миру пускает. А я бумаги подписываю, руки мараю». Мучился страшно.
— Почему же он не пошёл в милицию? — спросила я. — Не рассказал всё?
— А он пошёл! — Фёдор стукнул кулаком по столу так, что подстаканник звякнул. — Пошёл, голубушка, да только Гольцов хитрее оказался. У него везде свои люди были — и в милиции, и в прокуратуре, и повыше. Аркашу самого чуть под суд не подвели — мол, это ты, главбух, воровал, твоя подпись на бумагах. Понимаешь? Перевернули всё с ног на голову. И тогда Аркаша понял: сила солому ломит. Против Гольцова в лоб не попрёшь. Нужны доказательства железные, такие, чтоб никакой покровитель не отмазал. И он стал тихонько собирать. Копии документов, квитанции, накладные — всё, что через него проходило. Прятал.
— В котельной? За котлом, в секции «Г»? — не удержалась я.
Фёдор хитро прищурился и погрозил мне пальцем.
— А вот и нет, голубушка. Это он нарочно такую записочку оставил — на приманку. Знал, что рано или поздно Гольцов до бумаг доберётся, людей пошлёт. Вот пусть и роются в пустой нише, время теряют. Аркаша был не дурак. Он настоящий тайник в другом месте устроил. В таком, куда чужой ни в жизнь не сунется.
Сердце моё забилось чаще. Вот оно! Моя догадка подтверждалась — пометка была ложной. А настоящий клад где-то ещё.
— И где же? — выдохнула я.
Старик понизил голос и наклонился ближе. От него пахло табаком, чаем и старостью.
— В подвале под старым корпусом. Под прядильным цехом. Там был ход — заваленный, заброшенный ещё с войны. Бомбоубежище старое. Аркаша про него от меня узнал, я ж его молодым по всем закоулкам водил. Вот туда он главное и спрятал. И не просто бумаги, девонька. Бумаги — это полдела. Там кое-что поценнее. То, что Гольцов больше всего на свете вернуть хочет.
— Что? — я подалась вперёд.
Но Фёдор вдруг замолчал, насторожился и зыркнул в окно. К заправке подкатила машина — обычная серая легковушка, из неё вышел мужчина в кепке, направился к колонке. Старик чуть расслабился, но рассказ продолжил тише.
— Облигации, — выдохнул он почти беззвучно. — Государственные займовые облигации, старого образца. Гольцов через свои махинации скупил их целую гору — на ворованные фабричные деньги. Хотел потом обналичить, состояние сколотить. А Аркаша их перехватил. Выкрал, можно сказать, у вора краденое. И спрятал. Это ж и улика — доказывает, куда фабричные деньги ушли. И ценность — по нынешним временам, говорят, эти бумаги бешеных денег стоят, коллекционеры за ними охотятся. Вот за чем Гольцов гоняется тридцать лет. И за уликами, чтоб в тюрьму не сесть, и за облигациями, чтоб богатство вернуть.
Я откинулась на спинку стула, переваривая услышанное. Картина наконец складывалась целиком, как сложный баланс, где наконец сошлись дебет с кредитом. Аркадий Михайлович — не сообщник, а герой. Тихий, незаметный бухгалтер, который в одиночку решился пойти против системы. Он не сумел посадить Гольцова — не хватило сил, времени, защиты. Но он лишил вора добычи и сохранил доказательства, передав эстафету мне.
— Фёдор, — медленно произнесла я, — а почему Аркадий Михайлович сам не достал эти бумаги? За столько лет? И почему не передал их мне напрямую, а оставил эту записку-приманку и ваш телефон?
Старик горько усмехнулся.
— А боялся, голубушка. Боялся, что за ним следят. Гольцов с него глаз не спускал все эти годы, чуял, что Аркаша где-то улики держит. Стоило старику к фабрике подойти — и всё, тайник раскрыт. Вот он и затаился, жил тихо, антиквариатом торговал, виду не подавал. А под конец, когда совсем плохо стало с сердцем, решил: пора. Передать дело надёжному человеку. Тебе. И всё хитро устроил: документы — отдельно, приманку — отдельно, а меня, старого дурака, оставил проводником к настоящему кладу. Чтоб ни один человек целиком всей картины не знал. Кроме него самого.
— Гениально, — прошептала я. — Бухгалтерский ум. Распределить риски.
— Во-во, — закивал Фёдор. — Он так и говорил. «Диверсификация», мудрёное слово. Не клади, мол, все яйца в одну корзину.
Персик на соседнем стуле вдруг встрепенулся, спрыгнул на пол и подошёл к двери кафе. Шерсть на загривке встала дыбом, он глухо заворчал, глядя на улицу. Я насторожилась и проследила за его взглядом.
Серая легковушка по-прежнему стояла у заправки. Но мужчина в кепке давно заправился — а машина не уезжала. И сидел он теперь за рулём, делая вид, что копается в телефоне, а сам нет-нет да и поглядывал в нашу сторону, на окно кафе.
— Фёдор, — тихо сказала я. — Кажется, за нами следят. Серая машина у колонки. Стоит давно, не уезжает.
Старик глянул, и лицо его посерело.
— Эх, выследили-таки. Видать, от самой фабрики за вами хвост шёл, а вы и не заметили. Или меня пасли. Гольцов после сегодняшнего на ушах стоит — вы ж ему всю охоту испортили. — Он засуетился, торопливо допивая чай. — Слушай меня, девонька, внимательно. Времени мало. Тайник в подвале прядильного цеха. Вход — через бывшую душевую, там в полу люк, плитой прикрыт. Плита тяжёлая, но, если поддеть ломом... Бумаги и облигации — в железном ящике, в дальнем углу бомбоубежища, за старым стеллажом. Запомнила?
— Запомнила, — кивнула я, чувствуя, как от волнения и страха пересыхает во рту. — Душевая, люк под плитой, дальний угол, железный ящик за стеллажом.
— Умница. — Фёдор накрыл мою руку своей сухой ладонью. — Только сегодня туда не суйся, выследят. Переждать надо, отсидеться. А лучше — сразу в полицию беги, да не в нашу районную, там Гольцов всех купил, а повыше, в город, в управление. С документами, что у тебя есть. И про подвал расскажи, пусть с обыском едут.
— А вы? — забеспокоилась я. — Вам же тоже опасно. Гольцов поймёт, что вы мне всё рассказали.
Старик махнул рукой и усмехнулся в усы.
— За меня не боись, голубушка. Я своё пожил. Да и хитрый я, как Аркаша. Меня в этих развалинах сам чёрт не сыщет — все ходы-выходы знаю. А вот ты береги себя. И кота береги. — Он потрепал Персика по рыжей голове. — Знатный зверь. Аркаша бы порадовался.
Серая машина за окном вдруг ожила — фары моргнули, мотор заурчал. Мужчина в кепке отложил телефон и пристально смотрел на дверь кафе. Он явно ждал, когда мы выйдем.
— Так, — Фёдор поднялся, кряхтя. — Уходи через чёрный ход, через кухню. Я договорюсь с буфетчицей, она баба своя. А я выйду через парадное, отвлеку их на себя — пусть за стариком гоняются. Ты тем временем к машине — и газу. Поняла?
— Фёдор, я не могу вас так бросить...
— Цыц! — прикрикнул он неожиданно строго. — Делай, что велю. Аркаша тебе дело доверил, а не мне. Я своё отжил, а ты молодая, тебе ещё справедливость восстанавливать. Иди!
Он подтолкнул меня к стойке, перекинулся парой слов с дородной буфетчицей — та понимающе кивнула и махнула рукой в сторону кухни. Я схватила Персика, сунула его в переноску и, не оглядываясь, нырнула в заднюю дверь.
Через тёмную, пропахшую жареным луком кухню, мимо удивлённого повара, я выскочила на задворки заправки. Сердце колотилось как бешеное. Обогнув здание, я увидела свой «Форд» — и серую машину неподалёку. Мужчина в кепке как раз выходил из неё, направляясь к парадному входу кафе, навстречу неторопливо шаркающему Фёдору.
Старик играл свою роль мастерски — шёл медленно, опираясь на палку, что-то бормотал себе под нос. Преследователь клюнул: двинулся к нему, спрашивая о чём-то. Фёдор остановился, приложил ладонь к уху — мол, не слышу, говори громче, — и завёл с ним какой-то бесконечный стариковский разговор, заслонив собой и отвлекая.
Я воспользовалась моментом. Пригнувшись, перебежала к машине, тихо открыла дверь, поставила переноску, скользнула за руль. Ключ повернулся, мотор завёлся почти бесшумно. Я выехала со стоянки задним ходом, без фар, и только выбравшись на трассу, вдавила газ.
В зеркале заднего вида я успела увидеть, как преследователь наконец сообразил, что его провели, оттолкнул старика и бросился к своей машине. Но было поздно — между нами уже легли добрые полкилометра.
— Прощай, Фёдор, — прошептала я, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Спасибо тебе. И прости.
Персик в переноске тихо мяукнул, словно прощаясь со стариком вместе со мной.
Я гнала по трассе к городу, лихорадочно соображая. Теперь я знала всё: где тайник, что в нём, и за чем охотится Гольцов. Облигации и документы в подвале прядильного цеха, под плитой в душевой, в железном ящике за стеллажом. Совет Фёдора был мудр — ехать в городское управление полиции, к тем, кого не купил Гольцов. Но что-то меня грызло.
Если люди Гольцова знают, что в котельной пусто, они не остановятся. Они перевернут всю фабрику и рано или поздно доберутся до настоящего тайника. А пока я буду обивать пороги полиции, доказывать, объяснять, ждать, когда оформят бумаги на обыск, — улики могут исчезнуть навсегда. Тридцатилетний труд Аркадия Михайловича пойдёт прахом.
— Нет, — сказала я вслух, сжимая руль. — Так не пойдёт. Сначала надо забрать ящик. Опередить их. А уже потом — в полицию, с доказательствами в руках.
Это было рискованно. Безумно рискованно. Но я была бухгалтером, а бухгалтеры знают: иногда, чтобы свести баланс, нужно действовать решительно и быстро, пока цифры не разбежались.
Персик в переноске одобрительно заурчал. Похоже, мой рыжий напарник был полностью согласен.
Глава 6. Кот находит ход
Возвращаться на фабрику средь бела дня, когда там рыщут люди Гольцова, было чистым самоубийством. Это понимала даже я — человек, которого азарт уже захватил с головой. Поэтому я приняла половинчатое, но разумное решение: переждать до темноты. Бандиты не станут торчать в развалинах вечно. Обыскав котельную и не найдя ничего, они рано или поздно уберутся восвояси — доложить хозяину о неудаче. Вот тогда, под покровом ночи, мы с Персиком и проберёмся к настоящему тайнику.
Я заехала в неприметную придорожную гостиницу на окраине — из тех, где не спрашивают документов и не задают лишних вопросов. Сняла комнатушку на несколько часов, заплатив наличными. Персика пронесла под курткой. Номер был убогий — продавленная кровать, желтоватые обои, запах сырости, — но мне нужно было лишь место, где можно отсидеться, собраться с мыслями и дождаться ночи.
Я разложила на колченогом столе всё, что у меня было. Письмо Аркадия Михайловича. Фотографии статей с телефона. И мысленно — инструкцию Фёдора. Душевая, люк под плитой, дальний угол, железный ящик за стеллажом. Я проговаривала это снова и снова, как таблицу умножения, чтобы не сбиться в темноте.
Персик тем временем обследовал номер, обнюхал все углы, забраковал кровать и устроился на подоконнике — сторожить, как всегда. Я смотрела на него и думала: что бы я делала без этого рыжего наглеца? Дважды за день он спасал нас от верной беды. Аркадий Михайлович знал, что говорил. Животные и впрямь чувствуют то, что недоступно человеку.
— Ну что, напарник, — сказала я, открывая банку кошачьего корма, припасённую в сумке. — Подкрепимся и будем ждать ночи. Дело предстоит серьёзное.
Стемнело рано — осенью день короткий. К девяти вечера за окном сгустилась чернильная тьма, дождь наконец прекратился, но небо затянули тяжёлые тучи, спрятавшие луну и звёзды. Лучшей погоды для тайной вылазки и придумать было нельзя.
Я переоделась во всё тёмное, проверила фонарик — батарейки держались бодро, — прихватила из багажника монтировку, которая, по счастью, завалялась там ещё с прошлой зимы. Сгодится вместо лома, чтобы поддеть плиту. Персика снова взяла с собой — оставлять его в чужой гостинице было немыслимо, да и его чутьё могло спасти нас в любой момент.
К фабрике я подъехала с другой стороны, не там, где днём, и оставила машину подальше, в тени гаражей, чтобы не бросалась в глаза. Дальше — пешком, через пустырь, по мокрой траве, хлюпая ботинками по лужам. Чёрная громада фабрики выросла впереди, ещё более зловещая в темноте, чем днём. Ни огонька, ни звука. Бандиты, похоже, действительно убрались.
Мы пробрались через знакомую дыру в заборе. Я выпустила Персика на поводок, и кот сразу деловито потрусил вперёд, будто знал дорогу. А он, кажется, и впрямь знал — или чуял. Вёл меня не к котельной, а к самому большому корпусу — длинному, мрачному зданию с рядами выбитых окон. Прядильный цех. Я узнала его по описанию Фёдора.
Главный вход был завален обрушившимися балками и грудой кирпича — не пройти. Я обошла здание по периметру, светя фонариком и ища лазейку. Окна были слишком высоко, да и забраться в них с монтировкой и котом было нереально. Боковая дверь оказалась заперта на ржавый засов, который не поддавался. Я начала отчаиваться.
— Перси, как же нам попасть внутрь? — прошептала я, присев на корточки рядом с котом.
И тут Персик повёл себя странно. Он напрягся, прижался к земле и устремился вдоль стены, натягивая поводок. Я едва поспевала за ним. Кот привёл меня к углу здания, где у самого фундамента темнела узкая щель — пролом в кирпичной кладке, не больше кошачьего лаза. Когда-то здесь, видимо, был вентиляционный продух или вывод трубы. Персик сунул туда морду, обнюхал, потом решительно протиснулся в щель и исчез в темноте.
— Перси! — ахнула я, дёрнув поводок. — Куда?! Вернись!
Поводок натянулся, потом провис — кот отстегнул карабин, зацепившись за что-то, или просто выскользнул из шлейки. В щель пролезла бы кошка, но никак не взрослая женщина. Я в панике посветила фонариком в пролом, но увидела лишь темноту да обвалившиеся кирпичи.
— Персик, рыжая твоя морда, немедленно вернись! — зашипела я в дыру, не смея кричать громко.
Изнутри донеслось приглушённое «мяу», потом ещё одно — будто кот звал меня за собой. А следом раздался звук, от которого у меня перехватило дыхание: глухой металлический скрежет, потом грохот, шорох осыпающегося мусора. Что он там натворил?
— Перси! — я готова была разрыдаться от страха за кота и собственной беспомощности.
И вдруг совсем рядом, в паре метров от щели, что-то скрипнуло и подалось. Я метнулась туда с фонариком и увидела: низкая дверца, прежде заваленная изнутри хламом и оттого казавшаяся наглухо запертой, теперь приоткрылась. В образовавшуюся щель высунулась довольная рыжая морда. Персик мяукнул и поскрёб лапой по двери, явно гордясь собой.
Я не поверила своим глазам. Кот пробрался внутрь через лаз, а там, видимо, столкнул подпиравшую дверь рухлядь — какой-то ящик или доску, — и дверца открылась. Восемь килограммов рыжей смекалки сделали то, чего я не смогла добиться монтировкой.
— Ах ты гений, — выдохнула я, налегая на дверь плечом. Та поддалась со скрипом, осыпая меня трухой и пылью, и распахнулась достаточно широко, чтобы я могла протиснуться внутрь. — Ну ты и кот. Цены тебе нет!
Я подхватила Персика на руки, чмокнула в макушку — кот возмущённо фыркнул, не одобряя телячьих нежностей в боевой обстановке, — и шагнула в темноту цеха.
Внутри было жутко. Луч фонарика выхватывал из мрака остовы прядильных машин — ржавые, оплетённые паутиной чудовища, застывшие навеки. С потолка свисали клочья то ли старой изоляции, то ли паутины. Под ногами хрустело битое стекло, шуршал мусор. Где-то в углах попискивали и шуршали крысы — Персик навострил уши, но с рук не спрыгнул, понимая, что сейчас не до охоты. Воздух был спёртый, пропитанный пылью и тленом.
— Так, нам нужна душевая, — прошептала я, осторожно пробираясь между станками. — Где тут могла быть душевая?
Логика подсказывала: бытовые помещения обычно располагались с краю цеха, ближе к выходу или к торцу здания. Я двинулась вдоль стены, светя по сторонам, читая полустёртые таблички на дверях. «Кладовая». «Мастерская». «Раздевалка». И, наконец, на одной из дверей — выцветшая табличка с облупившейся краской: «Душевая».
Сердце заколотилось. Я толкнула дверь — она нехотя отворилась. Внутри, в свете фонаря, открылось унылое помещение, выложенное растрескавшейся кафельной плиткой, когда-то белой, а теперь серо-жёлтой от грязи и плесени. Ржавые лейки душа торчали из стен, как высохшие стебли. Пол был покрыт всё той же плиткой — местами выщербленной, местами вздыбившейся.
— Люк под плитой, — пробормотала я, водя лучом по полу. — Где же ты?
Я опустилась на колени и принялась простукивать пол рукояткой монтировки, прислушиваясь к звуку. Большая часть пола отзывалась глухо — под ним был грунт. Но в дальнем углу, у стены, плитка вдруг отозвалась гулкой пустотой. Я замерла. Под этим участком была полость.
Приглядевшись, я различила в полу очертания — большая бетонная плита, примерно метр на метр, чуть отличавшаяся по цвету от окружающей кладки. Её края были замазаны цементом, но кое-где раствор раскрошился. Это был он. Люк.
— Перси, нашли! — выдохнула я, и кот возбуждённо мяукнул, заглядывая через моё плечо.
Я вставила монтировку в щель у края плиты и налегла всем весом. Плита не шелохнулась — тяжеленая, да ещё схваченная цементом. Я выругалась сквозь зубы, перехватила монтировку поудобнее и попробовала снова, упираясь ногами в стену. Пот заливал глаза, руки дрожали от напряжения, но плита поддавалась с трудом — миллиметр за миллиметром.
— Ну давай же, проклятая, — кряхтела я, налегая изо всех сил. — Тридцать лет тебя никто не трогал, а тут пришла бухгалтерша и хочет открыть. Не упрямься!
Наконец цемент с треском раскрошился, и край плиты приподнялся. Я подсунула под него обломок кирпича, чтобы зафиксировать, перехватилась и нажала снова. Плита со скрежетом сдвинулась, открывая чёрный квадратный провал, дохнувший на меня холодом, сыростью и затхлостью подземелья.
Я посветила вниз. Луч выхватил ржавую металлическую лестницу, уходящую в темноту, и бетонный пол метрах в трёх внизу. Бомбоубежище. То самое, о котором говорил Фёдор. Вход в подземный тайник Аркадия Михайловича.
— Вот оно, Перси, — прошептала я с трепетом. — Тридцать лет тайны. Прямо под нами.
И в этот самый момент за моей спиной, в глубине цеха, раздался звук, от которого кровь застыла в жилах. Шаги. Тяжёлые мужские шаги, хрустящие битым стеклом. И голос — насмешливый, холодный, до боли знакомый по телефонному разговору:
— Какая трудолюбивая девочка. Сама нашла то, что мои олухи искали целый день. Спасибо, Таисия Петровна. Вы сэкономили мне массу времени.
Я резко обернулась, направив фонарик на голос. В дверях душевой стоял мужчина. Высокий, грузный, в дорогом пальто, совершенно неуместном среди этих руин. Лицо — то самое, что я видела на старой фотографии в библиотеке, только постаревшее на тридцать лет: тяжёлый волевой подбородок, холодные водянистые глаза, седые виски. Гольцов. Виктор Степанович собственной персоной. А за его спиной маячили две знакомые фигуры — бритый и плотный, те самые бандиты из котельной.
— Не ожидали? — Гольцов шагнул внутрь, и его люди последовали за ним, отрезая мне путь к отступлению. — А зря. Вы думали, мои ребята ушли? Они просто отъехали и стали ждать. Я был уверен, что вы вернётесь, как только всё стихнет. Жадность и любопытство — страшная сила, особенно в сочетании с глупой принципиальностью. Вы оказались предсказуемы, голубушка.
Персик на моих руках зашипел, выгнув спину, и шерсть его встала дыбом. Но Гольцов лишь презрительно усмехнулся, глядя на кота.
— А, тот самый знаменитый кот. Что, опять кинешься царапаться? Не выйдет. — Он кивнул бритому, и тот достал из-за пояса пистолет, направив его на нас. — Видишь, кот, теперь у нас другие аргументы.
Я прижала Персика к груди, лихорадочно соображая. Позади — открытый люк и трёхметровая яма. Впереди — Гольцов с двумя вооружёнными головорезами. Ловушка захлопнулась. И, что хуже всего, я сама привела их к тайнику — сделала за них всю работу.
— Ну что ж, — Гольцов потёр руки и шагнул к люку, заглядывая в чёрный провал с алчным блеском в глазах. — Тридцать лет я ждал этой минуты. Тридцать лет этот трус Соколов прятал от меня моё добро. И вот наконец справедливость восторжествует. Спускайтесь, Таисия Петровна. Вы первая. Полезайте вниз и подавайте мне ящик. А вздумаете финтить — пеняйте на себя. И на вашего блохастого помощника тоже.
Глава 7. Подвал с секретом
Дуло пистолета смотрело мне в грудь чёрным немигающим глазом. Бежать было некуда. Позади — провал в подземелье, впереди — трое мужчин, один из которых вооружён. Я лихорадочно перебирала варианты, как перебирала бы статьи в годовом отчёте, ища лазейку в безнадёжно сошедшемся не в мою пользу балансе.
— Чего застыли? — рявкнул Гольцов. — Лезьте вниз. Кота можете оставить наверху, мне он без надобности. А ещё лучше — пусть Сёма его придержит, чтоб не путался под ногами.
Бритый Сёма шагнул ко мне, протягивая лапищу к Персику. И вот тут я совершила то, чего от меня никто не ожидал — и я сама в первую очередь. Вместо того чтобы покорно отдать кота, я с размаху швырнула ему прямо в лицо бандиту своего рыжего бойца.
— Перси, фас!
Восемь килограммов шипящей, царапающейся ярости обрушились на бритую физиономию. Сёма заорал благим матом, выронил пистолет — тот со стуком отлетел в темноту — и вслепую замахал руками, пытаясь содрать с себя осатаневшего зверя. Персик вцепился ему в лицо всеми четырьмя лапами, орудуя когтями, как заправский мясник.
Воспользовавшись секундным замешательством, я сделала единственное, что могла. Метнулась не от люка, а к нему — и нырнула в чёрный провал, цепляясь за ржавую лестницу. Лучше сломать ногу в подземелье, чем стоять под прицелом.
— Стой! Куда?! — взревел Гольцов. — Держи её!
Я съехала по лестнице, обдирая ладони, и спрыгнула на бетонный пол бомбоубежища. Фонарик чудом удержала в руке. Луч заметался по низкому сводчатому помещению — голые стены, ржавые трубы под потолком, какие-то полусгнившие деревянные стеллажи вдоль стен. Дальний угол. Железный ящик за стеллажом. Слова Фёдора стучали в висках.
Наверху творилось светопреставление. Сёма выл, плотный матерился, Гольцов отдавал команды. Персик, сделав своё дело, по моим расчётам, должен был уже спасаться бегством — кот не дурак, чтобы геройствовать до конца. Дай-то бог.
Я бросилась в дальний угол, светя перед собой. Стеллаж — вот он, покосившийся, затянутый паутиной. Я обогнула его, посветила за него — и сердце ёкнуло. Там, в нише стены, прикрытый куском брезента, стоял он. Железный ящик. Армейский, защитного цвета, с навесным замком и ручками по бокам. Покрытый ржавчиной, но целый.
— Нашла, Аркадий Михайлович, — выдохнула я. — Нашла.
Но радоваться было рано. По лестнице уже грохотали ботинки — кто-то спускался следом. Я обернулась. В круге света фонаря показались ноги, потом грузное тело Гольцова. Он спускался сам, тяжело дыша, держа в руке тот самый, оброненный Сёмой, пистолет.
— Никуда ты не денешься, девка, — прохрипел он, спрыгивая на пол. — Это подвал. Один выход. И он за моей спиной.
Он был прав. Я оказалась в ловушке — в каменном мешке, наедине с вооружённым преступником. Бухгалтерская логика подсказывала: силой не возьмёшь. Значит, нужно брать тем, что у меня есть, — головой и словами. Тянуть время. Заговаривать зубы. Авось что-нибудь да подвернётся.
— Зачем вам это, Виктор Степанович? — спросила я как можно спокойнее, прижимаясь спиной к стеллажу и пряча ящик за собой. — Вы и так богаты. У вас власть, связи. Зачем гоняться за бумагами тридцатилетней давности? Из-за денег? Облигации того не стоят, чтобы из-за них убивать.
Гольцов хохотнул, и смех его гулко отдался под сводами.
— А ты и правда умница. Знаешь про облигации. Федька-сторож разболтал, больше некому. Ну ничего, с ним я ещё разберусь. — Он поднял пистолет, целясь мне в голову. — Дело не в деньгах, дура. Точнее, не только в них. В этом ящике — моя голова. Понимаешь? Доказательства. Соколов, паскуда, всё задокументировал. Каждую копейку, каждую подпись. Если эти бумаги всплывут — мне конец. Я не для того тридцать лет лез наверх, строил репутацию, чтобы какая-то бухгалтерша с котом меня уронила. Отойди от ящика.
Я не двинулась с места. Мозг работал лихорадочно, просчитывая варианты, как столбцы в смете.