(не)параллельные прямые

ГЛАВА 9

ЖЕНЯ

Я все прокручиваю в голове отказал бы мне мужчина, если бы его дочь не помешала нам. Похоже, он не расценил мое эффектное появление правильно, списал все на последствия адреналина, бушевавшего в крови.

Но разве адреналин это плохо? Секс во время примирения после ссоры горячее и острее… Я буквально была как оголенный нерв, кожа жаждала его прикосновений, а он лишь дотронулся до лба… меня и то пробило током. Хотелось скинуть его рубашку, переместить руки на правильное место и накрыть его губы, запечатать все протесты и возражения…

Было мне стыдно от своих желаний? Странно, но нет. Может, потому что я устала притворяться хорошей девочкой. Или оттого, что внутри меня проснулось что-то темное, запретное, что раньше дремало. Может, потому что я просто хотела почувствовать себя живой — после страха, унижения, после всего этого кошмарного вечера.

У меня никого не было, кроме Марка. Я ни разу не изменяла ему, даже когда подруги говорили, что это нормально, что все так делают, что «гулянка» укрепляет отношения. Я была верной. Я была правильной. А он менял меня на каких-то девиц, которые, по его словам, сосут паршиво.

Просто я чувствовала, что хочу этого. Здесь и сейчас. Я была готова отдаться своим ощущениям, позволить себе быть ведомой ими.

Аромат мужчины проникал в легкие и будоражил.

Я не легкодоступная. Не ветреная. Не из тех, кто прыгает в постель к первому встречному. Но мне было это необходимо — почувствовать себя желанной, нужной, красивой. А вместо ответа я ударилась на полном ходу в стену равнодушия и прямой намек, что мне пора домой.

Это больно… и признаться, болезненно для моего женского самолюбия

А потом я вспомнила кто передо мной – неприступный холодный мужчина, который держит дистанцию со своими студентками. Его принципы столкнулись с моими желаниями. Но мы были не в университете, и это меняло правила.

Я спрятала уязвленную гордость подальше к дремавшей уже там совести, и даже не включила телефон. Не хотела видеть пропущенные от бывшего жениха или от отца. Все разборки я оставлю на потом, на завтра. А сейчас я в доме одинокого привлекательного мужчины и собираюсь здесь остаться до утра. Рядом с ним я почувствовала себя защищенной. Не от охраны, а от мужчины, который умеет драться, который пришел на помощь. И, возможно, мне поэтому не страшно так дерзко вести себя.

Сергей Романович уходит с дочкой. Прекрасная малышка. У нее папины глаза. Я раньше не особо любила детей, брат меня постоянно злил и раздражал, а она своим милым сонным личиком вызвала волну умиления. Может, это оттого, что я всегда в воображаемом будущем хотела себе дочку, а не сына.

Жду мужчину, а он все никак не выходит. Тишина в квартире давит. Я даже чуть приоткрываю дверь в детскую, чтобы убедиться не заснул ли он там. Но он лежит с дочкой на кровати и читает ей сказки. Его спокойный, убаюкивающий голос доносится из полумрака, и я замираю у двери, слушая.

Мой отец мне их никогда не читал.

Я закусываю губу, отхожу от двери. Чем-то приходится расплачиваться за красивую жизнь и количество денег на счете. У меня было всё: игрушки, лучшие игровые зоны, масштабные праздники с аниматорами, поездки на море, брендовая одежда. Но вот так мне на ночь сказки не читали. Ни отец, ни, что странно, ни мама.

Я сажусь на диван, оглядываю еще раз простую обстановку. Старый торшер в углу, обычные зеленые занавески, высокие книжные шкафы. На журнальном столике детские рисунки, фломастеры, пластилин.

Сама не замечаю, как проваливаюсь в сон, так и не дождавшись его.

Мне спится спокойно, но постоянно холодно. А еще тесно, так как мало места, я привыкла раскидываться на всю кровать чуть ли не по диагонали, а здесь диван узкий, жесткий, и я все время съезжаю к краю.

Просыпаюсь из-за этого. Сначала не понимаю, где я. За окном еще темно, только фонари горят тускло, отбрасывая желтоватые круги на шторы. Я тру глаза, сажусь.

Включаю телефон, чтобы посмотреть время. Вспышка света режет глаза. Семнадцать сообщений от Марка. Удаляю, даже не читая. Мне все равно, что он там написал. От родителей ничего нет, значит, Марк с ними не связывался, уже хорошо.

Шесть десять. Совсем утро. В квартире тишина, только холодильник гудит где-то на кухне. Я по-прежнему в мужской рубашке, босиком, растрепанная. И накрыта пледом. Он не разбудил, не выгнал, а укрыл…

На лицо сама набегает глупая улыбка от такого простого, почти незаметного заботливого жеста.

Кошусь на дверь его спальни. Если бы я пошла и забралась в его постель — это было бы совсем верх неприличия? Утром мужская физиология куда отзывчивее.

Но не успеваю я принять решение, как слышу шорохи в ванной.

Тихонько встаю и иду на цыпочках, прислушиваясь.

Слышу тихий шум воды. Приоткрываю чуть дверь и вижу его.

Мужчина стоит ко мне спиной, под душем. Вода стекает по его коже — широкие плечи, узкие бедра, крепкие ягодицы. Я не могу оторвать взгляд. Капли скользят по позвоночнику, по лопаткам, сбегают ниже, туда, куда я стараюсь не смотреть, но смотрю.

Мне хочется самой провести ноготками по его спине, почувствовать его кожу под пальцами, ощутить, как он вздрогнет от моего прикосновения.

Но еще минуту назад такая смелая, я робею. Щеки горят. На меня нападает смущение. Я закрываю дверь и прижимаюсь спиной к стене, слушая свое громыхающее сердце.

Возвращаюсь на диван, свернувшись клубком. Имитирую сон, складываю руки под щекой, закрываю глаза, стараясь дышать ровно. Когда дверь ванной открывается, я слышу его шаги, почти бесшумные, но я улавливаю каждое движение. Чуть приоткрываю глаз, хочу наблюдать, как он пройдет мимо.

Но вместо этого слышу тихий хлопок входной двери. Он ушел?

Но проходит минут пятнадцать и он возвращается, что-то кладет на столик около меня и идет на кухню.

— Вы всегда так рано встаете? — спрашиваю его тихо.

— Да, чтобы спровадить пораньше непрошеных гостей.

Удар ниже пояса. Я чувствую, как обида поднимается горячей волной, но заставляю себя улыбнуться. Не показывать, что задела.

Встаю, смотрю что он купил и удивляюсь. Повязка на ногу при растяжении.

А ведь действительно нога опухла в районе щиколотки. Я смотрю вниз и только сейчас замечаю, что на ней красуется фиолетово-багровый синяк, а полноценно наступать на ступню больно.

Я беру ее и следую за мужчиной на кухню. Он открывает шкафы, достает посуду, не глядя на меня. На нем темные футболка и домашние штаны.

— Ты так и будешь ходить у меня дома полуголой или уже переоденешься?

— Вам не нравится?

— Что мне должно нравиться? — отвечает резко, но не отрываясь от дела.

Он достает муку, насыпает ее в глубокую миску, заливая молоком… Добавляет две ложки сахара... Мешает тесто, и я слежу за его руками, как завороженная.

— Вы готовите?

— А на что похоже? — он хмурится, а в голосе проскальзывает раздражение, — Евгения, Алиса проснется полдевятого, будь добра собраться и уехать домой. Можешь, что-то взять из моей одежды.

— Я закажу доставку из бутика. Но все работает с десяти. Придется вам меня еще немного потерпеть.

— Хотя бы сними мою лучшую рубашку.

— Прямо снять? — принимаюсь расстегивать пуговицы, но останавливаюсь под его строгим взглядом.

— Я к ней уже привыкла. Вкусно пахнет.

Он молчит. Смотрит на меня несколько секунд, потом отворачивается к плите. Наливает тесто на раскаленную сковороду — оно растекается и шипит, наполняя кухню приятными ароматами.

— Может, вам помочь? Я, правда, никогда не жарила блинчики… Но может, что-то заказать лучше?

— Не лучше, — отрезает коротко, не оборачиваясь, — Займись лучше ногой.

Распаковываю повязку — эластичную, белую, с липучками, — кручу ее в руках, рассматриваю. Кажется, я даже не видела такие вещи вблизи.

— Вы когда-нибудь надевали подобную штуку сами? — спрашиваю я, поднимая на него глаза.

— Конечно, — он переворачивает блин ловким движением.

— Что, просто намотать? — пытаюсь зафиксировать бинт на щиколотку, но он сбивается, у меня не получается.

— Именно, — он бросает взгляд на мои беспомощные попытки, — Носки-то ты надевать умеешь?

— Да вы мистер сарказм прямо, — бормочу, сжимая повязку в руках, — Может, лучше поможете?

— Я, как видишь, занят.

— Я подожду.

Я сижу на маленькой кухне и чувствую себя удовлетворенной.

Ладно, вру. Не полностью. Если бы я могла подойти на цыпочках к этому мужчине, обнять его со спины, прижаться щекой к его широкой спине и поцеловать в шею, вот тогда бы я, наверное, почувствовала удовлетворение. Мои ночные желания не пропали и не выветрились вместе с адреналином. Они затаились, притихли, но никуда не делись. Они сидят и ждут своего часа.

Но вместо этого я просто сижу и смотрю, как мужчина готовит мне блинчики. Что может быть сексуальнее? Ладно, не мне, а дочке. Мне они достанутся за компанию. Но у меня уже полный рот слюней от витающего на кухне аромата. И от самого блюда, и от производящего этот аромат мужчины.

Так что я терпеливо жду, когда он закончит, и накормит меня, и заодно поможет с ногой. Конечно, я бы справилась сама, но мне хочется, чтобы он ко мне прикоснулся. Почувствовать, пробежит ли та самая искра по коже, как ночью. Проверить, не померещилось ли мне это тепло, этот ток, эта дрожь, когда его пальцы коснулись моего лба.

Сергей Романович увлеченно продолжает делать вид, будто меня здесь нет. Он сосредоточенно переворачивает блины, следит, чтобы они не подгорели, складывает их ровной стопкой на тарелку. Но я не обижаюсь. Не могу обижаться, когда внутри меня плещется это странное, сладкое, пьянящее чувство. Я словно опьяненная без единого грамма алкоголя в крови. Запах блинов и его обнаженные картинки в голове… Вода, стекающая по его ягодицам, капли на позвоночнике, изгиб спины… всё это смешивается в какой-то головокружительный коктейль, от которого кружится голова и сладко замирает сердце.

— Золотарева, с тобой всё нормально? — всё же спрашивает он, видимо, я совсем уплыла в своих фантазиях. Мой взгляд застыл, рот приоткрыт, и я не отвечаю на его вопрос несколько секунд, потому что не сразу до меня доходит смысл слов.

— Нога болит, — говорю тихо, закусывая щеку изнутри, чтобы не ляпнуть что-то еще более глупое.

Зря я таким напором. Знаю, что мужчины сами охотники, они не любят, когда их добиваются. Им самим нужно чувствовать процесс погони, азарт, вкус победы. И тогда «добыча» намного желаннее. Я знаю это, но я ничего не могу с собой поделать. С Шукшиным это не сработает. Он вообще неприступная скала, и если я ничего не предприму, так ею и останется. А я буду мимо проплывать, как все остальные студентки. Но я не желаю быть как остальные.

Мужчина вздыхает, доготавливает последнюю порцию, укладывая ровные блинчики к остальным. Он выключает плиту, вымывает руки и подходит ко мне, забирая повязку из моих рук.

— Ничего сложного… — бормочет он, разворачивая бинт.

— Для вас.

Я протягиваю ногу вперед, к нему, почти касаясь его штанов. А так хочется провести по его бедру вверх, ощутить ткань, а под ней — мышцы. Но я сдерживаю себя. Я правильная девочка. Я закусываю губу и замираю.

Он чуть наклоняется и принимается обматывать повязку вокруг ноги, крепко фиксируя. Он что-то говорит про то, как правильно, про то, чтобы я не перетягивала, про то, что если будет больно, нужно поправить. Но я не чувствую его слов, как не слышу его вопроса. Я вся сконцентрирована на его касаниях к моей коже. Теплые пальцы, уверенные движения, легкое давление… каждый миллиметр моей ноги, которого он касается, горит. Кажется, я даже чувствую его дыхание на своей коже — горячее, ровное, совсем близко.

— Не давит? — переспрашивает он, поднимая голову и смотря на меня.

Киваю. Не потому что не давит, а потому что не могу говорить.

— Давит? — уточняет он, хмурясь. Наверное, мой вид его беспокоит. Или он думает, что мне больно.

Давит. Но в груди. Что-то распирает изнутри, мешает дышать, заставляет сердце биться чаще. Я не знаю, как это объяснить. Он что-то там снова поправляет, ослабляет, проверяет, и потом отстраняется.

— Сергей Романович… — говорю хрипло, — Вы же свободный мужчина?

— Это не твое дело, Золотарева. То, что ты здесь оказалась, — случайность, и не дает тебе право лезть в мою жизнь.

Словно ушат ледяной воды выливает на меня, приводя в чувство. Я вздрагиваю, отвожу глаза. Мне становится стыдно за свою настойчивость.

— Я и не лезу, — бормочу я, чувствуя, как горят щеки.

— Вот и не спрашивай ничего лишнего.

— Можно вас хотя бы поблагодарить? — тихо спрашиваю.

— Слов будет достаточно, — отрезает он.

Я встаю, слезая со стула, проверяю повязку. Нога зафиксирована хорошо, можно ходить. Делаю шаг, другой. Почти не хромаю, повязка сидит удобно.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

— И за вчера… — я делаю шаг к нему ближе, почти вплотную, — Если бы не вы…

Я не договариваю, но мы оба знаем, что было бы. Он прищуривается, замирает, видимо, ожидает подвоха. И он есть. Потому что я не могу удержаться. Потому что внутри меня всё кипит. Потому что благодарность и желание смешались в один тугой, горячий комок, который требует выхода.

Я целую его в щеку — быстро, легко, почти невесомо, — прежде чем он успевает схватить меня за плечи и отстранить.

— Рыцарю, спасшему принцессу, полагается поцелуй… — говорю я, глядя ему в глаза.

— И полцарства в придачу, — раздается за спиной детский голос.

— Привет, — оборачиваюсь, здороваюсь с малышкой, улыбаясь.

— Доброе утро, — отвечает девочка, — Что вы делаете? С папой в принцессу и рыцаря играете?

— Да, твоему папе подходит эта роль.

— Алис, пойдем-ка зубы чистить и умываться, а потом завтракать, – Шукшин берет дочку за руку и уводит в ванную.

А когда они возвращаются, то малышка расчесанная, с аккуратным хвостиком, и в красивом голубом платье, важно садиться рядом со мной.

— А ты почему не одета?

— Мои вещи вчера украли хулиганы.

— Твое платье, кстати, высохло, — мужчина протягивает мне его, — Иди переоденься.

Я быстро переодеваюсь, смотрю на себя в зеркало: тоже мне соблазнительница: растрепанная, без косметики… отекшая от вчерашних слез.

А когда возвращаюсь к ним, то аромат кофе окончательно добивает меня.

Алиса сидит кушает блины, запивая их чаем, макая в сгущенку, а ее отец стоит и у плиты и варит кофе.

— Можно и мне кофе? — сажусь рядом с девочкой, не отрывая глаз от мужчины.

Он еще и кофе варит… Нет, я непременно хочу себе такого мужчину. Хотя раньше вообще на это не обращала внимания, ведь можно просто заказать. Но здесь что-то иное. Новое, неизученное, манящее. Я чувствую себя первопроходцем, который открыл новый континент, о существовании которого даже не подозревал. Или будто меня чего-то раньше лишили и вот только сейчас я это обрела.

Кончики пальцев зудят, мне хочется коснуться его, дотронуться, убедиться, что он настоящий. В груди странное давление, оно распространяется по всему телу, оседая тяжестью внизу живота. Хочется свести ноги сильнее, сжать бедра, унять эту пульсацию. А потом давление взрывается и словно бабочки порхают в животе, поднимаются вверх, к сердцу, к горлу, и голова накрывается эйфорией. Пузырьки шампанского щекочут изнутри, вызывая улыбку.

Он ставит передо мной чашку с кофе. Темный, густой, ароматный. Я делаю глоток и закрываю глаза.

— Вкусно, — шепчу я, и это правда. Самый вкусный кофе в моей жизни.

***

ГЛАВА 10

ЖЕНЯ

От Шукшина я уехала на такси в половину одиннадцатого. Он с облегчением выдохнул.

— Спасибо, Сергей Романович, — еще раз поблагодарила мужчину напоследок, он в ответ просто кивнул, — Пока, Алиса, — попрощалась и с малышкой.

— Ты еще придешь к нам? — спросила она.

— Обязательно, — самонадеянно ответила, эгоистично прикрываясь ребенком, чтобы у меня была возможность вернуться, — Что ты любишь? Что тебе купить?

— Золотарева, тебе пора, — не дал нам договорить Шукшин, он не хотел, чтобы я давала обещания его дочери.

— До свидания, — помахала им рукой, улыбаясь.

Домой не хотелось, но выбора особо не было. Радовало, что завтра в университет, и, быть может, мы там встретимся. Как минимум — выберу день для отработки.

— Женя, — остановил меня отец, когда я кралась по лестнице в свою комнату, — Что происходит?

— А что происходит?

— Приходил Марк. Искал тебя. Ты же у него вчера осталась?!

— Свадьбы не будет, — заявила твердо отцу, без грамма колебаний, чтобы понял, что я абсолютно серьезно. Что это не каприз, не истерика, а решение, которое я приняла осознанно.

— Не понял, — отец нахмурился, — Ты в своем уме? Мы только вчера все обсудили.

— Вчера было вчера, — я спустилась на несколько ступенек вниз, чтобы быть с ним на одном уровне, — Обсуждать — не значит выполнять.

— Это как у тебя легко всё, — отец раздраженно усмехнулся, — Захотела — отменила. Пора взрослеть, Женя. Взрослые люди несут ответственность за свои слова и поступки.

— Вот я и повзрослела, — я скрестила руки на груди, чувствуя, как внутри поднимается волна злости, — И сама принимаю решения за свою жизнь. Мне не нужен муж, который изменяет мне налево и направо.

— И слушать этот бред не хочу, — отец повысил голос. — Семья Богачевых — это серьезные люди. Мы дали слово.

— Вот и ведите свои дела спокойно, — я развернулась, собираясь уйти, — Не вмешивай меня.

— Такие объекты просто так не делаются. Подобное слияние возможно только при семейном бизнесе. Это не просто каприз, это — стратегия.

— Пап, я не выйду за Марка.

— Выйдешь, как миленькая, — рявкнул отец. — Я не позволю тебе позорить нашу семью. Если дали слово — мы его держим. Никак иначе. Ты — дочь Золотарева, и ты будешь жить по правилам нашей семьи.

— Я не проект! — сорвалась на крик, — Я твоя дочь! Со своими чувствами и желаниями! А не пешка в твоих бизнес-партиях!

— Что тут происходит? — к нам спустилась мама, привлеченная повышенным тоном беседы.

— Наша дочь обезумела, — отец кивнул в мою сторону, — Заявляет, что свадьбы не будет.

— Женя? — мама посмотрела на меня недоуменно.

— Мы расстались с Марком, — повторила я, чувствуя, как голос дрожит.

— Вы опять поругались вчера? — мама вздохнула, как будто речь шла о мелкой ссоре, которую можно уладить за ужином.

— В этот раз последний. Я не собираюсь связывать свою судьбу с этим человеком.

— Милая… — мама сделала шаг ко мне, протянула руку.

— Марина, хватит с ней церемониться, — перебил ее отец, — Она, похоже, сама не знает, что ей надо. Избалованная девчонка, которая не понимает, как устроен мир.

— Да, ты лучше знаешь что мне нужно! — закипала я все сильнее, — Ты всегда знал! Машина, квартира, муж, бизнес. И плевать, что я чувствую!

— Я знаю, — отец повысил голос, перекрывая мой, — О таком муже, как Богачев, можно только мечтать. Ты отказала Раевским — я не стал возражать. Что теперь не так? Ты решила потрепать мне нервы?!

— Женя, Миша… давайте успокоимся и поговорим спокойно, — мама попыталась вмешаться, встать между нами.

— Я спокойна, мама, — я сделала шаг назад, к лестнице. — Абсолютно спокойна. И у меня есть мужчина. Пусть ваш Марк катится на все четыре стороны, раз не умеет свой член держать в штанах.

В комнате повисла тишина. Мама замерла с открытым ртом. Отец побагровел.

— Какой еще мужчина?! — взревел он, — Мужчина? Ты…

— Настоящий, — перебила я его, — Который меня ценит и не станет изменять. Который не смотрит на меня как на вещь. Который…

Я недоговорила. Развернулась и направилась к себе, чувствуя, как ноги дрожат. Сама не знаю, зачем сказала про мужчину. Наверно, чтобы уже наконец оставили меня в покое.

— А ну, стоять! — крикнул отец, но я и не подумала останавливаться.

— Марина, ты знала? — донеслось снизу. — Кто он? С кем она связалась? Вот откуда ветер дует… Кто ей мозги промыл?

— А ну, иди сюда! — рявкнул отец еще раз, но я уже заперлась в своей комнате.

Внизу еще слышался шум — отец все никак не успокаивался. Его голос то повышался, то затихал, и я слышала, как мама что-то говорит, пытается его унять.

Но я была готова к скандалу. Ничего другого я от него не ждала. Он всегда был таким, когда что-то шло не по его плану, когда я не оправдывала ожиданий. Но сдаваться я не собиралась. С Марком всё кончено!

Из своей комнаты я вышла после обеда, когда отец наконец-то сдался и отправился в офис заниматься тем, что у него выходило лучше всего — работать, а не детей воспитывать. Мама тоже устала меня ждать. Думаю, она все же не воспринимала мое заявление всерьез. Для нее это был очередной каприз, очередная вспышка, которая пройдет, когда я остыну. Но в этот раз всё было иначе.

Может, им бы и удалось меня убедить. Снова промыть мозги, надавить на совесть, объяснить, какая я плохая, не понимающая важности ситуации, эгоистичная девчонка, которая думает только о себе. Может, если бы не сегодняшняя ночь, я бы сдалась. Но после того, как я увидела, что такое обычная забота — не за деньги, не за статус, а просто потому, что человеку не все равно, во мне что-то щелкнуло.