Измена. А теперь мы выживаем в мире драконов

В тот день, когда я решила уйти от мужа, он впервые за долгое время принёс мне цветы.

Жаль только, что пахли они не любовью.

А чужой женщиной.

Я стояла посреди кухни, босыми ногами на холодной плитке, и смотрела на букет белых роз, лежащий на столе. Красивый. Дорогой. Слишком правильный.

Такие букеты не покупают по дороге домой просто так.

Такими букетами затыкают вину.

— Мам, а это тебе? — спросила Алиса, выглядывая из-за дверцы холодильника.

Ей было четыре. Возраст, когда дети ещё верят, что если папа принёс маме цветы, значит, всё хорошо. Возраст, когда мир делится на простое: мама улыбается — значит, дома тепло. Мама плачет — значит, случилось что-то страшное.

Я заставила себя улыбнуться.

— Мне, солнышко.

— Красивые.

— Очень.

Алиса подошла ближе, потянулась пальчиками к лепесткам, но потом вдруг наморщила нос.

— Они невкусно пахнут.

Я тихо усмехнулась.

— Да, зайка. Бывает.

На экране моего телефона всё ещё светилось сообщение.

Не моё.

Его.

Я не должна была его видеть. Наверное, в нормальной жизни люди не смотрят в чужие телефоны. Наверное, хорошие жёны доверяют. Наверное, правильные женщины не ищут доказательств, потому что боятся их найти.

Но я давно уже не была ни хорошей, ни правильной.

Я была уставшей.

Я была женщиной, которая месяцами просыпалась ночью от ощущения, что рядом лежит чужой человек. Который возвращался поздно, говорил односложно, прятал экран вниз, раздражался на любые вопросы и слишком часто “задерживался на работе”.

А сегодня его телефон завибрировал, когда он был в душе.

Одно сообщение.

Всего одно.

“Ты сказал ей, что между вами всё давно умерло?”

Я перечитала его, наверное, раз десять.

Не потому, что не поняла.

А потому, что тело отказывалось принимать смысл.

Между нами всё давно умерло.

Вот как он ей сказал.

Не “у нас кризис”.

Не “я запутался”.

Не “я люблю жену, но…”

Нет.

Умерло.

Я посмотрела в сторону ванной. За дверью шумела вода. Дмитрий что-то напевал себе под нос. Спокойно. Буднично. Так, будто несколько минут назад он не положил на наш кухонный стол букет для женщины, которую уже похоронил в разговоре с другой.

А я всё ещё стояла.

Дышала.

Держала в руках телефон.

И почему-то думала не о нём.

А о том, что утром Алиса попросила блинчики в форме сердечка, и я сделала. Один подгорел, второй развалился, третий получился почти красивым. Она смеялась, хлопала в ладоши и кричала:

— Мам, это сердце для папы!

Я тогда тоже улыбалась.

Какая же я была дура.

— Мам? — Алиса потянула меня за футболку. — А папа скоро выйдет?

Я заблокировала экран и положила телефон обратно. Ровно туда, где он лежал.

— Скоро.

— Мы будем ужинать?

Я посмотрела на кастрюлю с супом. На три тарелки. На маленькую розовую ложку Алисы. На хлеб, который нарезала заранее. На салат, который Дмитрий любил раньше.

Раньше.

Какое странное слово.

В нём помещается целая жизнь.

Раньше он писал мне: “Доехал”.

Раньше целовал в висок, проходя мимо.

Раньше говорил, что я смешная по утрам.

Раньше держал мою руку в роддоме и плакал, когда услышал первый крик Алисы.

Раньше я думала, что мы семья.

Теперь он говорил кому-то, что между нами всё умерло.

— Нет, зайка, — сказала я и удивилась, как спокойно прозвучал мой голос. — Мы с тобой соберём вещи.

Алиса нахмурилась.

— Какие вещи?

— Самые нужные.

— Мы поедем к бабушке?

Я медленно выдохнула.

— Пока да.

— А папа?

Ванная дверь открылась.

Дмитрий вышел с полотенцем на плечах, в домашних штанах, с мокрыми волосами. Красивый. Всё ещё красивый, будь он проклят. Тот самый мужчина, в которого я когда-то влюбилась так глупо и безоглядно, что не оставила себе ни одного безопасного места внутри.

Он посмотрел на меня, потом на Алису, потом на букет.

— Не поставила в воду?

Я молчала.

Он нахмурился.

— Марин?

— Алиса, иди в комнату, собери зайца и пижаму.

— Но ужин…

— Потом, солнышко.

Дочка почувствовала что-то в моём голосе. Дети всегда чувствуют. Даже когда взрослые ещё продолжают играть в нормальность.

Она прижала к груди край кофточки и тихо спросила:

— Мам, ты злишься?

Я присела перед ней и погладила её по щеке.

— Нет. Я просто устала.

Это была почти правда.

Я не злилась.

Злость пришла бы потом.

Сейчас внутри было пусто. Так пусто, будто кто-то вынул из меня всё живое и оставил только оболочку, которая умела говорить, ходить и собирать детские вещи.

Алиса ушла в комнату.

Дмитрий смотрел на меня уже иначе.

Настороженно.

— Что происходит?

Я взяла со стула свою кофту.

— Я ухожу.

Он моргнул.

— Что?

— Я забираю Алису и ухожу.

— Марина, ты сейчас серьёзно?

Я усмехнулась.

Какая мерзкая фраза.

Будто я могла сказать это просто так. Между делом. От скуки. Чтобы добавить вечеру красок.

— Вполне.

— Из-за чего?

Я посмотрела на него.

Вот тут внутри что-то всё-таки треснуло.

— Из-за чего?

— Я не понимаю.

— Правда?

Он отвёл взгляд на секунду.

На одну короткую секунду.

Но мне хватило.

— Ты читал мой телефон? — спросил он глухо.

— Нет, Дима. Твой. Он лежал на столе. Она написала.

Лицо у него изменилось.

Не сильно. Дмитрий всегда умел держаться. Даже когда врал. Особенно когда врал.

— Марин, давай спокойно поговорим.

— Я спокойна.

— Нет, ты на эмоциях.

Я тихо рассмеялась. Не весело. Почти беззвучно.

— Конечно. Женщина, которой изменили, всегда “на эмоциях”. Очень удобно.

— Всё не так просто.

— А как?

Он провёл рукой по мокрым волосам, раздражённо выдохнул.

— У нас давно проблемы.

— У нас есть ребёнок, ипотека, работа, усталость и жизнь. Это называется не проблемы, а семья.

— Ты сама понимаешь, какой стала в последнее время?

Я замерла.

Вот она.

Та самая фраза.

Не “прости”.

Не “я виноват”.

Не “я сделал больно”.

А “ты сама”.

— Какой? — спросила я очень тихо.

Дмитрий понял, что сказал лишнее, но остановиться уже не смог.

— Холодной. Вечно недовольной. Ты постоянно уставшая, раздражённая. С тобой невозможно нормально поговорить. Я прихожу домой — и сразу список претензий.

Я кивнула.

— А она?

— Что она?

— Она не уставшая?

Он сжал челюсть.

— Не надо.

— Она не спрашивает, оплатил ли ты садик? Не напоминает, что у ребёнка кашель? Не просит купить молоко, потому что ты опять забыл? Не ждёт тебя до ночи с ужином? Не засыпает одна, пока ты “на работе”?

— Марина…

— Конечно, с ней легче.

Голос дрогнул только на последнем слове. Я ненавидела себя за это.

Не хотела плакать.

Не перед ним.

Ни за что.

Из комнаты вышла Алиса. В одной руке она держала плюшевого зайца, в другой — маленький рюкзачок с блёстками.

— Мам, я взяла Мишу.

Заяц был не Миша, а Степан. Но сейчас это было неважно.

Дмитрий посмотрел на дочь, и в его глазах мелькнул страх.

Наконец-то.

— Алиса, иди ко мне, — сказал он мягко.

Дочка шагнула было к нему, но остановилась и посмотрела на меня.

Раньше она бы побежала сразу.

Теперь даже она ждала моего разрешения.

Дмитрий это заметил.

И побледнел.

— Ты не заберёшь у меня дочь, — сказал он уже другим голосом.

Я медленно выпрямилась.

— Я не забираю её у тебя. Я забираю её из дома, где её мать перестали уважать.

— Не драматизируй.

— Драматизировать надо было раньше. Когда ты впервые ей написал.

Он резко подошёл ближе.

— Мы не будем обсуждать это при ребёнке.

— Мы вообще больше ничего не будем обсуждать.

— Марина, остановись.

— Нет.

Я прошла мимо него в коридор. Руки дрожали, когда я снимала с вешалки куртку Алисы. Дима пошёл следом.

— Ты сейчас уйдёшь, а потом что? Развод? Делёжка? Суд? Ты об этом подумала?

— Да.

— И где ты будешь жить?

— Не твоё дело.

— То есть ты готова разрушить семью из-за одной ошибки?

Я остановилась.

Очень медленно повернулась к нему.

— Ошибка — это купить не тот йогурт. Забыть ключи. Перепутать время записи к врачу. А когда ты месяцами врёшь жене и ложишься в постель с другой женщиной — это выбор.

Он молчал.

Алиса тихо всхлипнула.

Я тут же опустилась к ней.

— Тише, солнышко. Всё хорошо.

— Вы с папой ругаетесь?

— Немного.

— А папа с нами поедет?

Я закрыла глаза.

Вот где боль была настоящей.

Не в сообщении. Не в букете. Не в его оправданиях.

А в этом маленьком голосе, который всё ещё верил, что мама и папа — это одно целое.

— Нет, зайка, — сказала я. — Пока нет.

Дмитрий резко выдохнул.

— Марина, хватит. Ты никуда не поедешь.

Я поднялась.

— С дороги.

— Нет.

Мы стояли в узком коридоре. Между нами — чемодан, детский рюкзак, четыре года брака после рождения Алисы и ещё пять до этого. Все наши отпуска, ссоры, планы, кредиты, фотографии, смешные переписки, первые шаги дочери, больницы, Новый год, когда мы ели мандарины прямо на полу.

Всё это лежало между нами.

И ничего уже не могло нас удержать.

— Я вызову такси, — сказала я.

— Я не пущу.

— Ты уже отпустил меня, Дима. Просто сам ещё не понял.

Он вздрогнул, будто я ударила его.

Потом вдруг схватил куртку, ключи от машины.

— Хорошо. Хочешь к матери? Я отвезу.

— Не надо.

— Надо. Я не позволю тебе тащить ребёнка ночью непонятно куда.

Я хотела отказаться.

Очень хотела.

Но за окном уже темнело. Алиса была в лёгких ботинках. Мама жила на другом конце города. Такси ждать двадцать минут.

А я вдруг поняла, что сил спорить больше нет.

— Только довезёшь, — сказала я. — И уедешь.

Он ничего не ответил.

Через десять минут мы ехали по мокрой дороге. Дождь бил по лобовому стеклу, дворники метались туда-сюда, будто пытались стереть не воду, а этот вечер.

Алиса уснула в кресле почти сразу. Плюшевый заяц лежал у неё на коленях, голова съехала набок. Я поправила ей шапку и отвернулась к окну.

В салоне пахло его одеколоном.

И розами.

Ненавижу розы.

— Марин, — тихо сказал Дмитрий.

— Не надо.

— Послушай меня.

— Нет.

— Я не хотел, чтобы так вышло.

Я медленно повернула голову.

— А как ты хотел? Чтобы я не узнала?

Он сжал руль.

— Я хотел разобраться.

— С кем? С ней или со мной?

— С собой.

— Удобно.

Он ударил ладонью по рулю.

— Да, я виноват! Этого ты хочешь услышать?

Алиса шевельнулась во сне.

— Тише, — прошипела я.

— Прости, — он выдохнул, уже тише. — Просто… я не знаю, как всё исправить.

— Никак.

— Не говори так.

— Почему? Потому что тебе неприятно?

Он посмотрел на меня. В свете встречных фар его лицо казалось чужим. Резким. Уставшим. Испуганным.

— Я не хочу терять вас.

Я улыбнулась.

Губы сами сложились в улыбку, но внутри было ледяно.

— Нужно было вспомнить об этом раньше.

Дорога впереди блеснула водой. Где-то далеко ударил гром.

Слишком громко.

Так громко, что машина будто вздрогнула.

Дмитрий нахмурился.

— Странно…

Небо впереди вспыхнуло.

Не молнией.

Свет был не белый и не синий. Золотой. Густой. Словно кто-то разорвал темноту изнутри и выплеснул на дорогу расплавленное солнце.

Я вскрикнула.

Дмитрий резко вывернул руль.

Мир перевернулся.

Визг тормозов.

Крик Алисы.

Удар.

Стекло, рассыпающееся звёздами.

Его рука, пытающаяся удержать меня.

Мой собственный голос:

— Алиса!

А потом всё исчезло.

Не стало дороги.

Не стало машины.

Не стало дождя за стеклом.

Была только тишина.

Такая глубокая, будто я провалилась под воду.

Я не знаю, сколько прошло времени.

Секунда.

Минута.

Жизнь.

Первым вернулся холод.

Он впился в кожу так резко, что я судорожно вдохнула и закашлялась. Под ладонями была не ткань сиденья, не пластик машины, а мокрая земля.

Грязь.

Я открыла глаза.

Надо мной висело чужое небо.

Низкое, серое, тяжёлое. По нему ползли тучи, а между ними мелькали странные багровые просветы, словно где-то далеко горел пожар.

Я попыталась подняться — и застонала.

Тело было не моим.

Я поняла это сразу.

Слишком длинные волосы липли к лицу мокрыми прядями. На мне было тяжёлое платье, разорванное на рукаве, пропитанное грязью и чем-то тёмным. На пальцах — кольца. На шее — холодная цепь.

Я с ужасом посмотрела на свои руки.

Тонкие. Белые. Чужие.

— Нет… — прошептала я. — Нет-нет-нет…

Где-то рядом заплакал ребёнок.

Мой мир снова собрался в одну точку.

— Алиса!

Я рванулась на звук, спотыкаясь в тяжёлой юбке. Дочка сидела в траве в нескольких шагах от меня. В своей курточке. В своих ботинках. С зайцем в руках.

Моя.

Живая.

Я упала рядом с ней на колени и прижала к себе так сильно, что она пискнула.

— Мамочка…

— Я здесь. Я здесь, солнышко. Всё хорошо. Всё хорошо.

Но ничего не было хорошо.

Потому что вокруг нас не было дороги.

Не было машины.

Не было города.

Был лес. Чёрный, мокрый, огромный. Была разбитая телега неподалёку. Были следы крови на земле. Было несколько неподвижных тел в странной одежде.

И был мужчина.

Он лежал чуть дальше, лицом вниз, в тёмном плаще. На поясе у него висел меч.

Я замерла.

Мужчина пошевелился. Медленно поднялся на локтях. Потом сел, держась за голову.

Чужое лицо.

Резкие скулы. Тёмные волосы до плеч. Шрам у виска. Широкие плечи. Одежда, похожая на средневековую.

Но глаза…

Глаза были Дмитрия.

Он посмотрел на меня.

И я поняла, что он тоже всё понял.

— Марина… — хрипло произнёс он.

Алиса вцепилась в мою шею.

Дмитрий попытался подняться и шагнул к нам.

Я выставила руку.

— Не подходи.

Он остановился.

На его лице промелькнула боль. Настоящая или нет — я уже не знала. Я больше не умела ему верить.

— Марин, я…

— Не подходи к нам, — повторила я.

В этот момент из леса донёсся звук.

Низкий. Глухой. Протяжный.

Он прошёл по земле дрожью, забрался под кожу, заставил деревья застонать, а Алису — всхлипнуть мне в плечо.

Это был не волк.

Не медведь.

Не зверь из нашего мира.

Где-то в чёрном небе над лесом вспыхнула золотая полоса огня.

И следом раздался рёв.

Драконий.

Дмитрий медленно обернулся.

А я крепче прижала к себе дочь и впервые за весь этот ужас поняла:

развод придётся отложить.

Потому что теперь нам нужно было выжить.

Глава 2. Не подходи к нам

Рёв прокатился над лесом так низко, будто само небо треснуло.

Я вжала Алису в себя, закрывая её руками, телом, остатками здравого смысла — всем, что у меня ещё было. Дочь дрожала. Маленькие пальцы вцепились в ворот моего чужого платья, а плюшевый заяц, чудом оказавшийся с нами, висел у неё под мышкой грязным, мокрым комком.

— Мамочка… — прошептала она. — Это кто?

Я не смогла ответить.

Потому что в нашем мире на этот вопрос не существовало ответа.

Над верхушками деревьев мелькнула тень.

Огромная.

Невозможная.

Она скользнула по серому небу, закрывая собой багровый просвет между тучами, и исчезла так быстро, что я могла бы убедить себя: показалось. После аварии. После удара. После всего.

Но земля под коленями дрожала.

И воздух пах гарью.

Дмитрий стоял в нескольких шагах от нас, бледный, в чужом теле, с мечом у бедра. Он тоже смотрел в небо. Лицо у него было такое, каким я не видела его ни разу за все годы брака.

Не раздражённое.

Не уставшее.

Не виноватое.

Испуганное.

По-настоящему.

— Марина, — сказал он тихо. — Нам нужно уходить.

Я посмотрела на него так, что он замолчал.

Уходить.

Как будто мы просто заблудились в парке. Как будто за пять минут до этого не летели по мокрой дороге, не слышали крик нашей дочери, не проснулись в чужих телах посреди леса, среди мёртвых людей и разбитой телеги.

Как будто он всё ещё имел право говорить мне, что делать.

— Не подходи, — повторила я.

Он сжал челюсть.

— Я не к тебе. Я к Алисе.

— Тем более.

Его лицо дёрнулось.

Больно?

Хорошо.

Пусть тоже попробует.

Пусть хоть раз поймёт, каково это — стоять рядом с человеком, которого любишь, и знать, что больше нельзя протянуть руку.

Алиса подняла голову с моего плеча.

— Папа?

Голос у неё был маленький-маленький.

Дмитрий сделал шаг вперёд, но я качнула головой.

— Стой там.

— Марин…

— Я сказала — стой.

Он остановился.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга через мокрую траву, грязь, чужой мир и всё то, что случилось между нами ещё до него.

Потом где-то за деревьями раздался треск.

Сухая ветка сломалась под чьей-то ногой.

Я резко обернулась.

Лес был тёмный. Слишком тёмный для того неба, которое висело над нами. Стволы казались чёрными колоннами, уходящими в сырой туман. Между ними что-то двигалось.

Не дракон.

Меньше.

Ближе.

Дмитрий медленно опустил руку на рукоять меча.

Я почти рассмеялась от ужаса.

Он даже ножом-то нормально пользовался только на кухне, когда резал мясо для шашлыка. А теперь стоял с мечом, будто это могло нас спасти.

— Ты умеешь? — спросила я хрипло.

— Что?

— Этим пользоваться.

Он посмотрел на меч так, словно впервые заметил его.

— Нет.

— Прекрасно.

— Но если кто-то выйдет из леса, я хотя бы попробую.

— Поздно решил стать героем.

Он вздрогнул, но ничего не ответил.

И правильно.

Не время.

Хотя внутри меня всё равно жила эта злая, обожжённая часть, которая хотела бить словами. Хотела ранить. Хотела, чтобы ему было так же больно, как мне на той кухне, рядом с белыми розами.

Но Алиса тихо всхлипнула, и злость отступила.

Сейчас была только она.

Моя девочка.

Моя жизнь.

— Слушай меня, солнышко, — прошептала я ей на ухо. — Сейчас мы встанем. Тихонько. И пойдём туда, где нет леса. Хорошо?

— А домой?

Я закрыла глаза.

На секунду.

Всего на одну.

Перед глазами вспыхнула наша квартира. Маленькая прихожая. Розовые сапожки Алисы. Магнитики на холодильнике. Недопитый чай. Букет роз на столе.

Дом.

Которого, возможно, больше не было.

— Сначала найдём безопасное место, — сказала я.

Алиса кивнула, но по её лицу было видно: она не понимает. И не должна понимать. Ей четыре. В четыре года дети должны выбирать мультики, а не учиться молчать, когда в лесу ходит что-то чужое.

Я попыталась подняться.

И тут же едва не упала.

Платье было тяжёлым, мокрым, длинным. Ноги путались в ткани. Корсет — или что-то похожее на него — сдавливал рёбра. Волосы липли к щекам. Всё тело болело так, будто меня били.

Не моё тело.

Эта мысль снова ударила.

Я опустила взгляд на руки. Тонкие пальцы. Длинные ногти. Серебряное кольцо с чёрным камнем. На запястье — старый синяк, уже пожелтевший по краям.

Кто ты? — хотела спросить я у этой женщины, в чьей коже оказалась.

Но времени не было.

Из леса донёсся мужской голос.

Грубый. Незнакомый.

— Здесь!

Дмитрий резко повернулся.

Между деревьями появились люди.

Трое. Нет, пятеро. В кожаных куртках, с короткими мечами и арбалетами. Не солдаты из кино. Грязные, мокрые, настоящие. Такие, у которых под ногтями земля, а на лицах — привычка убивать.

Один из них увидел нас и усмехнулся.

— Гляньте-ка. Господа живые.

У меня похолодело в груди.

Он говорил не на русском.

Я слышала странные резкие слова, чужие звуки, но понимала их. Так, будто смысл вспыхивал прямо в голове.

Дмитрий тоже понял. Я увидела это по его лицу.

— Кто вы? — спросил он.

Голос у него прозвучал ниже, чем обычно. Чужое горло. Чужая грудь. Чужая сила.

Мужчина с арбалетом прищурился.

— А ты ударился крепко, милорд? Уже своих должников не узнаёшь?

Милорд.

Я медленно вдохнула.

Плохо.

Всё становилось ещё хуже.

Главарь перевёл взгляд на меня. Потом на Алису. И его усмешка стала шире.

— А это что за птенчик?

Я сильнее прижала дочь к себе.

— Не трогайте её.

— О, леди заговорила. А я слышал, вы только визжать умеете.

Дмитрий шагнул между нами.

— Отойди.

— Иначе что? — мужчина поднял арбалет. — Заколешь меня, Каэль Рейнар? Ты меч-то помнишь, с какой стороны держать?

Каэль.

Имя впилось в воздух, как гвоздь.

Дмитрий замер на долю секунды.

Ошибся.

Главарь это заметил.

— Что, правда память отшибло?

Арбалет щёлкнул.

Я не думала.

Просто схватила с земли камень и метнула.

Попала не в голову, как хотелось, а в плечо. Мужчина выругался. Арбалет дёрнулся в сторону, болт ушёл в дерево рядом с Дмитрием.

Алиса закричала.

Дальше всё произошло быстро.

Дмитрий бросился вперёд. Неумело, резко, почти отчаянно. Меч он вытащил плохо, рукоять скользнула в ладони, но тело, в котором он оказался, видимо, знало больше, чем он сам. Удар вышел неровный, но сильный. Один из нападавших отлетел назад.

Двое других рванули к нему.

Я, прижимая Алису к себе, попятилась к разбитой телеге. Сердце билось так, что темнело в глазах.

— Сиди здесь, — прошептала я дочери, заталкивая её за перевёрнутый борт. — Сиди тихо. Не выходи, что бы ни случилось.

— Мам…

— Алиса, пожалуйста.

Она зажала рот ладошкой.

Я повернулась как раз в тот момент, когда главарь снова поднял арбалет.

Не на Дмитрия.

На нас.

Я увидела наконечник болта.

Увидела его взгляд.

Успела подумать только одно: нет.

А потом между нами оказался Дмитрий.

Болт ударил ему в плечо.

Он вскрикнул и пошатнулся, но устоял.

Мир на секунду остановился.

Я смотрела на тёмное древко, торчащее из его плеча, на кровь, мгновенно расползающуюся по чужой рубахе, и не могла вдохнуть.

Он закрыл нас собой.

Дмитрий.

Мой бывший муж.

Человек, который разбил мне сердце.

Человек, которому я больше не верила.

Закрыл нас собой.

— Папа! — закричала Алиса.

Этот крик словно прорезал что-то невидимое.

В лесу снова раздался рёв.

Но теперь он был ближе.

Нападавшие замерли. Даже главарь побледнел.

Над деревьями поднялся ветер. Не обычный — горячий. Он ударил в лицо запахом дыма и пепла. Где-то наверху хлопнули огромные крылья.

— Дракон… — прошептал один из людей.

Главарь выругался.

— Уходим!

Они бросились в лес так быстро, будто забыли и про нас, и про добычу, и про свою наглость.

Я не стала ждать, пока они передумают.

Подскочила к Дмитрию.

— Сядь.

— Я в порядке.

— Не беси меня, Дима. Сядь.

Он странно посмотрел на меня. Почти улыбнулся, несмотря на кровь и серое лицо.

— Всё ещё Дима?

Я стиснула зубы.

— Для меня — да.

Он сел на землю тяжело, с глухим стоном. Я посмотрела на болт и поняла, что не знаю, что делать. Совсем. В фильмах их вытаскивают. В книгах перевязывают. В жизни от таких ран умирают.

Руки задрожали.

Ненавижу.

Ненавижу этот мир.

Ненавижу его.

Ненавижу себя за то, что мне страшно за него.

— Мамочка, папа умрёт? — спросила Алиса.

Я обернулась.

Она стояла у телеги, бледная, с огромными глазами.

— Нет, — сказала я сразу. Слишком резко. — Нет, слышишь? Не умрёт.

Дмитрий закрыл глаза.

— Марин, если…

— Замолчи.

— Если что-то случится…

— Я сказала, замолчи.

— Позаботься об Алисе.

Меня затрясло.

— Ах вот как? Очень удобно. Сначала рушишь семью, потом героически умираешь, а мне опять всё разгребать?

Он открыл глаза.

В них мелькнуло что-то больное.

— Я не собираюсь умирать.

— Вот и не смей.

Слова вырвались сами.

Слишком живые.

Слишком настоящие.

Мы оба это услышали.

И оба промолчали.

Потом с дороги донёсся топот копыт.