Измена. А теперь мы выживаем в мире драконов

Глава 3. Замок, в котором умирают

До замка мы добирались почти час.

Хотя мне казалось — целую жизнь.

Лошадь подо мной шла неровно, тяжело ступая по размытой дождём дороге. Я сидела боком, как умела, в мокром чужом платье, прижимая к себе Алису. Дочка уже не плакала. И это пугало сильнее слёз.

Она просто молчала.

Держалась за мою шею одной рукой, второй прижимала к груди грязного зайца. Её ресницы слиплись от дождя, щёки были бледные, губы дрожали. Иногда она вздрагивала от далёкого грома или от крика птиц в лесу, но не спрашивала больше ни про дом, ни про бабушку, ни про то, когда всё закончится.

А я не знала, что хуже: детские вопросы, на которые нет ответа, или детское молчание, в котором уже поселился страх.

Дмитрия везли впереди.

Нет.

Не Дмитрия.

Каэля Рейнара.

Милорда.

Моего мужа.

Я до сих пор не могла соединить это в голове. Чужое имя, чужое лицо, чужой мир — и его глаза. Глаза мужчины, которого я собиралась вычеркнуть из своей жизни навсегда.

Он держался в седле плохо. Плечо с болтом перевязали кое-как, прямо поверх ткани, чтобы остановить кровь. Капитан, которого звали Орвин, всё время ехал рядом и поглядывал на него так, будто боялся, что тот рухнет.

Я тоже поглядывала.

И каждый раз злилась на себя.

Потому что не должна была.

Потому что это уже не моя забота.

Потому что женщина, которую предали, имеет право отвернуться.

Но стоило его телу качнуться в седле, как у меня внутри всё сжималось.

Ненавидела.

Его.

Себя.

Эту проклятую связь, которая не рвалась даже после измены, даже после чужих духов, чужих сообщений, чужих губ на его коже.

— Мам, — прошептала Алиса почти неслышно.

— Что, солнышко?

— Папе больно?

Я закрыла глаза.

Только на секунду.

— Да.

— Он умрёт?

— Нет.

Ответ вышел слишком быстрым. Слишком резким. Так отвечают не потому, что знают, а потому что иначе нельзя.

Алиса повернула голову и посмотрела на него.

— А ты его больше не любишь?

Я едва не выпустила повод.

Вот так.

Просто.

Без подготовки.

В самое сердце.

Я хотела сказать: “Это сложно”. Хотела сказать: “Взрослые иногда ошибаются”. Хотела сказать хоть что-нибудь правильное, бережное, материнское.

Но в горле стоял ком.

Алисе было четыре. Она не понимала измены, развода, боли, унижения. Она понимала только одно: если мама и папа больше не держатся за руки, значит, мир стал опасным.

— Я люблю тебя, — сказала я наконец.

Дочка нахмурилась.

— А папу?

Впереди Дмитрий будто почувствовал этот вопрос. Он не обернулся, но плечи у него напряглись.

Я посмотрела на его спину.

На чёрные волосы, мокрые от дождя. На чужой плащ. На кровь, проступающую сквозь повязку.

— Папа сделал мне очень больно, — сказала я тихо. — Иногда любовь не успевает умереть сразу. Но это не значит, что боль исчезает.

Алиса молчала, обдумывая по-своему.

Потом спросила:

— А в этом мире он будет хороший?

Я не ответила.

Потому что впереди из тумана вырос замок.

И все слова умерли.

Он стоял на холме, окружённый чёрными соснами и каменной стеной, которая местами осыпалась так, будто её грызли гигантские звери. Башни были неровные, тёмные, с провалами вместо окон. Над одной поднимался дым — не уютный печной, а грязный, тревожный, будто там что-то недавно горело.

Замок не был похож на сказку.

Он был похож на место, где люди умирают долго.

У ворот стояли стражники. Худые, усталые, в ржавых нагрудниках. Когда мы подъехали, они распахнули створки, и одна из них заскрипела так жалобно, словно сама просила не входить.

Во дворе было полно людей.

Слуги. Солдаты. Какие-то женщины с корзинами. Двое мальчишек тащили ведро воды. Старик сидел у стены, прижимая к груди перевязанную руку. Все замерли, когда увидели нас.

Сначала смотрели на Дмитрия.

Потом на меня.

Потом на Алису.

И во дворе стало так тихо, что я услышала, как где-то капает вода с крыши.

— Леди Эвелин… — прошептала какая-то женщина.

В её голосе было не радость.

Страх.

Я почувствовала, как Алиса сильнее вжалась в меня.

Капитан Орвин спрыгнул с коня.

— Лекаря сюда! Живо! Милорд ранен!

Люди задвигались. Дмитрия помогли снять с седла. Он попытался отмахнуться, но ноги у него подкосились, и двое солдат едва успели подхватить его.

— Папа! — крикнула Алиса.

Он поднял голову. Нашёл её взглядом.

— Всё нормально, мышка.

У меня внутри что-то болезненно дрогнуло.

Мышка.

Он всегда так её называл.

Даже в чужом теле.

Даже в чужом мире.

Алиса потянулась к нему, но я удержала её.

Не потому, что хотела наказать его.

Нет.

Потому что кровь. Болт. Чужие люди. Чужой двор. Чужие правила.

И потому что я всё ещё не знала, кому здесь можно доверять.

К нам подошла женщина лет сорока. Сухая, строгая, с серыми волосами, убранными под платок. Она низко склонила голову.

— Миледи. Вы живы.

Опять не радость.

Скорее удивление.

Будто я нарушила чьи-то планы.

— Как вас зовут? — спросила я.

Женщина подняла глаза.

И в этом взгляде мелькнуло что-то острое.

— Инесса, миледи. Я ведаю хозяйством замка. Уже двенадцать лет.

Хорошо. Хозяйка. Значит, через неё можно понять, где мы оказались.

— Моей дочери нужна сухая одежда. Еда. Тёплая комната.

Инесса посмотрела на Алису.

Слишком долго.

— Дочери, — повторила она.

Не вопрос.

Но и не утверждение.

Я шагнула ближе.

— Да. Моей дочери.

Она снова склонила голову.

— Как прикажете, миледи.

В её голосе не было покорности. Только осторожность.

В этот момент из дверей замка выбежал худой мужчина с кожаной сумкой. Видимо, лекарь. Он увидел Дмитрия, болт в плече и побледнел.

— В малую залу! Быстрее! Нельзя вытаскивать здесь!

Дмитрия повели внутрь.

Он обернулся ко мне.

— Марина…

Я сжала губы.

Вот дурак.

Здесь меня звали Эвелин.

Капитан Орвин услышал. Инесса услышала. Несколько слуг тоже.

Я быстро сказала:

— Он бредит. Из-за крови.

Орвин промолчал, но взгляд его стал тяжелее.

Дмитрий понял ошибку. Поздно.

Его увели.

А я осталась во дворе одна, с ребёнком на руках, среди людей, которые смотрели на меня как на ожившую мёртвую.

— Миледи, — тихо сказала Инесса. — Прошу за мной.

Мы вошли в замок.

Внутри было ещё холоднее, чем снаружи.

Каменные стены. Узкие окна. Запах сырости, дыма, старой золы и кислой капусты. Полы неровные, факелы чадят, в углах темнота. Не дворец. Не дом. Крепость, из которой давно ушла жизнь, но почему-то не ушли люди.

Алиса шепнула мне в ухо:

— Мам, тут страшно.

— Знаю.

— Мы здесь будем жить?

Я посмотрела на тёмный коридор впереди.

— Пока да.

Слово “пока” стало нашим спасательным кругом.

Пока здесь.

Пока вместе.

Пока живы.

Инесса привела нас в комнату с большим камином. Там было холодно, но хотя бы сухо. На стенах висели потемневшие гобелены, кровать казалась слишком высокой, слишком чужой, слишком роскошной для этого мёртвого места.

— Это ваши покои, миледи.

Мои.

Эвелин.

Женщины, которую я не знала.

Я опустила Алису на пол. Та сразу прижала зайца к себе и встала рядом, не отходя ни на шаг.

— Нужна одежда для ребёнка, — сказала я. — И горячая вода.

Инесса помедлила.

— Детской одежды в замке нет.

— Тогда любую маленькую рубашку. Одеяло. Что угодно.

— Да, миледи.

Она повернулась к двери, но я остановила её:

— И еду.

Инесса застыла.

— Еда будет вечером.

Я посмотрела на неё.

— Ребёнку четыре года. Она испугана, промокла и голодна. Еда нужна сейчас.

Женщина медленно повернулась.

— Миледи, в замке строгий порядок выдачи припасов.

— Мне всё равно.

Вот теперь в её глазах мелькнуло что-то почти живое.

— Раньше вам было всё равно иначе.

Тишина.

Я поняла: настоящую Эвелин здесь не любили.

И, кажется, было за что.

— Значит, теперь будет по-другому, — сказала я.

Инесса долго смотрела на меня.

Потом кивнула.

— Я распоряжусь.

Она ушла.

Я сняла с Алисы мокрую куртку. Руки дрожали. Когда ткань прилипла к рукавам, дочка тихо заскулила.

— Потерпи, солнышко.

— Я хочу домой.

Я замерла.

Потом опустилась перед ней на колени.

— Я тоже.

— А почему мы не можем?

Потому что я не знаю где дом.

Потому что твой отец в чужом теле.

Потому что я в чужом теле.

Потому что за тобой могут прийти люди, которые сжигают детей с драконьей кровью.

Потому что мир сошёл с ума.

— Потому что пока не нашли дорогу, — сказала я.

Алиса посмотрела на меня мокрыми глазами.

— Ты найдёшь?

Я прижала её к себе.

— Найду.

И впервые за этот день солгала ей так, как взрослые лгут детям, когда правда слишком страшная.

Через несколько минут принесли воду, грубую рубашку, одеяло и миску жидкой похлёбки. Алиса ела медленно, с ложкой в обеих руках. Я сидела рядом и гладила её по волосам, пока сама умирала от голода, но проглотить не могла ни крошки.

За дверью послышались шаги.

В комнату вошёл капитан Орвин.

— Миледи.

Я поднялась.

— Что с ним?

Не “с мужем”.

Не “с Дмитрием”.

Не “с Каэлем”.

Просто — с ним.

Орвин понял.

— Лекарь вытаскивает болт. Рана опасная, но не смертельная, если не начнётся горячка.

Если.

Какое маленькое слово.

И как много в нём смерти.

— Я хочу его видеть.

Сказала — и сама испугалась.

Орвин тоже удивился, но поклонился.

— Конечно.

Я повернулась к Алисе:

— Ты побудешь здесь. Инесса рядом. Я скоро.

— Я с тобой.

— Нет, солнышко. Там кровь.

Губы у неё задрожали.

— Я не хочу одна.

Я хотела сказать, что она не одна. Но это было бы ложью. В этом мире она была одна со мной. И, как бы я ни злилась, с ним.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда пойдём вместе. Но закроешь глаза, если я скажу.

Мы пошли за Орвином.

Малая зала оказалась длинной комнатой с большим столом, на котором сейчас лежал Дмитрий. Без плаща, с разрезанной рубахой, бледный до синевы. Лекарь держал окровавленный болт щипцами, а рядом стояла миска, уже красная от крови.

Алиса ахнула и спряталась за меня.

Дмитрий открыл глаза.

— Не надо было её вести.

Голос слабый.

Но раздражать он всё ещё умел.

— Она боялась одна.

— Марин…

Я резко посмотрела на него.

Он осёкся.

— Эвелин, — поправился он хрипло.

Лекарь замер на секунду.

Я подошла ближе.

— Жить будешь?

— Тебя это волнует?

Я наклонилась к нему так, чтобы слышал только он.

— Меня волнует, что наша дочь уже пережила достаточно. Так что сделай одолжение — не умирай у неё на глазах.

Он закрыл глаза.

— Постараюсь.

— Постарайся лучше.

Лекарь начал перевязку. Дмитрий стиснул зубы, но не закричал. Только пальцы впились в край стола.

А я вдруг вспомнила роддом.

Как он держал мою руку. Как говорил: “Дыши, Марин, я с тобой”. Как плакал, когда родилась Алиса.

Где тот мужчина?

Когда он исчез?

И почему мне всё ещё больно смотреть, как он страдает?

Двери залы резко открылись.

Вошла женщина.

Высокая. Красивая. В тёмно-зелёном платье, слишком дорогом для этого замка. Рыжие волосы убраны в сложную косу. Губы алые. Взгляд уверенный, хозяйский.

Она даже не посмотрела на меня.

Сразу к нему.

— Каэль!

И в этом одном слове было слишком много.

Слишком много права.

Слишком много близости.

Слишком много прошлого.

Женщина бросилась к столу, но Орвин преградил ей путь.

— Леди Мирра, милорду нужна тишина.

Мирра.

Имя ударило меня почти физически.

Она повернулась ко мне.

И улыбнулась.

Красиво.

Холодно.

Так улыбаются женщины, которые уже однажды победили.

— Эвелин, — сказала она. — Какое чудо. Вы всё-таки выжили.

Я молчала.

А она медленно опустила взгляд на Алису.

Улыбка исчезла.

— А это ещё кто?

Алиса прижалась к моей юбке.

Я положила руку ей на плечо.

— Моя дочь.

Мирра моргнула.

Потом рассмеялась.

Тихо, недоверчиво.

— Ваша?

Дмитрий попытался приподняться.

— Не смей.

Лекарь тут же прижал его обратно.

Мирра посмотрела на него. И в её глазах мелькнула такая боль, что я поняла: это не просто слухи.

Эта женщина любила Каэля.

Или думала, что любила.

И он, тот настоящий Каэль, давал ей повод.

Прекрасно.

Просто прекрасно.

В моём мире у мужа была любовница.

В этом — у его тела тоже.

Судьба решила не мелочиться.

Мирра снова посмотрела на меня.

— Странно. Насколько я помню, лорд Рейнар не делил с вами спальню уже больше года.

В зале стало мёртво тихо.

Даже лекарь перестал шуршать бинтами.

Я почувствовала, как Дмитрий напрягся.

А у меня внутри поднялось что-то холодное.

Не истерика.

Не слёзы.

Нет.

Что-то гораздо опаснее.

Я улыбнулась.

Так же красиво.

Так же холодно.

— Леди Мирра, насколько я понимаю, вы слишком хорошо осведомлены о чужих спальнях.

Её лицо изменилось.

Совсем чуть-чуть.

Но я увидела.

И продолжила:

— Однако сейчас в этой зале мой раненый муж, моя испуганная дочь и люди, которым нужна уверенность, что их господа не развалятся окончательно. Поэтому свои воспоминания о том, кто с кем делил постель, оставьте для вечера. Если, конечно, вас к нему пригласят.

Орвин кашлянул.

Кто-то из солдат отвернулся.

Мирра побледнела от злости.

Дмитрий смотрел на меня так, будто видел впервые.

А я чувствовала, как дрожат колени под платьем.

Но стояла ровно.

Потому что если этот мир решил снова сделать меня женой мужчины с другой женщиной за спиной, то он ошибся.

В прежней жизни я молчала слишком долго.

В этой — больше не собиралась.

Мирра склонила голову.

— Как прикажете, миледи.

В её голосе был яд.

Она развернулась и вышла.

Двери закрылись.

И только тогда Алиса тихо спросила:

— Мам, эта тётя плохая?

Я провела ладонью по её волосам.

— Пока не знаю.

Дмитрий хрипло сказал:

— Марина…

Я посмотрела на него.

— Не сейчас.

— Я не знаю её.

— Ты и ту, наверное, сначала плохо знал.

Он вздрогнул.

Больнее, чем от раны.

Хорошо.

Нет.

Плохо.

Я больше не понимала, чего хочу.

Чтобы он страдал?

Чтобы выжил?

Чтобы исчез?

Чтобы снова стал тем, кого я любила?

Орвин подошёл к окну. Вгляделся во двор.

— Миледи, милорд, вам нужно знать ещё кое-что.

Я повернулась.

— Что?

Капитан медленно достал из-за пазухи смятый пергамент.

— Это нашли у одного из напавших на дороге. Приказ.

Он протянул его мне.

Я развернула лист, хотя буквы были чужие. Но смысл снова вспыхнул в голове сам.

Лорда Каэля Рейнара убить.

Леди Эвелин Рейнар убить.

Ребёнка, если будет найден, доставить живым.

Я перечитала последнюю строку.

Пальцы похолодели.

— Если будет найден, — прошептала я.

Орвин кивнул.

— Они знали о ребёнке раньше нас.

В зале стало так тихо, что я услышала, как Алиса дышит рядом.

Дмитрий медленно повернул голову к дочери.

А я сжала пергамент в кулаке.

Где-то далеко, под каменными стенами замка, снова раздался тот самый низкий звук.

Не рёв.

Скорее зов.

И Алиса вдруг подняла голову.

— Мам…

Я опустилась к ней.

— Что?

Она смотрела в сторону тёмного коридора за дверью.

Туда, где в глубине замка начинались подвалы.

— Там кто-то плачет.

Я почувствовала, как холод проходит по спине.

— Где?

Алиса крепче прижала зайца.

— Внизу.

Дмитрий попытался сесть, но застонал.

Орвин побледнел.

— Внизу ничего нет, маленькая леди.

Алиса покачала головой.

— Есть.

Она посмотрела на меня огромными испуганными глазами.

— Там маленький огонёк. Он зовёт меня.

И в этот миг под нашими ногами дрогнул каменный пол.

Где-то глубоко под замком что-то ответило ей.

Живое.

Тёплое.

Древнее.

Глава 4. Яйцо под руинами

Каменный пол дрогнул ещё раз.

Не сильно.

Так, будто где-то глубоко под замком кто-то повернулся во сне.

Алиса вцепилась в мою юбку обеими руками. Глаза у неё были огромные, тёмные от страха и чего-то ещё. Внимания. Будто она слышала музыку, которую остальные не могли услышать.

— Мам, он плачет, — прошептала она.

Я опустилась перед ней на колени, забыв про всех: про лекаря, капитана, слуг за дверью, Мирру с её ядовитой улыбкой, Дмитрия на столе с перевязанным плечом.

— Кто, солнышко?

Алиса посмотрела на пол.

— Огонёк.

У меня похолодели пальцы.

Огонёк.

Внизу.

Зовёт её.

Нет. Нет-нет-нет.

Мне хотелось закрыть ей уши ладонями. Схватить на руки. Запереться в комнате. Сказать всем, что ребёнок устал, напуган, что ей показалось. Что никакого огонька нет, никакого зова нет, никакого древнего ужаса под замком тоже нет.

Но под нашими ногами снова прошла дрожь.

И где-то далеко, очень далеко, будто через толщу камня, раздался тихий звук.

Не рёв.

Не стон.

Писк.

Слабый. Надломленный. Живой.

Алиса всхлипнула.

— Мам, ему больно.

Дмитрий резко попытался подняться.

— Мы идём туда.

Лекарь всполошился:

— Милорд, вам нельзя!

— Я сказал, мы идём.

Он сел, побледнел почти до серого и тут же схватился за край стола. На повязке проступило свежее красное пятно.

— Прекрати, — сказала я жёстко.

Он посмотрел на меня.

— Если это связано с Алисой…

— Именно поэтому ты останешься здесь и не будешь истекать кровью в подвале.

— Марина.

— Эвелин, — резко напомнила я.

В зале стало тихо.

Он сжал зубы. Понял. Слишком поздно, как обычно, но понял.

— Хорошо, — выдохнул он. — Эвелин. Я не отпущу вас одних.

— Ты не в том положении, чтобы что-то разрешать или запрещать.

В его взгляде вспыхнула злость. Старая, знакомая. Та самая, от которой раньше я замолкала, потому что не хотела скандала при ребёнке, не хотела портить вечер, не хотела быть “истеричкой”.

Но прежняя Марина осталась где-то там.

На мокрой дороге.

Рядом с букетом белых роз.

Я выпрямилась.

— Я пойду с Орвином. Алиса останется здесь.

— Нет! — вскрикнула дочь.

Она так резко вцепилась в меня, что я почувствовала её ногти через ткань платья.

— Алиса…

— Нет, мамочка! Он зовёт меня! Он плачет! Он один!

Сердце болезненно сжалось.

Ей четыре.

Она не должна была беспокоиться о ком-то в тёмном подземелье. Она должна была плакать из-за потерянной игрушки, отказываться от каши и спорить, какой мультик смотреть перед сном.

Но она стояла в чужом замке, под взглядами чужих людей, и слышала зов того, что могло погубить нас всех.

Орвин побледнел.

— Миледи, если маленькая леди слышит зов… это может быть…

Он не договорил.

— Что? — спросила я.

Капитан отвёл взгляд.

— Драконья кровь.

Слова повисли между нами, как приговор.

Драконья кровь.

Не сказка. Не красивая легенда. Здесь это звучало как болезнь, за которую убивают.

Я вспомнила приказ на пергаменте.

Ребёнка доставить живым.

Живым — не значит невредимым.

Живым — значит нужным.