- -
- 100%
- +
Но спорить она перестала.
Мне принесли воду. Не кипячёную, конечно. Просто холодную, мутноватую, из общего ведра. Я едва не выругалась. Потом вспомнила, где нахожусь. Здесь даже это было победой.
— На огонь поставили другую?
Молчание.
Я медленно повернулась к женщинам.
— Я сказала: воду. На огонь.
Одна из них растерянно посмотрела на Эйрика.
Тот даже не повысил голоса:
— Делай.
Женщина бросилась к очагу.
Я смочила губы Хальвдана. Потом дала каплю воды. Он не сразу, но сглотнул.
— Хорошо, — прошептала я. — Вот так. Ещё чуть-чуть.
— Он должен пить больше, — сказал Эйрик.
— Он должен не захлебнуться.
— Он слаб.
— Я вижу.
— Тогда заставь его.
Я резко подняла голову.
— Это не бой, ярл. Здесь нельзя победить приказом.
Слова повисли между нами.
В доме опять стало тихо.
Эйрик смотрел на меня так, что у нормального человека язык прилип бы к нёбу. У меня тоже прилип. Просто вслух это уже было сказано.
Он медленно выдохнул.
— Тогда как?
Вопрос прозвучал почти грубо. Но это был вопрос.
Я смягчила голос.
— Часто. По чуть-чуть. Следить, чтобы он глотал. Если начнёт синеть — переворачивать на бок. Если снова перестанет дышать — звать меня. Не кутать. Менять влажную ткань. Дым держать подальше.
— Дым всегда в доме, — буркнула женщина у очага.
— Тогда сегодня дом будет жить с открытой дверью.
— Холод…
— Холод не убивает за час. Дым может.
Хравн наконец заговорил:
— Ты слишком смело называешь причины смерти, чужая.
Я не повернулась.
— А вы слишком смело зовёте смерть волей богов.
Тора резко втянула воздух. Кто-то за моей спиной прошептал: “Безумная”.
Возможно.
Но Хальвдан снова начал дышать чаще. Я наклонилась к нему и забыла обо всём.
Время развалилось.
Остались только его дыхание, вода, ткань, жар и мои руки.
Я не знала, сколько прошло. Полчаса? Час? Больше? В этом доме не было часов. Только огонь, который проседал и снова поднимался, и дверь, из которой тянуло ледяным воздухом.
Я заставляла мальчика пить по капле. Обтирала шею, грудь, руки. Меняла мокрые тряпки. Слушала дыхание, хотя без фонендоскопа это было почти гадание. Следила за цветом губ. За тем, как часто поднимается грудь. За тем, как в какой-то момент жар перестал расти.
Не ушёл.
Но перестал забирать его так быстро.
Тора сидела рядом. Молчала. Сначала смотрела на меня как на врага, потом — как на чужой нож, который неприятно держать, но жалко выбросить, пока он режет верно.
— Подними его ещё, — сказала я.
Она сделала.
— Не так. Мягче.
— Я знаю, как держать ребёнка.
— Сейчас — не знаете.
Она метнула в меня взгляд.
— Ещё одно слово, и я сама затолкаю тебя в море.
— Потом. Сейчас держите.
И она держала.
Эйрик почти не отходил. Иногда женщины пытались подать ему скамью, чашу, плащ. Он не замечал. Стоял рядом с ложем, как камень у могилы, только пальцы на рукояти ножа выдавали, что внутри он не камень.
Хальвдан несколько раз приходил в себя.
Один раз открыл глаза и тихо позвал:
— Отец…
Эйрик сразу наклонился.
— Я здесь.
— Жарко…
— Лекарка остудит.
Я заметила это слово.
Не ведьма.
Лекарка.
Не знаю, сказал он так случайно или специально. Но Тора тоже заметила. И Хравн. Старик стоял в полутени, не мешал, но его молчание было хуже слов.
Ближе к утру меня начало трясти.
Сначала руки. Потом плечи. Потом всё тело.
Адреналин уходил. Возвращались боль, холод, голод и страх. Запястье саднило под верёвкой. Голова раскалывалась. Глаза слезились от дыма. Чужое тело ныло так, будто до меня его били долго и со вкусом.
Но Хальвдан дышал.
С хрипом. Тяжело. Но ровнее.
Я сидела рядом и считала вдохи. Раз, два, три. Пауза. Раз, два, три.
Нормально.
Почти нормально.
Не умирай.
Пожалуйста.
Я не заметила, как сказала это вслух.
Тора услышала.
— Ты молишься?
Я криво усмехнулась.
— Наверное.
— Кому?
Я посмотрела на мальчика. На его маленькую руку поверх мокрой ткани. На обветренные губы. На ресницы, слипшиеся от пота.
— Не знаю. Всем, кто не занят.
Тора молчала долго. Потом вдруг взяла сухой кусок льна и подала мне.
— Этот чище.
Я приняла.
— Спасибо.
Она фыркнула.
— Не благодари раньше рассвета.
Рассвет пришёл серым.
Сначала просто стало видно, что дым под крышей не чёрный, а синий. Потом за распахнутой дверью исчезли факелы. Потом в дом вполз слабый холодный свет.
Хальвдан спал.
Настоящим сном. Не провалом, не бредом. Жар всё ещё держал его, но дыхание стало глубже. На губах уже не было той страшной синевы.
Я сидела рядом, пока не убедилась в этом трижды.
Потом попыталась встать.
Пол ушёл из-под ног.
Кто-то схватил меня за плечо. Я решила, что снова рыжебородый, и дёрнулась.
Но это был Эйрик.
Его рука держала крепко, но не больно.
— Он будет жить? — спросил он.
Я хотела ответить профессионально. Осторожно. Без обещаний.
Сказать: кризис миновал, но наблюдать, поить, жар может вернуться, нужна чистая вода, нужен воздух, не кутать, не давать непонятные отвары.
Вместо этого выдохнула:
— До утра дожил. Теперь у него есть шанс.
У Эйрика дрогнула челюсть.
Только и всего.
Но на секунду мне показалось, что весь этот огромный дом тоже выдохнул.
— Ты сказала — шанс.
— Да.
— Не жизнь.
— Я не бог, ярл.
Хравн шагнул из тени.
— Это мы ещё узнаем.
Я повернулась к нему, но сил на ответ уже не осталось. Мир плыл. Тора что-то говорила женщинам. Кто-то закрывал дверь, кто-то ворчал про холод. Хальвдан тихо кашлянул во сне, и я машинально повернулась к нему.
Всё. Можно.
Я опустилась на пол возле очага. Просто на миг. Просто сесть. Просто закрыть глаза на одну секунду.
Последнее, что почувствовала, — как на плечи легло что-то тяжёлое и тёплое. Плащ. Пахло мокрым мехом, дымом и железом.
Я хотела спросить, кто.
Не смогла.
Проснулась от боли в запястье.
Сначала не поняла, где я. Потом увидела низкий потолок, закопчённые балки, край очага. В доме стало тише. Люди говорили вполголоса. За дверью светало окончательно.
На мне лежал тёмный меховой плащ.
А на левом запястье снова была верёвка.
Я медленно села.
У двери стоял воин. Не рыжебородый. Другой. Моложе, но с таким же каменным лицом. Рядом, на лавке, сидела Тора и смотрела на Хальвдана. Мальчик спал. Дышал хрипло, но сам.
Я осторожно выдохнула.
Жив.
Эйрик стоял у стены. Будто и не уходил.
Когда я пошевелилась, он посмотрел на меня.
— Казнь отложена, — сказал он.
Я не сразу поняла.
Потом холод прошёл по спине.
Не отменена.
Отложена.
Я медленно подняла связанную руку.
— Я спасла вашего сына.
— Ты дала ему шанс.
— И этого мало?
Эйрик подошёл ближе. Свет из двери падал ему на лицо, но глаза всё равно оставались серыми, холодными.
— Мой сын жив. Поэтому ты тоже жива.
— Как щедро.
— Не испытывай моё терпение, Лив.
Имя ударило хуже пощёчины.
— Я не Лив.
— Тогда тебе придётся объяснить, кто ты.
Я хотела сказать: Варвара Соколова. Двадцать девять лет. Фельдшер скорой помощи. Не ведьма. Не ваша пленница. Не чья-то Лив.
Но вокруг был дымный дом. У двери стояла стража. На запястье была верёвка. А возле очага спал ребёнок, ради которого я только что торговалась со смертью.
И впервые за всё это безумие я поняла: если хочу выжить, правды здесь будет мало.
Хравн прошёл мимо меня к выходу. На мгновение остановился.
Его голос был тихим, почти ласковым:
— Иногда боги оставляют ведьму жить, чтобы увидеть, кого она погубит следующей.
Он ушёл.
А я осталась сидеть на полу, под чужим плащом, со связанными руками и чужим именем, которое теперь могло стоить мне жизни.
Глава 4. Имя чужой женщины
Меня вывели из большого дома, когда Хальвдан снова уснул.
Не сразу. Сначала я ещё пыталась объяснить Торе, что мальчику нельзя давать тяжёлый отвар, пока он плохо глотает. Что воду надо кипятить. Что меха не возвращать. Что если губы снова начнут синеть — звать меня сразу, не после молитв, не после споров, не когда “боги решат”.
Тора слушала с лицом человека, который предпочёл бы затолкать меня обратно в ледяную бухту, но запоминала.
Это было уже кое-что.
Эйрик стоял рядом молча. На мне всё ещё был его плащ, тяжёлый, тёплый, пахнущий дымом, мокрой шерстью и железом. Я старалась не думать, что без него меня бы уже трясло от холода так, что зубы стучали бы на весь дом.
Потом он сказал:
— Увести её.
И всё.
Никакого спасибо. Никакого “ты спасла моего сына”. Никакого “простите, что чуть не утопили”.
Хотя, конечно, на последнее я особо не рассчитывала.
Верёвку на запястье держал уже не рыжебородый. Другой воин — моложе, широкоплечий, с пустым лицом. Он не грубил, но шёл так, будто ведёт опасного зверя.
— Я должна быть рядом, если ему станет хуже, — сказала я Эйрику.
Он повернул голову.
— Будешь рядом.
— За дверью с верёвкой?
— Живая.
Вот и весь разговор.
Меня провели мимо очага, мимо женщин, которые теперь смотрели не так, как ночью. Страха меньше не стало, но в нём появилась трещина. Они видели, что Хальвдан дышит. Видели мои руки на его лбу, воду, мокрую ткань, рассвет.
И всё равно отступали, когда я проходила.
Ведьма, которая спасла ребёнка, всё равно оставалась ведьмой.
На улице было серо и сыро. Рассвет только расползался над поселением, цепляясь за крыши и дым. Воздух после дома казался острым, чистым до боли. Я вдохнула — и закашлялась.
Меня отвели не далеко. К низкой пристройке у большого дома, где пахло старым сеном, кожей и холодной землёй. Внутри было темно. Щели в стенах пропускали ветер. В углу стояла лавка, на полу — грязная шкура, рядом пустое ведро.
Очень мило.
Почти палата интенсивной терапии.
Воин толкнул меня внутрь. Не сильно, но я всё равно пошатнулась. Ноги держали плохо. Всё тело после ночи стало ватным, чужим.
— Сидеть, — сказал он.
— А если Хальвдану станет хуже?
Он посмотрел на меня без выражения.
— Позовут.
Дверь закрылась.
Снаружи заскрипнул засов.
Я постояла посреди темноты, глядя на щели между досками.
Потом медленно села на лавку.
И только тогда меня накрыло.
Не красиво. Не драматично.
Просто руки начали трястись. Потом плечи. Потом зубы. Я прижала ладони к лицу, но не помогло. Внутри всё дрожало так, будто я всё ещё стояла у воды, и рыжебородый тянул меня вперёд.
Я спасла ребёнка.
Меня всё равно заперли.
Я не знала, где я.
Я не знала, кто такая Лив.
Я не знала, живо ли моё настоящее тело. Или оно лежит сейчас где-нибудь в разбитой машине, а мама звонит, звонит, звонит — и никто не берёт.
— Хватит, — сказала я себе шёпотом.
Голос прозвучал чужим.
Я подняла голову.
В пристройке было слишком темно, чтобы нормально рассмотреть себя, но у двери стояла старая медная миска с мутной водой. Наверное, для скота или для тех, кто не заслужил чистой чаши. Я потянулась к ней, поморщившись от боли в запястье.
Вода дрогнула.
В ней появилось лицо.
Не моё.
Худое. Бледное. Скулы острее, чем у меня. Глаза серо-зелёные, огромные от усталости и страха. На виске тёмный синяк. Губа разбита. Волосы длинные, спутанные, русые с рыжим отливом, совсем не мои тёмно-русые, которые я всегда собирала резинкой, чтобы не мешали на вызовах.
Я смотрела на неё.
Она смотрела на меня.
— Нет, — прошептала я.
Вода дрогнула от моего дыхания, лицо расплылось.
Я резко отшатнулась и ударилась спиной о стену.
Чужое тело.
Чужое лицо.
Чужое имя.
Лив.
Я посмотрела на руки. Вчера — нет, не вчера, в другой жизни — мои пальцы были короче. На правой руке маленький шрам от разбитой ампулы. Здесь его не было. Зато на запястьях — старые следы верёвок, не только свежие. На предплечье — бледный ожог, неровный, будто когда-то кожу прижгли железом или кипятком.
Мне стало дурно.
Я обхватила себя руками и стала дышать медленно. Как учили пациентов с паникой. Вдох. Выдох. Ещё раз.
Не помогало.
Тогда я сосредоточилась на фактах.
Факт первый: я жива.
Факт второй: меня зовут Варвара Соколова.
Факт третий: в этом мире меня считают Лив Торстейндоттир.
Факт четвёртый: ребёнок ярла жив благодаря мне.
Факт пятый: если я сейчас развалюсь, это никого не спасёт. Особенно меня.
За дверью послышались шаги.
Я замерла.
Засов скрипнул. В щель просунулись сначала руки с деревянной чашей, потом рыжеватая голова.
Девушка.
Совсем молодая. Лет восемнадцать. Невысокая, с веснушками и быстрыми глазами. Она проскользнула внутрь так тихо, будто всю жизнь училась быть незаметной.
— Вода, — сказала она.
Поставила чашу на пол и хотела тут же уйти.
— Подожди.
Она застыла.
— Как тебя зовут?
Девушка посмотрела на дверь, потом на меня.
— Аста.
Имя прозвучало осторожно, как украденная вещь.
— Аста, — повторила я. — Я не причиню тебе вреда.
Она хмыкнула. Очень тихо.
— Это обычно говорят те, кто может.
Умная.
— Ты служишь в доме?
— Я трэл.
Я уже слышала это слово. Поняла смысл — рабыня. Зависимая. Та, чьё слово почти ничего не стоит.
В груди неприятно сжалось.
— Ты можешь рассказать мне, кто такая Лив?
Аста посмотрела на меня так, будто я попросила её сунуть руку в огонь.
— Ты.
— Нет. Я не она.
— Тогда ты говоришь, как безумная.
— Возможно.
Она чуть наклонила голову. Быстрые глаза скользнули по моему лицу, по рукам, по верёвке.
— Лив тоже в последние дни говорила странно.
Я медленно выпрямилась.
— Что значит “в последние дни”?
Аста снова посмотрела на дверь.
— Мне нельзя говорить.
— Мне утром могли не дать дожить до этих разговоров. Так что давай считать, что правила уже немного испортились.
Уголок её губ дрогнул, но улыбкой это не стало.
Она присела на корточки у стены, не подходя близко.
— Лив Торстейндоттир. Дочь Торстейна.
— И?
— Торстейн предал Волчий дом.
Слова упали между нами тяжело.
— Как предал?
— Говорили, он показал врагам тропу через перевал. Из-за него погибли люди ярла. Его род наказали.
— Убили?
Аста молчала.
Этого хватило.
Я сглотнула.
— А Лив?
— Её оставили.
— Из милости?
Аста посмотрела на меня почти с жалостью.
— Здесь милость редко ходит одна. Чаще с верёвкой.
Я невольно опустила взгляд на своё запястье.
— Её держали в доме?
— То здесь, то у Торы. Иногда у скота. Иногда при женщинах. Она знала травы. Молчала. Много молчала.
Совсем не я.
— За что её хотели утопить?
Аста облизнула пересохшие губы.
— Сначала пала коза. Потом у ребёнка Эйнара пошла сыпь. Потом у колодца нашли кости с рунами. Хравн сказал, что это порча. А когда Хальвдан заболел…
— Решили, что виновата Лив.
— Его видели рядом с ней за день до жара.
— Он сам подходил?
— Не знаю.
Я прикрыла глаза.
Конечно. Ребёнок заболел — найдите ведьму. Очень удобно. Особенно когда ведьма уже есть, с плохой фамилией и мёртвым отцом-предателем.
— Лив пыталась оправдаться?
Аста вдруг стала ещё тише.
— Она говорила, что жена ярла умерла не так, как все думают.
Я открыла глаза.
— Жена?
— Рагнхильд. Мать Хальвдана.
В голове будто что-то щёлкнуло.
Хальвдан. Мёртвая мать. Лив. Обвинение. Болезнь.
— Что значит “не так”?
— Не знаю. Она сказала это Торе. Потом Гудрун. Потом хотела сказать ярлу. Но её схватили раньше.
— Кто?
Аста побледнела.
— Я не видела.
— Но знаешь?
Она резко поднялась.
— Я принесла воду.
— Аста.
— Я ничего не знаю.
Она подошла к двери и постучала. Снаружи засов не сразу, но сдвинулся. Перед уходом она всё-таки обернулась.
— Не говори, что спрашивала меня.
— Не скажу.
— И не говори больше, что ты не Лив.
— Почему?
Аста посмотрела мне прямо в глаза.
— Потому что если ты не Лив, значит, в её теле кто-то чужой. А это хуже ведьмы.
Дверь закрылась.
Я осталась одна.
Вода в чаше чуть дрожала. Я взяла её обеими руками и сделала глоток. Холодная. С привкусом дерева и дыма. Желудок сжался, но я заставила себя пить медленно. Потом отломила кусок чёрствой лепёшки, которую Аста оставила рядом с чашей. Я даже не заметила, когда она успела.
Еда была грубой, кислой, с песком на зубах.
Но это была еда.
Я ела и думала о Лив.
Тихая девушка. Дочь обвинённого предателя. Знала травы. Молчала. Потом заговорила о смерти жены ярла — и её повели к воде.
В этом мире совпадения пахли не судьбой.
Скорее кровью.
Я снова посмотрела на запястья. Чужие следы. Старые. Кто-то связывал Лив и раньше. Кто-то бил её. Кто-то заставил замолчать.
И теперь все эти долги висели на мне.
— Прекрасно, — прошептала я. — Просто прекрасно.
В углу пристройки что-то темнело под старой шкурой. Я заметила это только сейчас. Маленький кожаный мешочек. Наверное, мой? Или Лив.
Я осторожно потянулась.
Внутри были сухие травы, тонкая костяная игла, камешек с вырезанной руной и обрывок красной нити.
Как только я коснулась нити, мир исчез.
Снег.
Не тот серый, который лежал утром у дома. Другой — густой, ночной, липнущий к волосам.
Я бегу.
Нет.
Не я.
Чужое дыхание рвётся в горле. В руках что-то зажато — ткань, красная, мокрая. За спиной мужской голос:
— Отдай, Лив!
Боль в затылке.
Рука хватает за волосы.
Земля ударяет в лицо.
И чей-то шёпот прямо у уха:
— Не верь тому, кто говорит от имени богов.
Я очнулась на полу.
Чаша опрокинулась. Вода растеклась по доскам. Мешочек лежал передо мной, красная нить прилипла к пальцу.
Я дышала так, будто бежала на самом деле.
За дверью послышались тяжёлые шаги.
Я едва успела спрятать мешочек под край шкуры, когда засов отодвинули.
На пороге стоял Эйрик.
За его спиной — двое воинов. В полумраке пристройки он казался ещё выше. Плаща на нём уже не было. На поясе висел нож. Лицо — спокойное. Слишком спокойное для человека, чей сын всю ночь был между жизнью и смертью.
Он заметил опрокинутую чашу.
Потом мои мокрые пальцы.
Потом верёвку, впившуюся в кожу.
— Встать, — сказал он.
Я медленно поднялась. Ноги всё ещё дрожали.
— Хальвдан?
— Спит.
Я выдохнула раньше, чем успела остановить себя.
Эйрик это увидел.
— Ты рада?
— Я не люблю, когда дети умирают.
— Даже дети врагов?
— Дети не враги.
Он молчал несколько секунд.
Потом вошёл и закрыл дверь перед воинами.
Вот это мне не понравилось.
Совсем.
Я отступила на шаг, но стена была близко.
— Кто помогал тебе? — спросил Эйрик.
— В чём?
— В болезни моего сына.
Я уставилась на него.
— Вы серьёзно?
— Я всегда серьёзен.
— Я всю ночь пыталась его спасти.
— Возможно, чтобы скрыть то, что сделала до этого.
Усталость сгорела за секунду. Осталась злость.
— Вы либо глупый, либо очень хотите найти виноватую.
Его глаза стали холоднее.
— Осторожнее, Лив.
— Я не Лив.
— Тогда кто ты?
Я открыла рот.
И закрыла.
Что сказать?
Что я из другого времени? Что у вас тут IX век или что-то около того, а я из мира, где люди носят пластиковые бахилы, ругают Минздрав и ищут симптомы в интернете? Что утром меня собирались утопить, хотя вчера я парковалась у круглосуточной аптеки?
Он сочтёт меня безумной.
Или ведьмой.
Возможно, оба варианта одновременно.
— Варвара, — сказала я. — Моё имя Варвара Соколова.
Эйрик смотрел, не мигая.
— Чьего ты рода?
Я почти рассмеялась.
— Никакого, который здесь что-то значит.
— Откуда пришла?
— Издалека.
— Кто послал тебя?
— Никто.
— Ложь.
— Правда.
Он сделал шаг ближе.
— В моём доме болеет сын. Перед этим у колодца видят женщину, которую уже обвиняли в порче. Она отрицает имя. Говорит словами, которых не знает ни одна женщина моего фьорда. Спасает мальчика так, как не умеет даже Тора. И хочет, чтобы я поверил: она просто упала с неба?
Я подумала.
— Если выбирать между небом и морем, то давайте не морем. Мне сегодня хватило.
Он не оценил.
— Ты смеёшься?
— Нет. Я пытаюсь не орать.
Эйрик вдруг схватил меня за связанную руку и повернул запястье. Я зашипела от боли.
— Эти следы были на тебе до сегодняшнего дня.
— Я знаю.
— Кто тебя связывал?
— Я не помню.
Это было почти правдой.
— Кто бил?
— Не помню.
— Кто дал тебе руны?
Мешочек под шкурой будто стал тяжелее.
Я промолчала.
Эйрик заметил паузу.
Конечно заметил.
Он наклонился, поднял край шкуры и достал мешочек.
Сердце ухнуло.
Он развязал его, высыпал на ладонь травы, костяную иглу, камешек с руной, красную нить.
При виде нити его лицо едва заметно изменилось.
Так мало, что другой бы не заметил.
Я заметила.
— Что это? — спросила я.
Он сжал пальцы.
— Это я должен спросить у тебя.
— Я нашла его здесь.
— Это принадлежало Лив.
— Значит, спрашивайте Лив.
— Я спрашиваю.
Мы смотрели друг на друга.
Он видел перед собой её лицо. Её руки. Её следы. Её имя.
А я была внутри, как незваный гость в чужом доме, где все комнаты заперты, но за каждой слышны шаги.
— Я не она, — сказала я тише. — Хотите верьте, хотите нет. Я не знаю ваших колодцев, ваших богов, ваших врагов. Я не знаю, почему оказалась в этом теле. Я не знаю, жива ли там, откуда пришла. Но я знаю одно: ваш сын был бы мёртв, если бы я хотела ему смерти.
Эйрик долго молчал.
Потом убрал мешочек себе за пояс.
— Пока он жив, живёшь и ты.
— А потом?
— Потом узнаем, кто ты.
Он открыл дверь.
Свет ударил в глаза. За порогом стояли воины.
Уходя, Эйрик остановился и, не оборачиваясь, сказал:
— Если вспомнишь, кто дал тебе красную нить, позовёшь стражу.
— Почему?
Он всё-таки повернул голову.
— Потому что за эту нить уже умирали.
Дверь закрылась.
Засов встал на место.
Я медленно опустилась на лавку.
Красная нить.
Рагнхильд.
Лив.
Хальвдан.
Хравн.
“Не верь тому, кто говорит от имени богов”.
Я прижала ладони к лицу и впервые за всё утро подумала не о том, как выбраться.
А о том, что, возможно, если я выберусь слишком рано, умрёт не только мальчик.
Глава 5. Хлеб от наследника
После ухода Эйрика в пристройке стало ещё холоднее.
Не потому, что он унёс с собой тепло. Нет. Просто вместе с ним ушло то странное напряжение, на котором я держалась. Пока он стоял передо мной, пока задавал вопросы, пока смотрел так, будто хотел разрезать меня взглядом и вытащить правду прямо из костей, я могла злиться.
А злость грела.
Теперь остались только сырой воздух, мокрый пол и пустое место под шкурой, где лежал мешочек Лив.
Эйрик забрал его.
Травы, костяную иглу, камешек с руной, красную нить.
И вместе с ними — единственную вещь, которая могла объяснить, почему при касании к старой нитке я вдруг увидела снег, кровь и чужой страх.
Я потерла запястья. Верёвка уже не резала так сильно, но кожа горела. Под пальцами чувствовались свежие ссадины и старые рубцы. Эти руки много помнили. Больше, чем я.
— Лив Торстейндоттир, — прошептала я.
Имя прозвучало в темноте чужим и липким.
Я не хотела быть Лив.
Но все здесь видели только её.
Её лицо. Её вину. Её прошлое. Её красную нить.
Может, где-то настоящая Лив ещё была? Внутри? В этих вспышках? В чужих снах, которые лезли в мою голову? Или я заняла её место окончательно, как вор, который проснулся в чужом доме и уже держит в руках чужой ключ?
Я закрыла глаза.
Нет.
Так нельзя.
Если я начну думать об этом сейчас, сойду с ума. А сумасшедших в этом мире, кажется, тоже топят. Или жгут. Или отдают богам — смотря какое настроение у старика в костяных побрякушках.
За дверью послышался тихий шорох.
Я сразу выпрямилась.
— Аста?
Ответа не было.